Подмена

На перроне в Затонске

Утро

      Полицейский унтер Синельников подошёл к вокзалу как раз в то время, когда поезд остановился и паровоз окутался выдыхаемым им паром.       Несмотря на Пасху, народу было много. Как только поезд, громыхнув напоследок, окончательно встал, замершие в ожидании люди засуетились: носильщики с тележками поспешили к багажному вагону и дверям вагонов для богатых пассажиров – у них завсегда с собой поклажа имеется, извозчики заторопились занять место на кóзлах, уезжающие, встречающие и провожающие разошлись по перрону.       Синельникову нравилось бывать на станции. Ему нравился запах: угля, смазки и горячего железа – нигде такого нет! Нравились звуки: пыхтящий паровоз, постукивание молоточков по колёсам проходящих вдоль состава смазчиков, свистки кондукторов. Нравились люди: проводник, кондуктор, контролёр – слова-то какие... строгие, важные. Эх, кабы по-другому жизнь сложилась, Егорка на железную дорогу служить бы пошёл. «Всегда-то здесь порядок, каждый знает своё место и что делать. Всё по свистку, всё по расписанию. Ни тебе суеты, ни беготни...» - привычно подумалось ему.       Егор Степанович заметил издателя «Затонского телеграфа», который торопливо направлялся к вагонам первого класса. Синельников хмыкнул: «И этот здесь! Вот ведь проныра!» Ребушинского в Управлении не любили. Полицмейстер при его появлении морщился как от зубной боли, Штольман так даже однажды посадил издателя в кутузку - вот смеху-то было! - а полицейские старались во всём подражать начальству. «Видать, важная персона приехала, раз так торопится...» - подумал унтер, следя глазами за торопливо перебегающей толстой фигурой в пальто с пелериной.       Пассажиры - ещё одно красивое слово, не чета «задержанному» или «подозреваемому» - выходили из вагонов и степенно направлялись в здание вокзала. «Никакой тебе суеты, спешки или толчеи. Не то, что в управлении! Все прутся, требуют, грозят... дознаватели ругаются... полицмейстер кричит да кулаками перед лицом трясёт... Эх...» - Синельников даже вздохнул огорчённо.       Вагоны все по ранжиру стоят: третьего класса – в конце поезда, первого класса – ближе к паровозу и багажному с почтовым вагонами. «В голове состава» - вот ведь как красиво говорится! - а у нас, в управлении, что барин, что пьяный сапожник – все в камеру или в клетку. Да-а...» - и снова тяжело вздохнул.       Синельников пробежал глазами по всему составу с хвоста до паровоза и только сейчас заметил, что как раз у вагона первого класса, куда так торопился Ребушинский, заминка какая-то случилась. Пассажиры гурьбой столпились у площадки вагона, проводник, жестикулируя, что-то им объяснял, начальник станции на рысях бежал к вагону, обгоняя издателя, который тоже перешёл на бег, стремясь первым узнать, что стряслось.       Унтер поправил головной убор, чтобы начищенный до блеска номер был виден всем, оправил ремень и быстрым шагом направился к толпе. «Порядок во всём должон быть!» От места толчеи раздался свисток, и мимо Синельникова промчалась, если можно так сказать, коляска с седоком: по виду – чей-то управляющий.       Когда полицейский подошёл и зычным голосом прикрикнул на шумевшую толпу – откуда только взялась так скоро? - на площадку вагона вывели барыню. Она еле шла, поддерживаемая со всех сторон, стенала, звала какого Сашу... Возле неё суетилась девушка – должно, горничная...       - Позвольте, господа... Помогите, господа... - топтался у ступенек управляющий.       Егор Степанович (нашёл начальника станции взглядом: «Доктора!» – «Уже», - махнул тот рукой) решительно шагнул вперёд, и вдвоём с управляющим – крепкий, надо сказать, мужик, хоть и управляющий! - они спустили барыню на перрон. Ноги её не держали, и Синельников, подхватив женщину на руки, со всеми предосторожностями понёс её к коляске. Барыня оказалась на удивление нетяжёлой - Синельников и не таких таскал! - управляющий помог посадить баронессу в коляску, горничная села рядом.       Тут же подскочил Ребушинский:       - Это баронесса Кошкуль? Что ней такое? Она больна? Её отравили?       - С чего вы взяли? – резко отозвался Синельников, стараясь не очень грубо отталкивать издателя подальше от коляски. Но издателю было не до вежливых манер.       - Как же? Вы же здесь! Значит, полиция в этом заинтересована!..       - Отойдите, господин издатель, не то лошадь вас затопчет! – не выдержал Егор Степанович и, взяв Ребушинского за воротник, тряхнул так, что у того клацнули зубы. «Как бы язык себе не откусил!» - мелькнула мысль. Язык не язык, но издатель замолчал и остался стоять, выпучив глаза, там, куда его поставил унтер.       Синельников повернулся к коляске.       - Саша! Где Саша? – стонала баронесса.       - Здесь, барыня, здесь! Ахти, господи! И не признаёт! – хлопотала горничная. – Доктора надо, доктора! – просительно повернулась она к Степану Иванычу.       - За доктором послали уже. Везите барыню домой поскорее, - сказал строго полицейский.       - Вещи в другую повозку, господин унтер. Вот она там стоит! – взволновано сказал управляющий, садясь на облучок к кучеру.       – За вещами я пригляжу, - солидно произнёс Синельников, поправляя пояс, сдвинувшийся, пока он переносил барыню. - Отправлю, куда скажете.       - В бывшую усадьбу князя Разумовского, знаете?       - Как не знать, знаю. Не беспокойтесь, вещи сразу за вами будут.       Коляска со стонущей барыней - баронесса, надо же! Не встречал раньше! - уехала, Ребушинский с криком «извозчик!» убежал следом - слава Богу, теперь тише будет! - толпа разошлась, обсуждая случившееся, начальник станции организовал погрузку багажа баронессы. Егор Степаныч тоже помогал: вещей было много – знать, надолго баронесса приехала – и все тяжёлые. И, только отправив повозку в бывший дом князя Разумовского, Синельников наконец-то перевёл дух.       Хорошо, что он заглянул на вокзал. Никакого беспорядка не случилось. «Молодец, Егор! - по-хвалил он себя. – И Ребушинского окоротил, и барыне помог, и за порядком проследил». Хорошо бы ещё, чтобы его рвение Штольман увидел. А то он после дела инженера Буссе подозрительно смотрит да ждёт, что унтер Синельников опять что-нибудь нарушит. А Синельников не такой: он с одного раза понимает! Никакой промашки у него с тех пор не было... Унтер Серебряков не считается. Даже полицмейстер сказал, что он сам от своего же брата полицейского не ждал такого! Так что унтер Синельников своё полицейское дело знает, со всем рвением исполняет и похвалы заслуживает...       Егор Степанович строго оглянул перрон – поезд ушёл, народ разошёлся, никакого беспорядка - и направился в здание вокзала, а оттуда – в город и дальше... Служба ждёт!

В доме баронессы (князя Разумовского)

Позднее утро

      Доктор Милц слушал пульс Матильды.       - Не волнуйтесь. Ничего страшного. Переутомились вы, устали, вот сердце и забунтовало. Поле-жите, отдохнёте, вóдами полечитесь – всё и пройдёт. А вóды у нас просто волшебные, чудеса творят! Сами убедитесь. Ну-с, матушка...       - Не зовите меня матушкой! - простонала баронесса. - Не люблю!       - Хорошо, пусть не матушка будет, а... Как прикажете вас величать? Баронесса? Ваше сиятельство? Кирилл Владимирович не любил, когда к нему по титулу обращались. А вы?       -Да не всё ли равно?.. Сделайте что-нибудь... Голова болит... Всё плывёт перед глазами... Саша! Саша!       - А что вы принимали, баронесса? Что последнее пили?       - Да что такое, Саши моей нету! - заволновалась баронесса. - Где Саша?.. - попыталась приподняться она, но бессильно упала на подушки. - Саша!.. Зовите меня Матильдой Карловной, доктор.       Доктор переглянулся с горничной, которая промокнула платочком глаза, покачав головой «как же так?», и протянула Милцу пакетик со снадобьем. Доктор принюхался, попробовал на вкус, кивнул. Горничная начала готовить раствор.       - А меня Александром Францевичем кличут, – снова обратился Милц к баронессе. - Вот и познакомились. Сколько пальцев видите? – И он показал Матильде три пальца.       - Два... Нет, три... Нет, четыре... – Рассердившись на самоё себя, Матильда раздражённо махнула рукой. - Да что вы у меня перед глазами пальцами трясёте? Сделайте что-нибудь, если вы в правду доктор. Да что со мной такое?       - Думаю, отравление у вас, голубушка Матильда Карловна. Вы позволите вас голубушкой называть? Что-то вы не то или не так приняли накануне. Вот вам и плохо теперь. Я вам микстуру оставлю. - Доктор, достал из саквояжа пузырёк и протянул горничной: - Каждые три часа по чайной ложечке и полстакана воды запить. - Та кивнула, принимая микстуру и ставя её на поднос к другим лекарствам. Александр Францевич снова повернулся к баронессе. - Волнуетесь вы сильно - вот голова и болит. Успокойтесь, поспите – и легче станет. Примите, - протянул баронессе приготовленный горничной стакан.       Матильда Карловна выпила и откинулась на подушки.       - Вот так, - «докторским» голосом продолжал Милц, поправляя подушку. - Сейчас боль пройдёт, и вы заснёте.       Он некоторое время смотрел на засыпающую женщину, потом написал рецепт и, раскланявшись, вышел. При выходе его остановил управляющий:       - Ну, как баронесса? Что с ней?       - Бог даст, всё обойдётся. Велите кухарке через два часа сварить бульон и покормить баронессу. Она есть захочет. А потом питья побольше, покоя, постельный режим и микстуру, как я сказал. Я вечером загляну. Прощайте.       - Спасибо, доктор. - И управляющий протянул деньги. – Я велел коляску вам заложить.       - Благодарствую.

В полицейском участке

вечер, после 16 ч

      Штольман разговаривал с полицейским Синельниковым, устало утиравшим лоб.       - Что, Егор Степанович, тяжёлый день?       - Хлопотный, Яков Платоныч. С утра на вокзале дежурил, так барыню сняли еле живую с поезда. Её на коляске отправил, а сам багажом занялся. Пока погрузил, пока отправил, умаялся. Днём драка в трактире была: мужики поспорили, у кого хозяйство лучше. Слово за слово – тут и драка. Еле растащи-ли, так задрались. Хотя дрались знатно! Одного перекосило на правую сторону – скула свернута, другому зуб передний выбили – кровью плюётся. А потом в Слободке куры разбежались. Мужику с пьяных глаз показалось, что лиса в курятник залезла. Он и полез её оттуда выгонять. Дверь распахнул, вбежал да давай вилами размахивать. Куры - врассыпную и на двор. А петух, не будь дурак, мужика клевать принялся. Тот - орать, поскользнулся, упал. Вылезает из курятника – ну, чистый чёрт: в помёте и перьях. Бабы как его увидали, давай голосить. Мужик воет, бабы орут, куры квохчут, по двору пух и перья летают. Конец света! Соседи во двор не суются: хозяин-то с вилами. Не дай Бог, пырнёт по пьяни-то! Чистый балаган! Пришлось помощь звать. Втроём мужика еле уломали и вилы отобрали. Да и то, если бы ведром воды не окатили, то до ночи провозились бы.       - Он у нас сегодня везде поспел, - усмехнулся Евграшин. – И на вокзале, и в трактире, и в Слободке...       Штольман тоже улыбнулся. Потом спохватился, вспомнив, зачем вышел в приёмную:       - А Коробейников где?       - Так его ещё днём вызвали, - схватил Евграшин бумагу со стола. - На путях недалеко от Твери обходчики труп обнаружили, девушка, по одежде горничная или служанка, 20-23-х лет, шея сломана.       - А почему к нам обратились? - удивился Яков. - Это же дело тверской полиции.       - Так у неё на одежде метка, - Евграшин прочитал: - «Баронесса Кошкуль». Вот к нам и направили.       - Вот так ту барыню звали, что с поезда сняли, - встрял Синельников.       - Баронесса Кошкуль... - задумчиво произнёс Штольман. - Та, что дом Разумовского купила?       - Да, - подтвердил дежурный полицейский. - К ней вызывали доктора Милца. Он к нам заезжал, да вас не застал. Обещал вечером после баронессы заехать.       - Доктор Милц заезжал... - повторил Яков. - Стало быть, не всё так просто?       Штольман ушёл в кабинет и вышел оттуда уже одетый.       - Я к баронессе Кошкуль. Оттуда домой. До завтра.       - До завтра, ваше высокоблагородие,  ответил Евграшин.

Дом баронессы Кошкуль

после 18 ч

      Штольман подъехал в полицейской коляске к знакомому до боли крыльцу и, соскочив с подножки, взбежал по ступеням. Перед его глазами встала Анна, такой, какой он увидел её в вечер спиритического сеанса у князя, когда расследовал дело об убийстве профессора-математика: старательно прячущая испуг, серьёзная, послушная, милая... Отогнав видение, он постучал в дверь. Дверь отворилась.       - Штольман, Яков Платонович, начальник следственного отдела затонской полиции. С кем имею честь?       - Павел Петрович Силантьев, управляющий баронессы Кошкуль. Прошу, господин полицейский!       - Доктор Милц ещё у вас?       - Да, он в гостиной.       Штольман вошёл в гостиную, где доктор сидел за столом и что-то писал. Управляющий остался у дверей.       - Здравствуйте, Александр Францевич.       - Яков Платоныч! Рад вас видеть. Вам передали, что я заезжал?       - Да, именно поэтому я здесь. Что вы мне хотели сказать?       - Тогда у меня были только предположения, а теперь могу сказать точно. У баронессы все симптомы отравления опиатом. Возможно, лаундамом. Я с такими случаями сталкивался, дело верное. Приняла она порошок в течение суток. На момент осмотра – 10-12 часов назад. Доза была невелика, но ей хватило. Не смертельно, но дня 2 придётся отлежаться и попить микстуру, что я ей дал. Это, во-первых, как говорит Антон Андреевич.       - Прибыла баронесса утренним поездом, - задумчиво произнёс Штольман, - значит, опиум могла принять... уже в поезде. Ну-ну, Александр Францевич, если есть «во-первых», должно быть и «во-вторых»?       - Совершенно верно. А во-вторых, баронесса всё время звала Сашу: «Где моя Саша? Позовите Сашу!» Как я понял, Саша – это её горничная. Но горничная всё время была там! Баронесса смотрит на неё, а зовёт Сашу!       - Странно... А где эта горничная? Поговорить бы надо с ней. Где её найти, кто знает?       - В том и дело, Яков Платоныч. Это и есть, в-третьих: горничной нет.       - Как так? - повернулся Яков к дверям. - Господин управляющий, соберите мне всех слуг.       - Конюха и садовника тоже?       - Всех.       - Они здесь. Когда я узнал, что горничной нет...       - Позовите их сюда.       Управляющий склонил голову в поклоне и, отворив дверь в служебные покои, впустил слуг. Они вошли и встали полукругом.       Штольман подошёл и внимательно оглядел их. Потом обратился к управляющему:       - Когда вы обнаружили пропажу горничной?       - Кухарка сказала, что её нет.       - Где кухарка?       - Здесь, - выступила вперёд девушка в белом передничке. - Я, значит, всё делала, как мне велели, -       затараторила она.       Штольман остановил её жестом:       - Помедленнее и покороче. Что тебе велели?       - Еду отнести наверх. Моё дело простое: принести еду наверх и горничной отдать. Вот. Я так и сделала, как доктор сказал, отнесла первый раз, но барыня изволили спать, и я поднос назад отнесла. Вот. Во второй раз потом понесла. Горничная вышла, взяла и сказала: поставь, Лукерья - меня Лукерьей зовут, - на столик у двери, а я выйду и барыне сама подам. Вот. Барыня во второй раз покушали бульону. Немного совсем. Вот. А поднос сама горничная принесла. Я только собралась подняться – а она уже на кухне. Вот. Я третий раз кушанье барыне принесла, поставила поднос на столик и ушла. Он у двери для этого и стоит. Чтобы поставить, что принесёшь. Вот. Прихожу забрать поднос с посудой, а еда не тронута.       - Через сколько ты пришла за подносом?       - Ну, я не знаю... Всё остыло уже! Никак не меньше полчаса прошло. Я удивилась! Вот. И горничной нет. Как так? Я и пошла к управляющему сказать, что никто еду не трогал... А Павел Петрович...       - А в комнаты заходила?       - Нет. Нам не велено заходить и барыню беспокоить. Вот. Так Павел Петрович...       - Я понял. Достаточно. Кто и когда видел горничную в последний раз?       Отозвалась, выступая вперёд, немолодая женщина («Повариха», - пояснил управляющий негромко), тоже в белом переднике, как и кухарка:       - После трёх часов уже я видела, как горничная поднос принесла на кухню.       - Как она выглядела? Волновалась, суетилась?       - Нет, обычная. Да мы её и видели только раза два, - оглядываясь на остальных, оправдывалась повариха, - когда она барыню привезла да поднос приносила. Кто её знает, какая она.       - Я видел, как какая-то шла к воротам, - вдруг сказал мужик с бородой, - когда я в саду ветки обрезал. Садовник я. На ней серое надето было, и шляпка городская.       - Когда это было?       - Вот перед тем, как дохтура снова привезли, она и вышла.       - Во сколько вы приехали, доктор? – обратился Антон к Милцу.       - Это я точно сказать могу. Полшестого. Я ещё подумал, что уже не застану вас в участке, Яков Платоныч.       - А в руках у неё что-нибудь было? – снова обратился к слугам Штольман.       - Ну, если в сером и шляпка городская, то я видел, - степенно заговорил мужик с кнутом, по-видимому, конюх. - Видел, как выходила из ворот и направо повернула. А в руках... было что-то, узелок или мешочек какой. Она к себе прижимала.       - Направо, говоришь? Пешком шла или извозчика поймала?       - Не ловила никого,- вклинилась бойкая бабёнка («Судомойка», - представил управляющий). - Я как раз мимо проходила. Он её ждал за углом, возле дерева. Она подошла, его увидела, обрадовалась. Они сели в коляску и поехали. Всё.       - Понятно. А как он выглядел?       - Обноковенно как. Городской, в шляпе, руки в перчатках. Замёрз, видно, её ожидаючи, шарф по самые глаза намотал. Смешно.       - Так. Больше никто ничего не видел, не слышал? Свободны.       Прислуга толпой вышла, управляющий закрыл за ними дверь, оставшись в гостиной.       Доктор оставил управляющему распоряжения, и покинул дом баронессы вместе со Штольманом.