Академическое воспитание

День отчетного концерта надвигался с упорством маньяка, но все же смог прийти для меня неожиданно. С самого утра меня била нервная дрожь, которая усиливалась с каждой минутой перед любым выступлением и заканчивалась после нескольких взятых мной нот. Полдня я просидел, прячась между шкафом и окном в одном из классов. В коридоре бегали выступающие, слышался гомон. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то распевался. Я отчаянно им завидовал. Тем, кто может за маской веселья или пустой болтовней спрятать волнение, тем, кому есть с кем это волнение разделить. Я же если начинал волноваться, то не мог остановиться и накручивал себя до такой степени, что еле мог ходить от нервной дрожи. То и дело в место моего убежища заходили преподаватели, а один раз – даже ректор, спрашивая, не нужно ли мне прорепетировать на сцене или не хочу ли я забрать себе класс рядом с входом за кулисы. На все я отвечал отказом, мечтая то о том, чтобы меня оставили в покое, то – чтобы отвлекли от переживаний. За час до концерта вбежала Мария Петровна, гневно сверкая глазами и спрашивая, почему я до сих пор не переоделся. Я не знал ответа на этот вопрос, поэтому, не став придумывать оправданий, открыл шкаф и достал заранее подготовленную одежду. Преподавательница немного успокоилась и вышла, а я запер дверь и начал переодеваться. Для того, чтобы правильно надеть костюм девятнадцатого века, нужна как минимум пара тренировок, хотя я вообще не совсем понимал, для чего это нужно на отчетный концерт. Ладно бы мы пели какую-нибудь оперу – тогда бы это еще можно было понять. Но я был не тем, кто бы стал спорить по этому поводу с администрацией консерватории, тем более что меня всегда манили всякие исторические штуки. Первым делом я надел бежевые кюлоты*, застегивающиеся на пуговки под коленями, и белые шелковые чулки, а затем обулся в коричневые туфли на невысоком каблуке, не совсем аутентичные, но вполне похожие на обувь девятнадцатого века. Стащив свитер, я надел вместо него белоснежную рубашку из тонкого льна с разрезом, шелковый бежевый вестон**, а сверху – аби*** из тонкой красной шерсти. Подойдя к зеркалу, я завязал волосы лентой в низкий хвост, создающий впечатление, что они длиннее, чем есть на самом деле. Осмотрев себя со всех сторон, я посмотрел на часы – до концерта оставалось пятнадцать минут. - Ой-ой! – я схватил ноты (как будто они могли меня спасти от волнения) и поспешил за кулисы. Как только я вошел в закулисное помещение, на меня обрушилась какофония звуков и шума. Большинство певцов распевались, другие хаотично бегали, что-то теряли, что-то искали, о чем-то спрашивали. Двое преподавателей, включая моего, давали наставления своим ученикам. Я пошел в дальний угол и отвернулся к стене, настраиваясь на долгое ожидание своей очереди на сцену. В зеркало я увидел Иону в голубом атласном платье, появившуюся в дверном проеме. Она встретилась со мной взглядом в зеркале и направилась в мою сторону. Я обернулся и инстинктивно отпрянул, ожидая очередной подлянки, но она заметила преподавателей и сменила выражение лица на радостно-восхищенное. - Димочка! – нарочито громко воскликнула она, подбегая ко мне и беря меня за плечи, заставляя смотреть на нее. – Ты такой миленький в этом костюмчике! Хочу пожелать тебе удачи! Она чмокнула воздух возле моей левой щеки, обдавая меня запахом цветочных духов, а потом возле правой, с той стороны, которая не была видна преподавателям. Она задержалась в этом положении и прошипела мне на ухо: - Надеюсь, ты не попадешь ни в одну ноту, сучка! – она резко отстранилась со своей мерзко-добродушной улыбочкой и, помахав мне на прощанье, направилась в сторону других вокалисток. Я глубоко вздохнул, опасаясь, что эта встреча выбила меня из колеи. Переведя взгляд на преподавателей, я заметил, что Мария Петровна пристально вглядывается в мое лицо, словно спрашивая, все ли в порядке. Я нехотя улыбнулся и кивнул. Не стану я жаловаться на то, что меня обижает девчонка. По всей видимости, Иона добилась своего: теперь я чувствовал себя не в своей тарелке. Мне вдруг показалось, что уже давно надо было сдаться и все бросить, поступить на филологический и прожить жизнь спокойно. - Дима, с тобой все в порядке? – Мария Петровна все же подошла ко мне и ласково потрепала по волосам. – Уже все рассаживаются по местам. Там полный зал, ты должен показать себя с наилучшей стороны. - Но ко мне никто не пришел, теть Маш, - я вдруг почувствовал, что сейчас разревусь, но она развернула меня к себе и заставила посмотреть ей в глаза. - Я тобой горжусь, Дима! – я знаю, она хотела обнять меня, но здесь делать этого точно не стоило, поэтому она просто улыбнулась мне ободряюще и, напоследок еще раз проведя рукой по моим волосам, пошла к выходу в зал. Да, дело было не только в ненависти моих одногруппников, но и в том, что и дома я не был никому нужен. Моя мать и мой отчим, в чьем доме я жил, большую часть своей жизни пили, а меньшую – спали, и вряд ли мама даже догадывалась, что у меня сегодня отчетный концерт. Что особенно больно, учитывая, что я начал петь ради нее. Тогда еще отец был с нами, а мама была примой оперного театра. Я хотел быть похожим на нее, хотел, чтобы она мной гордилась, чтобы любила меня больше всех. Но оказалось, что больше всех она любила моего отца, а когда он один раз ушел из дома и пропал без вести, начала искать его как сумасшедшая, забыв обо мне, а еще через год, поняв, что ее поиски не увенчаются успехом, начала пить. Мне тогда было 14, и я не умел ничего, кроме как петь. Маме стало безразлично мое будущее, и тогда тетя Маша, мамина подруга по консерватории, взялась за мое воспитание. Если бы не она, я бы сейчас, скорее всего, разносил еду в какой-нибудь забегаловке. А с будущим моим отчимом мама познакомилась в пьяном угаре, когда нас собирались выселять за долги из нашей квартиры. Тогда мы переехали к нему, и с тех пор время от времени он все порывался сделать из меня настоящего мужика. Что это значило, мне, слава Богу, так и не довелось понять, потому что я вовремя сбегал, а пьяный отчим уже через минуту обо всем забывал. Так вот и получилось, что не было у меня ни друзей, ни семьи – никого, кто мог бы прийти на мое выступление, и, честно говоря, за то, чтобы у меня это все было, я бы, не задумываясь, отдал свой голос. В зале включили микрофон, и ведущий начал вступительную речь, за которой последовало объявление первого участника. Я присел на стул в ожидании и старался не допускать нервных движений и уничтожающих смелость мыслей. Сначала выступали второкурсники, потом пришла очередь моего курса. Один за другим участники выходили на сцену, а я сидел, уставившись в пол перед собой, то и дело дуя на влажные ладони. Почему-то это помогало мне успокоиться и прийти в себя. - Домбровский, ты следующий, - ко мне подошел помощник ведущего и указал на выход из-за кулис. Я медленно встал и на ватных ногах направился туда, где располагался тяжелый бархатный занавес, собранный на время концерта. Став рядом с другими исполнителями, я, спасаясь от волнения, разглядывал их: они были сейчас совсем не такие, как обычно – вокалисты полны предрассудков и вряд ли бы стали делать гадости прямо перед выходом на сцену, боясь всевидящей кармы. Музыка прекратилась, раздались жидкие аплодисменты, и вновь зазвучал голос ведущего, объявляющий мой выход: - Домбровский Дмитрий, третий курс, академическое отделение. Ария Альмирены из оперы «Ринальдо», Георг Фридрих Гендель. На почти не гнущихся ногах я вышел на сцену и в который раз возблагодарил Бога за софиты: их свет в первые секунды ослеплял настолько, что было совершенно непонятно, сколько людей в зале: может быть, сотня, а может, всего пара человек. Именно ослепительный свет позволял мне усмирить свой дрожащий от волнения голос и попасть в первую ноту. Прозвучало вступление, я вдохнул воздух, чувствуя, как диафрагма опускается под его давлением и начал петь… Часть первая, мажорная. Lascia ch’io pianga mia cruda sorte E che sospiri la liberta... Эта прекрасная ария проживалась мной так, как будто была написана для меня и обо мне. «Дай мне поплакать о моей жестокой судьбе…» Я снова и снова открывал свои чувства, голосом и словами, но никто не понимал, что для меня это не просто красивые звуки. Это – я. Всеми ненавидимый, ставший объектом для жестокости моих предполагаемых друзей. Любимый кем-то за мой голос и никем – за то, что это просто я. Милый мальчик с внешностью куклы, но с душой – человека! Часть вторая, минорная. Il duolo infranga queste ritorte De miei martiri sol per pieta... Прижимаю ладони к груди и склоняю голову, зная, что сейчас похож на опечаленного ангела, особенно когда софиты золотят мои волосы, а фигура из-за игры света и тени выглядит еще более хрупкой, чем обычно. Глаза постепенно привыкают к яркости прожектора, и я могу различить фигуры в зале – действительно, в зале аншлаг, но теперь это не может меня смутить: когда берешь первую ноту и слышишь, что голос тебе повинуется, ты уже не можешь остановиться – это похоже на то, как если бросить снежный ком с горы: он не остановится посреди склона, не достигнув подножия, он будет набирать силу и скорость, не теряя ни одно из своих качеств. Часть третья, da capo. Lascia ch’io pianga mia cruda sorte E che sospiri la liberta... Делаю шаг вперед, выходя из света софитов, чтобы видеть лица тех, кто сидит в зале. Все взгляды устремлены на меня. Преподаватели сидят в первом ряду и, замерев, ждут кульминации. Но мне нужно только одно лицо, и я нахожу его. Максим сидит в седьмом ряду, не отрывая от меня взгляда. E che sospiri E che sospiri La liberta. И я улыбаюсь ему уголками губ – знай, это для тебя. Только для тебя минута моего триумфа – каденция. Lascia ch’io pianga mia cruda sorte E che sospiri la li-i-i... На вторую долю музыка замолкает, давая пространство моей импровизации. В полной тишине мой голос взлетает на соль диез второй октавы, спустя несколько мгновений спускается на два тона до ми, а потом устремляется вновь выше, к самому си второй октавы. Секунда, две, три… Четыре, пять, шесть… Семь секунд – и под два последних аккорда оркестра я вывожу завершающие звуки и заканчиваю на ми на mezzoforte. …i-iberta! Зал взрывается аплодисментами, комиссия в первом ряду о чем-то возбужденно спорит, а я смотрю прямо на своего демона, в чьих глазах вижу сейчас пламя самых глубин ада, готовое сжечь меня дотла. Или, возможно, мне это все только чудится, но, так или иначе, он неотрывно смотрит на меня, пока я не склоняю голову в поклоне и, так же не поднимая глаз, ухожу со сцены. *** Мария Петровна догнала меня в коридоре, где я устало привалился к стене. - Дима, куда ты убежал? – она поманила меня к себе. Концерт уже закончился, и все мало-по-малу начали выходить в коридор. – Идем, комиссия хочет с тобой поговорить. - О чем? – я пошел с ней в зрительный зал, где ждали незнакомые мне люди в даже на вид дорогой одежде. - Здравствуйте, - я поздоровался и даже улыбнулся, хотя хотелось послать всех, найти Максима и заставить его трахнуть меня. Никогда не думал, что нервы перед выступлением выльются в настолько сильное возбуждение. Члены комиссии наперебой хвалили меня, мой голос и мое исполнение, а преподаватели улыбались так, будто каждый из них лично научил меня петь. Я тоже улыбался, и от всего этого лицемерия сводило скулы – казалось, что я даже во сне сегодня ночью не смогу перестать фальшиво улыбаться. Вскоре мне удалось улизнуть благодаря Марии Петровне – она сказала, что мне еще обязательно надо закончить свои дела, и отправила меня восвояси, чему я был несказанно рад. Поднявшись на третий этаж, где находились кабинеты, в одном из которых я переодевался, и где после концертов обычно никого не бывает, я остановился в одном из коридоров и уткнулся лбом в холодную стену. Закрыв глаза, я почувствовал себя куда лучше – тишина успокаивала мои расшатанные нервы, а холод приводил в чувство. Я услышал шаги слишком поздно, когда они уже пересекли черту моей зоны комфорта. Я обернулся и тут же оказался прижатым к стене ни кем иным, как самим героем моих мечтаний Максимом Слуцким. Он выглядел сногсшибательно в классическом стиле: черные брюки с ровными стрелками, иссиня-черная рубашка и темно-серый жилет. Сейчас он мог бы сниматься в рекламе какого-нибудь мужского парфюма или дорогущих часов. Вместо этого он навис надо мной, отсекая пути к отступлению. - Твой голос – это просто нечто! – хрипло произнес он, кладя теплую ладонь мне на живот и поднимая выше по моей груди до самой шеи, вызывая толпу мурашек. – Как это у тебя получается? Он обхватил мою шею ладонью, поглаживая пальцами нежную кожу и продолжая смотреть на меня в упор потемневшими глазами, и в его взгляде я читал заинтересованность. Мне вдруг показалось, что сейчас на его пальцах отрастут когти, и он вырвет мне глотку, просто чтобы посмотреть, откуда же взялись те ноты, которые я смог сегодня взять. Но мои опасения остались только в моем воспаленном воображении. - Твои губы же умеют не только петь, правда? – он наклонился к моему лицу, а я впал в состояния эйфории, когда не мог понять, чего мне хочется больше: сбежать отсюда через окно или упасть на колени и умолять взять меня прямо здесь. Между нашими губами оставалось не больше пары миллиметров, и я готов был кончить в ту же секунду, когда они бы соприкоснулись, но был спасен от столь постыдной участи. - Что здесь происходит? – раздался позади Максима ледяной голос Марии Петровны. Надо отдать должное Слуцкому: из нас двоих дернулся только я, отчего больно приложился затылком о стену. Максим же спокойно отошел на шаг и повернулся к преподавательнице. - Поздравляю Диму с успешным выступлением, - в конкурсе самых обворожительных фальшивых улыбок он занял бы первое место, оставив далеко позади и Иону, и комиссию, и преподавателей во главе с ректором. – Еще увидимся… Он напоследок окинул меня пристальным взглядом и, пройдя мимо преподавательницы, вышел в другой коридор. - Всего хорошего, Мария Петровна! Когда дверь закрылась, она все еще смотрела на меня, нахмурившись и явно чего-то от меня ожидая, но, очевидно, я выглядел настолько жалко, что черты ее лица смягчились и она вздохнула, покачав головой в ответ на свои мысли. - Переодевайся и иди домой, Дима, - она отвернулась и последовала вслед за Максимом. Когда и ее шаги стихли, я ввалился в кабинет и прижался спиной к двери. Господи, ну почему она пришла так не вовремя? ______________________________ *Кюлоты – узкие штаны длиной до или ниже колена. **Вестон – жилет. ***Аби – приталенная одежда с полами до колен, носившаяся нараспашку.