Академическое воспитание

Вечером я сидел дома с моим старым ноутом, запершись в своей комнате, и залипал в соцсеть. Я нашел страницу Максима и смотрел его фотографии, где он практически никогда не был один, за исключением профессиональных студийных фотосетов, от которых у меня начиналось неконтролируемое слюноотделение. На других фотографиях он всегда был с другими людьми: с одногруппниками на парах, на репетициях и выступлениях с группой, с какими-то девчонками и парнями, которых я ни разу не видел. Наверное, я за всю свою жизнь даже не познакомился с таким количеством людей, как увидел сегодня на фотографиях Максима. У меня же на аватарке был вид с Нотр-Дам де Пари. С горгульей на переднем плане. Макс был в сети с телефона. Наверняка, как раз сейчас они все веселились вместе, в кино или в ресторане. Возможно, даже смеялись надо мной. Кто мог гарантировать, что Максим не рассказывал им все детали нашей с ним сегодняшней встречи? Я захлопнул ноутбук и лег в постель, приняв решение не идти завтра в консерваторию. Перед концертом в филармонии мне нужно было успокоиться и заставить себя перестать нервничать, а встреча с Ионой или еще какие-нибудь неприятные новости могли выбить меня из колеи. На следующий день я занимался тем, что играл на пианино, пытался медитировать и тупо пялился на ноты „Ave Maria“ – хорошо, что отчим был на работе, иначе точно бы пристал ко мне с оскорблениями или нотациями о том, что моя музыка никому не нужна, а вместо этого пора идти работать на завод и зарабатывать реальные деньги, как уже делал он в моем возрасте. Я засунул ноут на верхнюю полку своего шкафа и стойко игнорировал его весь день, не давая себе возможности снова предаться рефлексии. Так что наутро, шестнадцатого февраля, я был более или менее готов к выступлению. Я приехал в филармонию в четыре часа дня, чтобы иметь возможность порепетировать под аккомпанемент органа. Меня встретила концертмейстер и познакомила с органистом, который согласился с удовольствием мне помочь. Все остальное время до концерта меня поили чаем и расспрашивали, откуда у меня такой голос, а я в сотый раз объяснял, что девяносто процентов моего контратенора – это результат изнурительных тренировок и работы над собой. За полчаса до концерта приехали остальные два вокалиста, которые пели передо мной, поэтому меня проводили на балкон, который был свободен от посетителей, чтобы я мог там провести время до моего выхода. Начался концерт, и я заслушался. Мне нечасто приходилось бывать на концертах, чаще я слушал пение где-то на ютубе или на записях, которые нам давали в консерватории. Пение сокурсников, конечно же, было не в счет, потому как вокал профессионала кардинально отличается от вокала студента, которому обычно недостает глубины, силы или выразительности. На балконе появилась концертмейстер и позвала меня переодеваться. Я пошел с ней в одно из помещений филармонии и, получив наставления, приступил к делу. Белые зауженные брюки и белая рубашка – по мне, это не очень-то классический вид, но так мне сказали одеться. Я завязал волосы как обычно и зашел в закулисное помещение, где был выход на сцену. Там уже стояли концертмейстер и еще какая-то женщина, видимо, работающая здесь. - Нет, так не пойдет! – воскликнула концертмейстер, завидев меня. – Надо это убрать. Она подошла и стянула резинку с моих волос, поправив их так, как ей показалось красивым. - Вот так лучше, - она, наконец, улыбнулась. – Так ты похож на ангелочка. Скорее на падшего ангела, подумал я, против воли вспоминая твердый член Максима, вбивающийся в мое тело. Я глубоко вздохнул и закрыл лицо руками, пытаясь выровнять дыхание. Концертмейстер по-своему расценила мое поведение. - Не волнуйся, - она ободряюще потрепала меня по плечу. – Я слышала, как ты поешь. Ты произведешь настоящий фурор, вот увидишь! Я убрал руки от лица и улыбнулся ей. Прозвучали заключительные ноты произведения, и раздались аплодисменты. - Я объявляю тебя, - концертмейстер дождалась ухода предыдущей вокалистки со сцены и вышла сама. – Дамы и господа, в завершение нашего вечера “Ave Maria” Баха-Гуно в исполнении обладателя редчайшего контратенора Дмитрия Домбровского! В зале раздались приветственные аплодисменты. Концертмейстер вернулась и подошла ко мне. - Твой выход! – произнесла она, но, видя, что я не двигаюсь с места, силой вытолкнула меня на сцену. Я в очередной раз поразился, какой силой обладают женщины, когда им что-то действительно нужно. Я вышел на сцену и остановился возле пюпитра – просто не знал, где мне встать. Я вдруг разозлился: какого хрена я должен стоять за стойкой для нот, если я и так помню, что и когда мне петь? Рояль с его плавными формами и выемкой в корпусе показался мне просто идеально созданным для пения, в отличие от дурацкого органа, который находился в трех метрах от меня, оставляя меня на сцене одного, наедине с залом, замечающим любой изъян в моем облике и моем голосе. Органист (скотина такая!) вдруг начал играть вступление, и я готов был схватить пюпитр и опустить на голову злосчастного музыканта, лишь бы выиграть себе еще немного времени перед моментом Х. Четыре такта прошли очень быстро, и органист замедлился перед моим вступлением. Я открыл рот и набрал воздух в легкие. Софиты светили недостаточно ярко, и я видел лица, которые, казалось, были готовы разорвать меня в клочья за одну лишь ошибку. Пауза затягивалась, я чувствовал, что сейчас решается моя судьба: или все, или ничего. Я закрыл глаза. Это всего лишь ми. Ave Maria… Вопреки моим страхам, си получилось чистым, а «р» - раскатистым итальянским, как я любил. Органист продолжил играть, а я – петь, забывая о слушателях в зрительном зале и окунаясь с головой в молитву Деве Марии. Мелодия становилась все напряженней с каждой нотой, подбираясь к кульминации. …Ora pro nobis, Nobis peccatoribus… «Молись за нас, потому что мы грешны» Я – так точно грешен. Но разве любовь – это грех? А разве может быть любовь у мужчины к другому мужчине? И бывает ли так, что один любит, а другой – нет? Или в таком случае это и не любовь вовсе? Пришел черед кульминации – ми третьей октавы. Я воздел руки к небу, подняв взгляд наверх. …nunc et in hora… Я слышал восторженный шепот, прокатившийся по залу, когда мой чистый голос отразился от стен филармонии на самой верхней ноте. …in hora mortis nostrae… А потом на piano: …Amen… Я сложил руки в молитвенном жесте на груди и опустил голову. …Amen… Как только мой голос перестал звучать, зал разразился аплодисментами. Люди поднимались, чтоб рукоплескать мне стоя, а некоторые уже спешили к сцене с цветами. - Дмитрий Домбровский! – оказывается, на сцене рядом со мной уже стояла концертмейтер. – Иди цветы возьми, - прошептала она мне одними губами, кивая на зрительный зал, и я пошел к краю сцены, улавливая за спиной ее усталый голос. – Всему-то их учить надо… Я наклонялся и принимал из рук благодарных слушателей букеты приятно пахнущих цветов и их поздравления с успешным выступлением. Они смотрели на меня так, как будто увидели настоящего ангела или прикоснулись к чему-то сверхъестественному, и не понимали, что я точно такой же как они, а может быть и гораздо хуже – быть может, среди них есть те, кто каждый день спасает жизни, рискуя своей, а я… я всего лишь певец. Я взял в руки букет темно-красных роз, вдыхая их насыщенный аромат, и в очередной раз улыбнулся в знак благодарности. - Ты был великолепен, - произнес до боли знакомый голос. Я резко перевел взгляд на его обладателя и застыл, глядя на него, словно видел в первый раз в жизни. - Ничего красивее я в жизни не слышал, - произнес Максим, и в этот раз в его взгляде не было обычной похоти – его глаза были ярко-карие, и они смотрели только на меня. - Ты пришел, - прошептал я. В глазах предательски защипало, и я, прижав к себе все цветы, сделал шаг назад. Он смотрел на меня, и я не выдержал – отвернулся и быстрым шагом направился вон со сцены. Пробежав мимо ошарашенных работников, я влетел в помещение, в котором переодевался – там никого не было. Бросив цветы на стол, я сполз по стене. Он пришел ко мне… По моим щекам текли слезы, и я громко зарыдал, сам не понимая себя. В первый раз за пять лет кто-то пришел на мое выступление, просто потому что захотел. Ни мать, ни друзья, ни преподаватели – никого здесь не было. А он пришел ради меня… И подарил мне цветы. Я понял, что прижимаю к себе букет роз – темно-красного цвета, тягучего, как наши отношения: трясина, из которой ни выбраться, ни спастись. Я понемногу успокоился и затих, глядя в противоположную стену. Если просто тот факт, что он пришел ко мне на выступление, вводит меня в состояние, близко к помешательству, то что же будет, если это все ложь? Если все это подстроено, чтобы посмеяться надо мной… Я не знал ответа на этот вопрос. Да если бы даже и знал, ничего не мог бы поделать – я погряз в этих чувствах и даже если бы был уверен, что они убьют меня, все равно бы не стал ничего менять. В дверь тактично постучали. Я быстро поднялся со стола, вытирая слезы и все еще прижимая к груди букет. - Дима, ты в порядке? – вошла концертмейстер и сейчас смотрела на меня с беспокойством. - Да, - я попытался улыбнуться. – Просто слишком переволновался… - Ясно, - сказала она таким тоном, как будто ни на секунду мне не поверила. А еще в ее глазах промелькнул хитрый огонек. – Тебя там друг ждет. - Друг? – покраснел я. – Где? - В фойе. Делает вид, что ему очень интересен выключенный телефон. Я улыбнулся, а в душе разлилось тепло. Он пришел, подарил мне цветы, а теперь ждет, пока я закончу. - Я сейчас переоденусь и выйду. Спасибо. Она кивнула и оставила меня одного. Я переоделся в рекордные сроки, запихнул вещи в сумку и взял подаренные мне цветы. Через пару минут, после того, как попрощался со всеми, я вышел в фойе. Максим сидел на скамейке в обычной своей расслабленной позе, положив одну ногу на другую, и втыкал в телефон. Еще не все слушатели разошлись, и, завидев меня, начали шептаться, а девушки – стрелять глазками. Макс поднял на меня взгляд, и его губы расплылись в улыбке. Он встал со скамейки, когда я подошел к нему. Он выглядел немного взволнованным, особенно когда посмотрел на мое заплаканное лицо. - Ты плакал? – он пристально посмотрел на меня, пытаясь найти на моем лице ответ на свой вопрос. - Все хорошо, правда, - я улыбнулся. Теперь-то точно все хорошо. – Давай уйдем отсюда. - Я на машине, - он улыбнулся и подтолкнул меня к двери, взглядом усмиряя всех любопытствующих, открыл передо мной двери и выпустил на улицу, выходя следом. - Не знал, что у тебя есть машина, - я увидел довольно дорогой, насколько я мог судить, автомобиль, когда Максим нажал на разблокировку сигнализации. - Мамина, - объяснил он. – Я беру ее, когда мне нужно. Например, сегодня был уверен, что ты повезешь домой целый цветочный магазин. Клади на заднее сиденье. Он открыл заднюю дверь, и я, став коленом на сиденье, влез внутрь, чтобы оставить цветы. На задницу с громким шлепком опустилась ладонь, и я, дернувшись, врезался головой в потолок. - Блядь! – выругался я, вылезая из машины, и накинулся на Макса. – Ты что творишь? Тут же люди! - Ну, а что? – он скорчил невинное лицо. – Пусть не распускают на тебя свои слюни. А ругаться такому хорошему мальчику, как ты, наверняка мама запрещает. Академическое воспитание, как-никак. Я ткнул его пальцем под ребра. - Тебе надо было на клоуна учиться, - он рассмеялся, глядя на мое раскрасневшееся лицо. - Садись, а то замерзнешь, - он открыл переднюю дверцу и, когда я сел, закрыл ее за мной. Когда он и сам забрался в салон и завел машину, я откинулся на спинку сиденья и улыбнулся, потому что это было так обычно, и от этого так щемяще-нежно – как будто мы пара, которая пробыла вместе уже долгие годы. – Адрес скажешь? Я назвал адрес, и мы тронулись с места. Мы ехали в тишине, думая каждый о своем, и через небольшой промежуток времени остановились у моего подъезда. - Может, хочешь выпить чего-нибудь со мной? – Максим повернулся ко мне и положил руку на спинку моего кресла. - Нет, - ответил я и тут же поспешно добавил, увидев его вытянувшееся лицо: - Завтра мне петь на зачетной контрольной, так что сегодня я не могу. Он вздохнул и пальцами заправил волосы мне за ухо. - Ты такой правильный. Нельзя так постоянно. Мы живем всего один раз – надо делать то, что хочешь. Он был так близко – всего сантиметров двадцать между нами, и мои мозги отказали, как и всегда в его присутствии. - Хочу, чтобы это никогда не заканчивалось, - прошептал я, глядя ему в глаза, и он склонился ко мне, улыбаясь. - Значит, не закончится, - еле слышно произнес он мне в губы и поцеловал. Я закрыл глаза. Его губы были нежными и чувственными, прикасаясь ко мне, как к чему-то хрупкому и чистому; я открыл рот, впуская его язык, который в этот раз сплелся с моим, лаская и вознося на вершину нежности и блаженства. Вдруг он оторвался от меня и отвернулся, уставляясь на дверь подъезда сквозь лобовое стекло. Я застыл, не понимая, почему он внезапно так переменился. - Максим, что случилось? – я дотронулся до его плеча, отчего он вздрогнул. – Я что-то не то сделал? Он тяжело вздохнул и прикрыл глаза. - Если ты хочешь выйти из этой машины раньше, чем через три часа, советую сделать это прямо сейчас. Иначе я за себя не ручаюсь, - он повернулся ко мне лицом, одаривая меня взглядом, от которого меня самого бросило в жар. Я нащупал ручку двери, открыл ее с третьего раза дрожащими пальцами и выскочил на морозный воздух. - Совсем дурак, - буркнул я, захлопывая с силой дверь. – Постоянно одно на уме. Справедливости ради, у меня на уме было то же самое, и больше всего бы я хотел провести с ним эту ночь, а может и не только эту, но я знал, что чем больше я буду ему отдавать, тем быстрее наскучу. Да и, по правде говоря, мне хотелось по-настоящему отдохнуть. Максим вылез из машины, достал мои цветы с заднего сиденья и вручил их мне. - Еще раз поздравляю с дебютом, - он улыбался как ни в чем не бывало. – Провести тебя до квартиры? - Нет, спасибо, - меньше всего я хотел, чтобы он видел мою мать, или мою квартиру, или, не дай Бог, моего отчима. – Спасибо, что подвез. - Увидимся завтра, - сказал он и поцеловал меня легко в губы, тут же отстранившись, и от этого, казалось бы, незначительного действия, мне стало тепло на душе. - Да, - кивнул я, улыбаясь, и зашел в подъезд. Поднявшись в свою квартиру, я с удовольствием обнаружил, что отчима не было дома – это значило, что он остался у одного из своих многочисленных дружков до утра, и мне можно было спокойно отдохнуть. Мать что-то делала в зале, который был проходной комнатой, я прошел мимо нее и зашел к себе. Положил цветы на кровать и начал искать то, во что можно было их поставить. - Откуда цветы? – спросила мама, останавливаясь в дверях. - Я сегодня пел в филармонии. «Авэ Марию» Гуно, - ответил я, не глядя на нее. Она прошла в комнату и села на мою кровать, пока я расставлял цветы в вазы. - Почему ты не сказал мне? Во мне поднялась буря эмоций. Какое право она имела требовать того, чтобы я ей об этом говорил? - Ты не спрашивала. Она не обиделась на мое явное хамство. - Следующий раз обязательно скажи. Я приду, - произнесла она, как мне показалось, с отчаянием в голосе. Я застыл спиной к ней, прижимая к себе цветы и гипнотизируя стену. - Думаю, не стоит, - наконец, выдавил я и услышал, как она со вздохом поднимается с кровати и идет к двери. Когда дверь скрипнула, открываясь, я почувствовал облегчение. - И все равно, я очень тобой горжусь, - сказала она и только тогда закрыла за собой дверь.