Питерские крыши

— У вас в России все врачи такие, или только тот усач сидит и ничего не делает? — даже на расстоянии Джеймс мог достать любого, а единственный человек, способный успокоить его, сейчас был в Риге. Поэтому уже около часа Ряполов пытается объяснить ему по телефону, что к Кузьме никого не пускают, и что они его не бросали одного. — Тратас, ты хоть иногда затыкаешься, или у тебя такой функции нет? Нам тут и без твоих причитаний тошно, — смотреть на уставшее лицо Саши и слушать обвинения литовца Егору порядком поднадоело, и он, выхватывая телефон, нажимает отбой. На лице Ряполова немой вопрос. — Ничего, побесится и успокоится. Я не могу в сотый раз слушать от него, что мы не уследили за Кузей и виноваты во всем происходящем, пусть этот прибалтиец сам с врачом говорит. На завтра все встречи я отменил, потом в больницу поедем, — Саша кивает и уходит к себе, сейчас им всем точно нужен отдых.

***

У Тратаса в квартире пусто, равно как и в душе. Лучший друг — в больнице, его любимый Зайцев — в Риге. До знакомства со своими русскими друзьями Джеймс чувствовал себя одиноко в Литве, даже если знать тот факт, что приятелей у него было хоть отбавляй. После отпуска, проведенного вместе с Кириллом, оставшийся один литовец вообще потерял смысл что-либо делать. Да, они созванивались, даже очень часто, но разве это могло заменить живое общение? Джеймс много раз хотел приехать в Ригу, однако все попытки были пресечены блондином. Спрашивать, почему Зайцев не хотел увидеться, было бесполезно. В силу своего характера он бы просто проигнорировал вопрос и перешел на другую тему, именно это и происходило каждый раз. Но позже их вдвоем пригласили в Санкт-Петербург и Москву на встречи с фанатами. Именно за эти дни, проведенные рядом, всё встало на свои места, и в головах у обоих парней сложилась четкая и ясная картинка всего того, что происходило эти два года. Правда, немного поздно, но все-таки сложилась. *** — Кир, заканчивай уже. Так долго даже моя бывшая не собиралась, у тебя же грима минимум! — уже 15 минут Тратас ждет друга в гримерке. В ответ тот кричит, что уже почти готов и что-то вроде: — Ой, Модестас Феликсович, я же ничего не говорю, когда за тобой в бар среди ночи еду! -называть друг друга именами баскетболистов придумал Зайцев. Считал, что так легче вжиться в роль, а Джеймсу нравились его идеи. Все, кроме желания тогда еще блондина играть роль Паулаускаса. Именно из-за этого и произошел их первый конфликт. Вечно вспыльчивый литовец и вечно спокойный русский ругались на всё здание, где проходили пробы, тогда-то Антон Мегердичев и заметил эту сладкую парочку. Тратас потом извинялся за все, что говорил. Ну как извинялся, основным оправданием было то, что он очень эмоциональный. Кирилл только усмехался и думал, как ему работать с этой скандальной бестией. Однако Джеймс оказался очень интересной и разносторонней личностью, и спустя месяц они сдружились, вместе шли домой, снимали квартиру, ведь так удобнее и поговорить есть с кем. — Я уже хотел воду отключать, а ты закончил, — шутит Тратас. — Да, да, спасибо за заботу, — струйки воды стекают с парня, словно полотенце нужно только для того, чтобы на бедрах его завязывать, а не вытираться. Литовец не мог сказать, что Кирилл выглядел хорошо сейчас. Он выглядел так, будто сошел с обложки журнала. В нем сочетались весьма привлекательные черты: в меру накаченный, не заносчивый, рассудительный, можно сказать — настоящий Сергей Белов: не всем открывался, на интервью говорил четко, не уходя от темы. Такие мысли Джеймс уже не отгонял, а находил еще больше плюсов в друге; у него даже был листочек с этими плюсами. Первым пунктом стояли усы — хоть литовец не упускал возможности пошутить по этому поводу — они делали Зайцева серьезнее и элегантнее. Но этот список пришлось сжечь, однажды его нашел Кузя и, когда он изучил его, Тратас смог прочесть на его лице был немой вопрос: — Какого ты расписываешь то, что усы у твоего друга такие прекрасные? К счастью, Тратас смог объяснить всё это и кудрявый полностью поверил его словам. Но такой эмоциональной встряски литовец не испытывал никогда и до конца вечера ходил со стеклянными глазами. После вечера, проведенного у Кузьмы, выслушивая речи парня о том, что «любовь — это самая худшая вещь, которая может произойти», что Колесников плохой и не должен был так поступить, Тратас решил для себя важную вещь — его чувства не повод себя корить. А слова «это влюбленность, это пройдет» стали основным аргументом, которым он успокаивал себя. И сейчас, смотря на рельефную спину товарища, Джеймс пытался придумать хоть одно оправдание, способное очистить его совесть от всех мыслей, что так навязчиво лезли в голову. Кирилл в это время уже повернулся и начал говорить о поездке в Ригу, но заметив, что взгляд литовца устремлен куда-то вдаль, подошел и громко крикнул какую-то фразу на литовском. Он даже не знал, что она значит, просто услышал её из разговора друга и его родителей. После услышанного Джеймс резко округлил глаза и направился к выходу. — Я лучше на улице подожду, там, по крайней мере, всякие голые русские в ухо не орут! — и сильно хлопнув дверью ушел. «Всё-таки, истеричка никогда в нем не заснёт, — подумал Кирилл и усмехнулся» Во время съемок таких сцен никто не устраивал, но как только парни оставались один на один, так литовца несло, по какой причине, видимо, даже он не знал. Кажется, они друзья, однако в определённые моменты, Зайцев хотел избить товарища за его поведение и колкие слова, что так любил говорить Тратас. Например, не понравилась фраза или шутка, сказанная в его адрес, тогда он хотел съязвить и сделать еще больнее тебе. Вот такая особенность характера. Зато, благодаря этому качеству, в их общей квартире всегда было полно сладостей — извинения принимались только с любимым тортом Кира. Это было чисто символически, но стало их небольшой традицией, чем оба парня гордились и никому не рассказывали. Такие моменты Зайцев записывал в своем блокноте, точнее, записывал всё, начиная от того, как смешно выглядит Джеймс, если мало спал и, заканчивая кличками, придуманными совершенно случайно. Тратас умеет делать комплименты и давать разные смешные прозвища, а вот у Зайцева с этим не очень. По крайней мере, назвать друга «псиной» было очень плохой идеей, и просил прощения за это уже Кирилл. Целый день прибалтиец молчал, но все-таки простил друга. После данной ситуации Зайцев внимательно стал думать, что говорит. Выключая свет, блондин закрывает раздевалку на ключ и выходит на улицу. На дворе май, теплый вечер, и очень красивый закат, поблизости не видно никого — немного настораживает. Кирилл оглядывается по сторонам, достает телефон, ищет в контактах номер Джеймса. Но тут на него откуда-то сзади запрыгивает Тратас и хихикает, как маленькая девочка. — Я так понимаю, это твоя месть мне? — изогнув бровь, спрашивает Кир. — Заяц, ты посмотри, какая погода, а ты копошишься. Пошли быстрей, вещи занесем и на крышу сходим, закат посмотрим. Сам же хотел сфотографировать! — столько энтузиазма на лице литовца не было никогда. Кирилл не успевает ничего сказать, а Тратас уже хватает его за запястье и тащит в сторону дома. Сопротивляться совсем не хочется, ведь закончить вечер за разговорами будет лучше всего. Уже почти полночь, и у обоих в голове мысль о том, чтобы остаться здесь и наплевать на всех остальных. Но это никто из них не будет озвучивать это, как и половину того, что волнует каждого из них. Об этом вечере во всех подробностях напишет Кирилл, а другой перескажет себе всё перед сном, ведь делает это постоянно.

***

— Слушайте, я не знаю, какие прогнозы у вашего Сапрыкина, я медсестра. Сейчас придет дежурный врач и все расскажет, вот, он как раз поднимается. Олег Васильевич! — маленького роста девушка проговаривает все очень быстро и тихо, до Егора с Сашей плохо доходит смысл всего сказанного. — Здравствуйте, какой пациент вас интересует? — низким голосом спрашивает дежурный. — Если Сапрыкин, то он сейчас в специальной палате, к нему пускают только близких родственников. Вы, я так понимаю, друзья? — задает вопрос врач, оглядывая парней. — Да, но у него тут никого нет, можно мы зайдем? — доктор отрицательно качает головой. Только Ряполов хочет возразить, его прерывает запыхавшийся Колесников. — В какой палате Сапрыкин Кузьма, я его брат! — с полной уверенностью заявляет Иван. На лице Егора и Саши неподдельное удивление, ему ведь не говорили об этом. — В 115, 3 этаж и направо. А теперь, прошу меня извинить, нужно сделать обход, — бросает врач и, не дослушивая, уходит. Колесников тут же убегает по направлению к палате, оставляя парней одних с кучей вопросов. Иван заходит в палату, в нос ударяет резкий запах спирта и каких-то медикаментов. Рядом с кроватью стоит капельница и разные приборы, названий которых Колесников не знал. На белой подушке лежала кудрявая голова Сапрыкина, хотя её обладатель совсем не должен быть здесь. Вид его навевал невероятную тоску; еще хуже становилось, когда Иван вспоминал, что Кузя здесь по его вине.