Подмена

Петербург. Дом баронессы Кошкуль

      Матильда Карловна, баронесса фон Кóшкуль, и Оля, её племянница по мужу, рассматривали драгоценности, рассыпанные на столе. Часть украшений была в мешочках, часть – в коробочках. Среди колец, кулонов, брошей, браслетов и ожерелий были и просто камни. Они переливались разноцветным огнём, разложенные на тёмно-синем бархате мешочка, на который их высыпала баронесса       - Это фамильные, Кошкулей. - Матильда аккуратно раскрыла коробочки, выложенные внутри зелёным шёлком, и повернула их так, чтобы Оле было видно сверкание драгоценных камней. - Они передаются из поколения в поколение по мужской линии. Вот это колье и серьги надевают на свадебную церемонию. Этот браслет носят после рождения первой дочери. Мне так и не довелось его надеть… - Голос баронессы задрожал от сдерживаемых слёз. Оля испуганно взглянула на тётку, но та справилась с собой и продолжала: - Эта брошь для торжественных случаев и всяких церемоний. - Матильда неспешно закрыла коробочки, убрала украшения в шкатулку. - Остальные можно носить в любое время и в любом месте. Главное, чтобы платье соответствовало. Хочешь что-нибудь примерить?       Оля отрицательно покачала головой и вздохнула с сожалением. Её платье гувернантки уж точно не было пригодно для такой красоты. Да и вряд ли у неё, сироты и бесприданницы, когда-либо будет такой наряд, к которому можно надеть что-нибудь из лежащего на столе.       Оля посмотрела на Матильду и улыбнулась: вот тётя - совсем другое дело. На ней любое украшение смотрелось, словно сделанное специально для неё. У тётки был безупречный вкус. И не драгоценности красили её, а она придавала им ещё больший блеск и особую ослепительность.       Матильда взяла несколько разных камней из горки на бархате.        А это камешки разные. Подставь ладошку. - И стала по одному класть камешки на раскрытую ладонь Оли. - Вот топаз, вот изумруд, а это гранат. Их можно огранить и кольцо сделать, например, или брошь, или ещё что захочется.       Матильда высыпала камешки обратно на бархат и тяжело вздохнула:       - Теперь это всё моё… И зачем это мне? – и бросила взгляд в сторону комода.       На комоде стояли фотографии мужа и сына баронессы.       Торопясь отвлечь тётку от скорбных воспоминаний, Оля, положив камни на бархат, схватила небольшой, сильно потёртый мешочек.       - А в этом мешочке что? Тоже камни? – Ослабив завязки, Оля вынула небольшой красный камешек в простой серебряной оправе на старом, но крепком кожаном шнурке. И удивлённо вскинула на тётку глаза: - Всего один?       - А это реликвия. - Матильда благодарно взглянула на племянницу, отвлекшую её от грустных воспоминаний, и, мягко улыбнувшись своим мыслям, продолжила: - Никто точно и не помнит, что та-кое и почему. Так, легенда, - и встретив вопросительный взгляд Ольги, махнула рукой: - Потом как-нибудь расскажу. - Баронесса взяла камень в руку, потёрла, и он слегка заблестел под светом. - Это то ли гранат, то ли рубин, то ли… что там ещё красное? Его в нашей семье женщины надевают всего три раза в год: на Рождество, на Крещение и Пасху.       - А в другие дни нельзя?       - Не знаю… Бабушка сказала: не нами заведено – не нам и менять. Его необычность в том, что только в эти дни камешек словно светится изнутри. Бабушка хотела из него подвеску сделать, да не случилось… - Баронесса подёргала шнурочек. - А шнурочек старый, но крепкий: не рвётся, не перетирается. Я хотела, было, поменять его на что-нибудь более изящное, да не смогла узелок развязать. Так и оставила. Возьми себе, - протянула она камень племяннице. - На Пасху и наденешь. А там и оставь себе насовсем. Ты у нас из кровных Кошкулей единственная. И бери его по праву.       - Спасибо, - взяла Оля камень, покачала его в ладони, ловя свет, потом положила в мешочек.       Взглянув на грустное лицо Матильды, Оля сказала осторожно:       – А ты что-то и не рада, что такое богатство и красота тебе принадлежат.       - Рада, только… Только что мне с того? Кому теперь оставлю?       Непрошеные слёзы выступили на глазах баронессы и потекли по щекам. Матильда вынула платочек из-за манжеты платья и закрыла им лицо.       - Не плачь, не надо… - попыталась успокоить баронессу Оля. - Ты ещё не старая, ещё замуж выйдешь, и ребёнок у тебя родится, вот увидишь!       - Нет, - обречённо сказала Матильда, отнимая платочек от лица и комкая его в руках, - всё прошло – не вернёшь! И сани не остановишь, и коней не придержишь… - и взглянула на фотографию, где она была снята вместе с бароном и сыном. Эта карточка, Оля знала, была сделана примерно за неделю до трагедии...       - Я тебя не спрашивала… - нерешительно начала Оля. - А как погибли твои… муж и сын?       - Лошади в полынью попали и... сани за собой утащили... Никто не спасся... – голос Матильды надорвался: - А я тогда дома осталась... Лучше бы с ними... вместе...       Матильда тряхнула головой, отгоняя страшное, помолчала и немного печально улыбнулась племяннице: - Только и радости теперь – ты, Оленька!       Часы, стоявшие на комоде, пробили без четверти пять.       - Да где же моя Саша? - нарочито бодро воскликнула баронесса, посмотрев на часы. - Что чай не несёт?       - Да какой же сейчас чай? Уж обед скоро.       Оля вдруг сообразила, что сидят они давно и ей хочется есть.       В дверь негромко постучали, и вошла горничная баронессы, Саша.       - Кушать подано барыня. Пожалуйте к столу.       - Вот и славно! - Матильда с Ольгой быстро сложили украшения в шкатулку, похожую по форме на маленький сундучок. Баронесса сняла с шеи ключик на тонкой цепочке и протянула горничной. - Сашенька, поставь на место, да запри, не забудь.       - Да, барыня.       Говорила горничная негромко, ходила неслышно. Вернув хозяйке ключик, она тихо вышла.       - Пойдём, Оленька, пообедаем.       Баронесса неспешно подошла к зеркалу, сняла накидку, в которой сидела за столом, поправила причёску...       - А ты когда на воды собираешься? – спросила Оля, любуясь Матильдой. Как у неё всё изящно получается: и встать, и пройтись, и поправить локон. – Куда? Надолго ли?       - В конце недели поеду. В Затонск. На месяц, наверно. Мой управляющий там дом купил и при-слугу нанял. Про князя Разумовского слышала? - Оля кивнула. - Самого его ещё зимой схоронили, а дом его в Затонске так и пустовал. Управляющий говорит: хороший дом, ухоженный, с садом. Вот там и поживу, покуда вóды пить буду. А может, и вовсе туда перееду, коли понравится. И ты приезжай ко мне, - твёрдо сказала она и спросила, как о давно решённом: - Когда сможешь?       Ольга немного стушевалась: такого напора она не ожидала.       - Недели через две смогу, - неуверенно ответила Оля. - У меня срок договора истекает. А продлевать не хочу: устала.       - Вот и приезжай. Чтоб на Красную горку уже у меня была.       Ольга, не скрывая радости, благодарно согласилась. Ей так хотелось быть со своей тёткой рядом!       - Да, - нахмурилась Матильда, - не вздумай одна ехать. Я тебе мою Авдотью Михеевну дам в компаньонки. Она и за тобой присмотрит, и за багажом приглядит, и в обиду не даст, и сказку расскажет, и песню споёт.       Они стали спускаться по лестнице на первый этаж, в официантскую, где баронессе в отсутствии гостей всегда накрывали стол. Столовая комната не нравилась Матильде своей холодностью и помпезностью. Она предпочитала простоту и удобство вычурности и изысканности.       Баронесса села во главе стола, Оле указала на стул справа от себя и, глянув на пустующий стул слева, велела горничной:       - Михеевну позови за стол да прибор поставь.       - Да не пойдёт она! - привычно недовольно откликнулась Саша. - Не гоже, говорит, прислуге за барским столом сидеть, мне, говорит, и на кухне хорошо естся.       - А ты скажи: я велю, – строго приказала баронесса. Саша тихо вышла, и Матильда обратилась к Оле: - Слыхала? «Не гоже»! Ведь девчонкой малой была, когда крепостное право отменили, мы с ней в одни игры играли, а она всё своё: ты барыня, а я девка при тебе.       Дверь распахнулась, и в официантскую вошли Авдотья и Саша с прибором.       – Садись, Авдотья Михеевна, отобедай с нами Христа ради, - протянула баронесса, молитвенно сложив руки на груди и добавив слезы в голос.       Авдотья испуганно взглянула на хозяйку, Саша тихонько звякнула тарелкой, ставя прибор на стол, Оля с трудом удержалась от смешка: уж больно комичное было выражение лица у Михеевны.       - Тебе б, барыня, лишь бы шутки свои шутить да меня на старости лет перед горничной своей позорить, - сердито отозвалась Авдотья, но в голосе её не было обиды. Чувствовалось, что подобная сцена привычна обеим. - Как я могу сесть за стол! Куда мне! А тебе я, видно, совсем без надобности на старости лет. Отправь меня, за ради Бога, в деревню. Там буду свой век доживать да вечера коротать за вязанием аль шитьём.       - Да ты не прибедняйся, Михеевна! Какая старость! Какие твои годы! – коварно улыбнулась Матильда и подмигнула Оле, мол, смотри, что сейчас будет.       - Какие-никакие, а все мои, - сложила руки на животе Авдотья и приняла позу обиженной добродетели. Во всяком случае, Оле именно так показалось.       - Стало быть, ты и меня записала в старухи? – уточнила баронесса. - Я всего на два года моложе тебя.       Михеевна пришла в ужас и замахала руками:       - Да что ты, что ты!.. Как можно!.. Не гневи Бога!..       - Вот и ты не гневи. Садись. Я тебе не позор, а уважение оказываю, вот и соответствуй. Разливай, Саша.       Саша стала наливать в тарелки суп. Авдотья, скрывая благодарность за недовольным ворчанием, уселась на стул, строго следя за Сашей и бросая косые взгляды на Олю.       Оля изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться, и подносила салфетку ко рту, промокая губы, а на самом деле скрывая усмешку. Примерно такие сцены она видела каждый раз, как навещала тётку.       - Я, Дотя, на вóды собираюсь, в Затонск. Слышала, небось? – заговорила баронесса, когда Саша вышла. Михеевна кивнула, степенно принимаясь за суп. – А Оленька ко мне подъедет туда через две недели.       - Одна? - возмутилась Авдотья. Даже есть перестала. - Где это видано, чтоб молодая барышня одне разъезжали? Глаза б мои на это не смотрели!       - Мои тоже на это не смотрят. Поэтому я через неделю выезжаю с Сашенькой. А ты, моя милая, ещё через недельку Ольгу сопроводишь.       Авдотья звонко уронила ложку в тарелку и поспешно вытерла рот салфеткой:       - Вот уж спасибо, матушка, спасибо, Матильда Карловна! Вот удружила!       Матильда весело отмахнулась, не скрывая улыбки:       - Сама напросилась. Сказала, что барышне одно нельзя ехать. Вот и... И вообще за столом зови меня Мотей, как в детстве. - Авдотья аж прослезилась. - На всё про всё у тебя две недели, так что уж ты с Оленькой…       Авдотья усмехнулась:       - Любишь ты, Матильда Карловна...       - Мотя!..       - Любишь ты, Мотя, - ворчливо пробормотала Михеевна, - задачки давать невыполнимые. Да ладно, уж. И тебя соберу, и Ольгу... - и повернулась к девушке строго: - И чтоб меня слушать и не перечить тому, что скажу!       - Она у нас послушная, да и вещей-то у неё немного, - посмотрела оценивающе на племянницу Матильда. - Правда, гардероб придётся обновить. - Оля чуть не поперхнулась и подняла глаза на Матильду и, встретившись с той взглядом, услышала: - И не спорь. Сама говорила: богатства у меня много, а девать его некуда. Бог дочери не дал, так хоть тебя побаловать.       - Спасибо, тётя. Право, избалуете ещё, - залилась краской Ольга.       - Ну, и правильно! - авторитетно вступила в разговор Авдотья. – Когда и побаловать дитятко, как не сейчас, пока оно молодо. Не спорь, Олюшка, тётка твоя Мотя лучше тебя знает, что делать.       Авдотья любовно глянула на Матильду.       - Вот и ладно, - завершила разговор баронесса. - Сейчас отобедаем, а потом сядем рядком, да и поговорим ладком.