Radio Wave

I see an angel down on its knees

Begging for mercy, screaming out "please"

Глаза у Эммы больные. Хоппер даже хочет забрать у нее пистолет. Так, на всякий случай. Но молчит. Наблюдает. Как она отворачивается от забывшегося сном сына, задергивает шторку между кроватей. Чеканит Голду: - Тебе нужно пройти медицинское освидетельствование. А тот смотрит испуганно, как кролик на удава. - Зачем? - едва слышно сипит он. - Чтобы были доказательства, - морщится в ответ на немой вопрос в глазах. - Черт. Ты помнишь, как приходил на радио ночью? Рассказывал о барде и драконе? Голд качает головой отрицательно. Глаза огромные. - А потом она пришла, - Эмма выдвигает подбородок вперед. - И ты умолял не ломать тебе пальцы. А потом начал раздеваться. Чтобы не взяли силой. Арчи поднимает лицо к потолку. Выдыхает сквозь зубы. - И она тащила тебя по полу. Все слышали. - Все? - глаза барда наполняются слезами. - Если город поднимет ее на вилы... Не удивляйся. Я - не удивлюсь. И не остановлю, - говорит тише. - Ты не кричал. Уже нет. Голд долго не отвечает. Только дышит. Хрипло. Как жертва автокатастрофы. Выкашливает: - Я думал, это не в эфире. Я… я не помню. - Ну или я ее добью, - глухо говорит Эмма. С обещанием в глазах. Повторяет тише, как приговор. - Ты просил не ломать пальцы. Не "помогите". Не "спасите". Только... пальцы. Эмма не плачет. Лицо словно высечено из камня. Ладонь на кобуре. Арчи почти протягивает руку к ней. Но передумывает в последний момент. Потому что видит, как из уголка глаза Голда течет слезинка. - Я слышал, - говорит Арчи. И это первое, что он говорит с тех пор, как Эмма попросила его побыть здесь, чтобы Джек хоть немножко поспал. Чтобы Питера увёл домой Киллиан. Не проводил, увёл. В тот вечер Питер ничего не мог делать сам. - Я слышал, Голд. Это как… в ФБР дают слушать учебные пленки с записями серийных убийц. Чтобы агенты знали, как звучит ад. Твоя запись одна из них. Молчи, ладно? Сейчас - молчи. Себя береги. - Освидетельствование. Сейчас. Пока Виктор еще здесь. Кивни, если согласен. Тебя никто не будет трогать, обещаю. - А... - открывает рот Голд. Взгляд просящий, почти умоляющий. - Я могу остаться с тобой. Или Арчи. Голд кивает. Почти незаметно. Эмма отступает за штору. Виктор уже у двери. С планшетом. С фотоаппаратом. С лицом, от которого Голду становится холоднее. Но он только глотает тяжело. Просит сипло: - Можешь взять меня за руку? Хоппер подходит ближе. - Конечно. Голд протягивает ладонь. Пальцы длинные, музыкальные. Тонкие. Замотаны пластырем. Джимини садится на кресло рядом с кроватью. Берет руку. Не сжимает. Только держит. Заземляет. - Дыши, - шепчет Арчи одними губами. - Я здесь. И только тогда Голд закрывает глаза. Выдыхает. Беззвучно. Виктор двигается так, будто боится спугнуть . Не делает ни одного резкого движения. Говорит: - Голд, я врач. Просто доктор. Хорошо? Тот не отвечает. Смотрит в одну точку. - Джимини будет держать тебя. Если что - говори. Или просто качни головой. Если хоть что-то не так - остановимся. Кивни, если понял. Он кивает. Виктор снимает бинты. Медленно. Один за другим. Под ними синяки всех цветов: старые, свежие, в форме рук. Укусы на плечах. На шее - отпечатки пальцев. Эмма сначала стоит за ширмой, потом подходит. Замирает. Горло сжимается. - Я же только запись слышала, - шепчет. - Я не знала, что... Голд протягивает руку - показывает укус на запястье. На бедре отпечаток ладони. Выше след от зубов. Щиколотки в ссадинах, как от оков. - Кто-то ещё трогал тебя? - тихо спрашивает Виктор. Голд качает головой. Потом кивает. Снова качает. Словно сам не уверен. Врач смотрит на царапины, идущие выше под ткань. - Эмма, тебе лучше выйти. И... я сказал охране. Мисс Френч больше в больницу не зайдет. Свон кивает. - Если кому-то еще нужно сюда, пусть спросят меня, ладно? Я не знаю, что эта магия делает, мне просто... Реджина показала, как. Ну, мало ли. Ладно. Пойду. Выходит, тихо прикрыв за собой дверь. - Голд... Роберт, - очень мягко, - мне нужно осмотреть. Только визуально. Без инструментов. Без прикосновений, если скажешь. Молчание. Потом кивок. Голд приподнимает сорочку. Всхлип. Арчи крепче сжимает его ладонь. Все видно. Удержание, насилие, отпечатки. - Всё, - тихо говорит Виктор. Достает бинты. - Можно? Тихо. Как будто просит разрешения у ребенка. Голд не отвечает сразу. Смотрит на бинты. Потом на Виктора. Потом на Джимини. - Он. - Хорошо, - кивает Виктор. Осторожно протягивает бинты Хопперу. И сам отступает. Даже взгляд отводит. Арчи опускается рядом. Молча. Заглядывает в лицо с вопросом в глазах. Голд едва заметно кивает. Арчи бинтует бережно. Не как врач. Скорее как тот, кто лечит дикую птицу. Или любимого человека. Каждый виток как обещание: никто больше не сделает тебе больно. А когда доходит до запястий, Голд шепчет: - Аккуратно. Руки. Хоппер кивает. Действует еще осторожнее. И вдруг, вспышкой - воспоминание: как Голд на сцене выводил гитарную трель, от которой дрожала кожа у тех, кто слушал. Это был не он. Не весь. Но в тот миг Голд выглядел… почти живым. Почти тем, кем мог бы быть. Без нее. Закончив, Арчи закутывает его в простыню до подбородка. - Можно... поспать? - почти шепотом спрашивает Голд. Словно просит прощения.

***

Он уходит из больницы ночью. В рубашке с чужого плеча. В украденной куртке. В бинтах, который перекрывают почти все тело. Сказал Джеку, сменившему Арчи, что "прогуляется до автомата". Генри спит как мертвый. Серьезный даже во сне. Голд целует его в висок. И идет. Снимает полицейскую пленку с дверей, заходит. Студия темная. Но он включает лампу над пультом. Не главный свет. Щелкает кнопками, включает какую-то песню. Слушает. Молча. Песня стихает. Голд не включает следующую. Красная лампочка горит. Эфир открыт. Люди замирают у радиоприемников, на кухнях, в автомобилях. "Золотая Волна" всегда приходит в ведьмин час. Он вдыхает. Слышно, как затягивается. Выдыхает. - Добро пожаловать в ночь живых мертвецов. Смеется. Невесело. С надрывом. - Это ведь... больше не радиостанция. Это место преступления. Тут до сих пор пахнет... кровью. Хоть и замыли. Звенит стеклом. - Но следы остались. Вот здесь... когти. Впились в пол. Барда тащил Дракон. Прямо по ламинату. До самой кабины. Пытка в прямом эфире. On air. Глоток. Шипение. Мягкое ругательство, неразборчивое. - Если проследить... по царапинам от ногтей - можно увидеть, куда тащил. Еще глоток. Также ласково, почти нежно: - Он говорил, что любит. Приказывал петь. Громче: - А Бард плакал. Просил... не ломать пальцы. Усмехается. - Пальцы... Если бы сломал... я бы повесился. Прямо на этом проводе. От микрофона. Смеется. Звякает снова. Острый кадык ходит под кожей. Тень на стене двигается. Хлопает дверь. - Дракону не нравилось, когда Бард плакал. Он хотел песни. Поэтому он меня кусал. Чтобы пел. Резко, словно сейчас только понял: - Болит до сих пор... Мне тут оставили гитару. Не мою. Но сойдет. Чехол шуршит. Молния вжикает. Выдох. - Ваше Величество… нравится? За стеклом Дэвид. В куртке. Волосы мокрые. Дышит, как будто бежал. - Хорошая сказка, да? Бард, которого любил Дракон. Так любил, что держал рядом. В логове. Забавно. Дракон тоже плакал. Говорил: "Ты же остался". Он достает гитару. Осторожно. Бережно. Как младенца. Бьет по струнам. Фальшиво. Морщится. Пальцы болят. Просто держит на коленях. Как ребенка. Не поет. Рассказывает в микрофон. Про то, что прячется в ночи. Про ангела. Который умоляет смилостивиться. Между строчек, вполголоса: - "Ты же остался". Правда ведь. Мурлычет. Шепчет. Спрашивает о враче. Который был... далеко. Уточняет. Будто боится забыть: - Барда ел Дракон. Это было. Это важно. Поет о пугале. О волке. Тихо шепчет: - Пел я красиво. Может, и сейчас… ничего. Снова звенит стеклом под недовольный возглас Дэвида: - Ты уже сколько выпил? Голд продолжает, словно не слышит. Это не эфир. Это - признание в исповедальне. - А потом Бард уполз. Полумертвый. Голоса уже не было. Его потом подобрала девочка. Со светлыми волосами. С упрямым подбородком. Забыла, что она была принцессой. Стала сама себе рыцарем. Сказала "Я тебя защищу от Дракона". И защитила. Теперь Дракон ранен. Смеется. Слишком резко, слишком громко. Дэвид делает шаг. Тянется к двери. Но видит лампочку "On Air". Останавливается. Спрашивает тихо: - Ты это про мою Эмму? - У нее есть пистолет. Меча нет, я спрашивал.

***

Голд поет. Тихо, шепотом. О глупом барде, которого никто не спас. Который полз. Сам. Дэвид молчит. Не знает, что сказать. Голд поет долго. Монотонно. Без аккордов. Как колыбельную. А потом замолкает. Микрофон ловит его дыхание. Загнанное. Словно он бежал куда-то. Или до сих пор бежит. Голд смотрит в стекло. В темноту, где стоит Дэвид. - Ты расскажешь, да? - спрашивает он. Голос теряет нотки мечтательности. Остается только бесконечная, стылая усталость. - Что именно? - хрипло отвечает Дэвид. - Что Бард сбежал. Что снова один. Что опять полез в эфир. Дэвид садится на край кресла за стеклом. - Ты не один. - А что это меняет? - подносит микрофон ко рту. - У Барда тут хотят спросить, не полезет ли он обратно в логово. Говорят, Дракон злится. Дракон голоден. Бард знает, что он... Голд смотрит на пальцы. Словно впервые. На заклеенные пластырем кончики пальцев, там, где ногти сорвало, когда он цеплялся за пол. - Бард знает, что в этот раз Дракон... Обрывает себя. Дышит. Громко. Молчание тянется. Дэвид не вмешивается. Голд говорит в микрофон: - Я просто хотел рассказать, что барды не бессмертны. Они просто долго умирают. Иногда в прямом эфире. Потом добавляет, почти шепотом: - У девочки со светлыми волосами есть пистолет. И Злая Королева. Надеюсь, этого будет достаточно. А если нет... Не поминайте лихом. Он выключает микрофон. Снимает наушники. Откладывает гитару. Оборачивается. И впервые за весь эфир смотрит Дэвиду в глаза. - Отвези меня обратно. Дэвид молча встает. Протягивает руку. И Голд идет с ним.