Серые лебеди

      Он вертит в руках яблоко и смотрит на отца. На красной кожице виднеются следы зубов, сбоку не хватает куска — а откушенное не темнеет, застывая на срезе белой сочащейся плотью. Ему холодно. Впервые в жизни — холодно. — Атто, ты совсем с ума сошел? — тихо спрашивает он, глядя, как медленно уплывают вдаль берега. — Мы же думали, что ты… — Что — я? Ушел, бросив все, в Чертоги, наслаждаться там вечным покоем? — Фингон меряет палубу шагами. — Или что я оставлю здесь Умбарто? Эленвэ? Или… кого-то еще?       Еще шаг. Поворот. Вдоль отполированных ногами досок, которые здесь, на самом верху, выложены фигурными узорами. — Атто… — Я не отец тебе больше. Привыкай, Эрейнион, что и после смерти решения принимать будешь сам. Я — капитан Лоссэ. Все. И ты… ты сойдешь на землю в Амане. Это мой последний приказ к тебе, как к наследнику рода. Даже не приказ… просьба.       Яблоко катится по доскам, подпрыгивая на волнах. Надкушенный бок сверкает неизменной белизной. — Ты не понимаешь, да? Посмотри на меня, Гил-Гэлад. Посмотри, я сказал!       Его сын поднимает голову, вглядываясь в его лицо — золотые ленты в черных прядях, собирающие волосы в тугой узел на затылке; изрезанное льдами лицо; и венец — насмешка над судьбой, даже здесь корона нолдорана осталась с тем, кто носил ее так мало. — Я видел ее. — Селер?.. — Да. Ты… ты был слишком мал, и я приказал, чтобы тебя забрали, а Эри ослушалась приказа. И ушла вслед за мной.       Фингон поднимает руку. Правую, которую резал об веревку, чтобы не утянуло на берег, чтобы не вернуться туда бесплотным духом-наблюдателем. — Она не танцевала. Нас учили — танцуй с клинком, сделай его своей частью, преврати в продолжение руки… Она — не танцевала. Она ломалась. С каждым ударом. Поднимала лед — огромные глыбы, больше тех, что я видел в Хэлкараксэ — и он ломался, понимаешь? Я видел, как она пробивается через толпы этих искаженцев, как она возводит и снова ломает саму себя, и принимает все эти кривые, изуродованные клинки на себя. Не на меч — на душу. Эрейнион, я видел ее, понимаешь? За полчаса до начала нашей атаки она снова показалась. У нее даже лицо было серым… как глаза. Ты помнишь глаза Эрнис, а? Прозрачный серый лед. Я видел, как он идет трещинами! Я…       Голос обрывается тишиной. — Я помню, как она смотрела на меня, когда меня не стало. Поэтому ты — уйдешь в Валинор. Объяснишь матери и сестре, почему они тоже останутся в Чертогах — потому что ты, последний нолдоран, должен будешь заняться устройством их жизни. По праву последнего мужчины в семье. Я же знаю тебя, ты и у Намо в Мандосе добьешься комфортной жизни. Понятно?..       И еще он помнит, как трещали глыбы, которыми Эрнис успевала — в перерывах между попытками не умереть самой — прикрывать его от врагов. Как лед хрустел под ударами, как он почти чувствовал эти ранки на ее руках и теле, как каждое мгновение его жизни она оплачивала болью от разрушения самой своей сути — а льдины крошились и таяли перед балрогами, и огненные бичи разрывали снежные торосы на куски.       Ее вынесли на руках. От его тела, обгоревшего и залитого чуть голубоватой кровью, ее несли на кое-как уцелевшем плаще. Эрнис, кажется, еще пыталась коснуться его — но ее подняли на руки, унося дальше и дальше. И он больше не видел ее — Вилварин вел другой капитан, когда она ушла в Чертоги. Пыталась остаться тоже, но ушла, когда ей солгали о том, что отец ступил на землю Амана. Впрочем, он не смог бы — даже если бы не решил стать капитаном, все равно для него было суждено оставаться в Мандосе. — Ты пойдешь туда. И передай ей, пожалуйста, что я сожалею. Что я благодарен ей за то, что она пыталась меня защитить. И что я дождусь ее в тот день, когда Моргот будет повержен — и разрешу сделать из моих волос то, что она захочет. Слово Нолофинвиона.       Гил-Гэлад молчит, не говоря ни слова, а потом — делает шаг вперед и обнимает отца. — Передам. Обещаю.       А за бортом мертвым серым океаном плещутся волны Нигде-И-Никогда, и яблоко с надкусанным боком тонет в них абсолютно беззвучно.