Серые лебеди

      Здесь, на берегу моря, спокойно и зыбко. В лесу было лучше — там была тень, которая давала покой, и ягоды, которые можно было спокойно съесть, если было нужно. Он не голодал, нет — просто не хотелось пищи, и в последние несколько лет он питался тем, что находил под ногами и над головой. Его домом были ветви, на которых он спал, спокойно устроившись на зеленых листьях, а единственными спутниками — инструменты. Флейту он выточил себе из рога оленя, на лютню натянул выделанную шкуру, которую обменял на песни в человеческом поселении. Люди. Люди. Люди…       Они были везде — от берегов до гор, и ничто не укрылось от их племени, способного только забирать и ломать. Она даже петь не умели, и только кричали что-то с мерзким ритмом и практически без мелодии.       Он уходил от них все дальше и дальше, стараясь реже сталкиваться. И иногда это даже работало…       …но сейчас он стоит на берегу моря. Безбрежная свинцовая гладь морщится под ударами ветра, а вдали, на самом окончании маленького островка, горит золото пламя — он поставил там маяк. Своими руками. Чтобы та, кого он ждет, смогла вернуться, если все-таки ее Рок окажется ошибкой, чтобы она нашла дорогу на этот свет.       Он поет воде о своих ошибках — всего двух. Точнее, одной, но повторенной дважды. Не видеть дальше собственного носа — прерогатива детей, десятилетних малышей, которые будут кричать, что их ударило дерево, если они бежали и врезались в него. А он? Что он? Лишил себя шанса быть рядом с той, кого любил — пусть даже он остался бы другом, но не предал бы!       Море молчит. Море тянет к нему руки, ласково гладя бризом заиндевевшие пальцы и губы, которые не касались свирели уже несколько месяцев. Он шагает вперед.       Море обнимает его, целует кончики волос и тянет к себе, и он шагает — снова и снова, до тех пор, пока море не вливается в него, накрывая с головой и заполняя его изнутри… А в песнях волн слышится голос, похожий на тот, который он не слышал уже несколько Эпох, и в этом голосе слышны золотой рассвет и серый закат, и то, как корабли тысячи лет идут от одного берега к другому, дожидаясь, пока смогут по-настоящему расправить лебединые крылья, и его вытягивают на борт, и ему смеется невыносимо-рыжий юнец, и зовет его новым капитаном.       И серокрылый Лисорикон принимает на борт одного из последних менестрелей великого некогда народа. Даэрон, огненный капитан, выкашливает из легких воду — и эта боль кажется ему подходящим искуплением за то, что он когда-то сотворил.