Radio Wave

I’m a story, I’m a breakup

Just a hero on a bridge that’s burning down.

Феликс снова перед микрофоном. Лампочка "On Air" горит. Потеряшка молчит. Наконец, выдыхает: - С вами снова последний из Потеряшек, мальчики и девочки. В этот поздний час на Золотой Волне. Звенит стеклом. Ругается под нос: - Вот же, когда это я успел всё выпить..? Ну хорошо, хоть запас есть. Дышит. Слишком громко, слишком близко к микрофону. Говорит уже громче: - Я ведь не боец. Я не умею красиво, как Золотой. Чтобы аплодисменты и улыбки. Он всегда дерётся, будто это спектакль. А я... я дерусь грязно. Только так можно было выжить. Merde. Он на секунду замирает, громко ставит бутылку на стол. - Я не думал, что у меня так много общего с Темной. Мы с ней, выходит, дерёмся одинаково. Надеюсь, койка в её камере твёрдая. Сука. Смеётся. - Я же должен был сделать объявление. Что тут?.. - шуршит бумагой. - Если вы пострадали во время беспорядков, у вас были увечья - пожалуйста, обратитесь в больницу. Даже если у вас был выдавлен глаз или ухо чуть-чуть... Да. Реджина, Её Величество, может помочь с этим. А ещё доктор Франкенштейн тоже... Феликс снова срывается на смех. Он пьян. - Я знаю так много историй, мальчики и девочки. Я ведь... вижу. Видел Золотого. Как он таял, когда был с... Захлебывается. Открывает бутылку с громким хлопком. - А сегодня я пью vin rouge. Viva la France! Глотает вино. Громко, жадно, захлебываясь. Полуночный слушатель может представить, как ходит острый кадык под кожей. Феликс ставит бутылку на стол. Молчит. Слышно только тихое, нервное постукивание пальцев по столу. Шуршит сигаретной пачкой. Тянется к ящику под пультом, чтобы нащупать спички - и вдруг пальцы цепляются за тонкий квадрат пластика. CD-диск. Он вынимает его. Смотрит. И замирает. Сверху, знакомым до боли почерком, стремительным, острым, почти что непонятным, выведено: "Когда она меня убьёт. Пою. Включите на похоронах". Феликс не дышит. С языка срывается ругательство. - Merde. Копается в ящике дальше. Какие-то обертки, пробки от бутылок, провода. И россыпь дисков. Все подписаны его почерком. "Мне больно 3. Но красиво получилось" "Доказательство 8. Для шерифа. После. Не слушать!" "Я не сопротивлялся. Почему?" "Не понимаю, что со мной" "Кровь. Много. Опять" "Слова, которые она говорила" "Зачем я снова пришёл" "Мне кажется, я умер" "Неужели я хотел этого?" Феликс останавливается. Смотри на один диск. Долго. На обложке карандашом: "Не слушать! Стыдно." Феликс выключает микрофон. Вставляет диск. Щелчок. Пауза. Шорох. Стук. Кашель Голда - сиплый, сорванный, как будто кто-то сдавил горло. Голос Темной - густой, уверенный, чуть насмешливый: - Ты такой вкусный, когда плачешь, Золотце. Феликс напрягается. Раздаётся глухой звук - будто тело опускается на стол. Голд почти неразборчиво: - Больно… Пожалуйста… Не туда... Скрежет ногтей. Хрип. Темная мурлыкает. Ласково. В голосе мёд: - Сам же хочешь. Я же вижу… Вон как... Дыхание - поверхностное, судорожное. Её голос становится тише, опаснее: - Жаль, что это только звук. Но я-то вижу всё… Щелчок. Феликс резко выключает запись. Сидит. Смотрит в стену. Долго молчит. Потом включает эфир. И только выдыхает в микрофон. - Я тут нашел. Голд... Ты оставил тут, написал, что поешь там. Надеюсь, ты не против? Я включу. Он вставляет диск. Щелчок. Легкое шипение. Шорох ткани, скрип сиденья, рваный выдох. Тишина. Голд ругается под нос. Неразборчиво. Начинает играть. Пианино. Красиво, зачаровывающе. Можно представить тонкие пальцы, рисующие мелодию на клавишах. Голос Голда. Чистый. Трезвый. Сорванный. Как будто до - кричал. Долго. Надрывно. Арчи сидит в темноте у радио, на пустой кухне. Он вспоминает вдруг, что Голд всегда носил водолазки, когда возвращался к Темной. Пытался скрыть синяки на шее. Every inch the fire gets closer... It's in her blood, it's never over... Феликс вздрагивает. Бормочет под нос: - "Когда она меня убьет." Ты серьезно..? Феликс слушает, будто весь мир перестал существовать. Голд кричит в микрофон. Все еще по нотам. Все еще рисуясь. Temptation... I can't escape her... Desire... I'm her forbidden fruit. Пианино продолжает играть. Сбивается. Как будто рука дрогнула. На записи - дыхание. Рваное. Застывшее между вдохом и криком. - Сидеть… больно… - почти шёпот. Пауза. Слишком долгая. - Потерпи, - женский голос. Ласковый. - Ради искусства. Пианино - снова. Теперь с перебоями, словно через слёзы. Дерево скрипит. Пианино обрывается, как будто руки оторвали от клавиш. Кто-то двигается. Падает тело с глухим стуком. Шорох одежды. Феликс напрягается. Рука дрожит на кнопке. - Я не могу… - едва слышно. В голосе Голда - паника, сдавленность. - Там… больно. - Тогда кричи красиво, - как будто бы улыбается. Скрип дерева. Пауза. И вдруг - едва слышно, почти неразборчиво: - Не под запись… пожалуйста… Феликс выключает запись. Лицо у него - каменное. Тишина режет эфир, как нож. Голд лежит в своей кровати. Смотрит на радио, не моргая. Он помнит, как писал эту песню. Горло саднило - она сжимала слишком долго. Почти потерял сознание. Пел потом с синяками на шее. Сидел за пианино, шатаясь, с ладонями в ссадинах. Но пел. Потому что если не споёт - она подумает, что “обиделся”. Что «портит настроение». Наказала бы. По-своему. …Хотя нет. Она всё равно наказала. Только - с музыкой. Слышен голос Феликса, вдруг севший, усталый: - Знаешь, Голд, если бы ты не ломался, как на сцене... Голд осторожно садится. Шипит от боли. Оглядывается украдкой. Вспоминает - его перевели в отдельную палату. Никто не увидит. Тянется к радио. Делает тише. Не выключает. Феликс вытирает рот рукавом. Курит. Дым режет глаза, но он не моргает. Хмыкает. Отстукивает по столу нервно. - Что тут сказать, Золотой. Ты слушаешь? Merde! Слушай. Слушай. Ты еще жив. Понятно? Жив. Щелкает кнопкой. Включается другая песня. Барабаны. Ритмично. Один и тот же узор. Повторяется. Голд мычит в микрофон. Как будто уже петь не может. Как будто слов больше не осталось. Добавляется гитара. Феликс почти что шепчет в микрофон: - Ты хорошо играешь, Золотой. Сыграешь мне еще? Голд не поет. Он говорит в микрофон. Хрипло, сорванно: Out in the wild, far from home Wandering for miles, feet turned stone Феликс пьет. Дребезжит стеклом. Говорит в микрофон: - Я так сопьюсь с вами, семейка. Руби не оценит. Голд свистит. Поёт. Несмело, будто признаётся: I bang on the doors outside God’s walls Won’t let me in, don’t hear my call - Sainte Vierge… - ругается Феликс. - Ты ведь и правда думал, что она тебя убьет, да? И что ты... Голд поёт. О скелетах. Об Аде. О реке, что уносит. О том, что сил нет. В конце - крик: Lost! Oh, Lord, I’m lost! Oh, Lord, I’m lost! Феликс долго молчит. Слышен только треск сигареты и то, как он выдыхает дым. Наконец, берет микрофон в руки, слышен скрип пальцев. Говорит с придыханием: - Я не знаю, что сказать. Что я могу сделать? Что? Уже... всё случилось. Всё сделали. Я... могу рассказать сказку. Историю. О Маленьком Принце. О том самом, что тоже теперь... в больнице. О Короле, о моем Короле я знаю на удивление мало. Знаю, что ему страшно. Что он не любит тишину. Поэтому всегда крутит радио. Даже ночью. Привет, Король. Надеюсь, ты в порядке. Делает глоток. Качается на стуле. - У каждой истории есть начало, середина и конец. Что было, есть и будет. История нашего Маленького Принца началась с того, что он забыл всё. Забыл, что был Принцем. Что ему положены были корона и золото. Что мама у него была волшебница. Щелкает зажигалкой. Высекает искры. - А отец был перелётной Птицей. Дом которой - дорога. Птицей, что не умела петь... Пауза. Голос глухой, но уже без надрыва. - Мальчик жил в лесу. Он умел петь. Громко. Зло. Чтобы не было слышно, как сердце колотится от страха. Дрался с волками. Иногда побеждал. Иногда... нет. А когда не мог, когда было невыносимо... просто пел громче. Мальчик дрался с волками. Он выдыхает. - А я в волка влюбился, кажется. Это для волчицы. Руби, я знаю, что ты слышишь. Можешь меня забрать отсюда? Смеется. - Ночь темна, тени длинны. Тени... Скороговоркой в микрофон, почти невнятно, слишком близко, слишком испуганно: - Пэн говорил о том, что он в его голове. Мне кажется, что он и в моей тоже. Мне кажется, что Демон сделал что-то. Со мной. Что он... - он задыхается, зажимает горло рукой, но продолжает. Сдавленно. Сам себе не веря. - Он нашептывает. Что бутылку можно разбить, что у микрофона длинный провод, как раз хватит. Я знаю, знаю! Что это не мой голос. Хлопает ладонью по столу. Микрофон дрожит. Он дышит часто. - Это не мой голос! Не мой... Резкий звонок. Феликс вздрагивает. Щелкает кнопкой. Говорит тихо: - Вы в эфире. Из динамиков голос Руби, нервный, хрипловатый от страха: - Феликс, я уже еду. Не делай глупостей, ладно? Он выдыхает. Долгий, дрожащий вдох: - Это просто ночь. Не спеши. Я не хочу, чтобы ты… - Я скоро буду, - перебивает Руби. - Феликс, ты не один, ты же знаешь? Пэн слушает сейчас. Мне Киллиан сказал. Это не ты. И не Пэн. Это то, что оставил тот... Демон? Но это не значит, что с тобой или с Питером что-то не так. Просто… подожди, ладно? Не двигайся. Не трогай ничего. Я тебя заберу. Шум дождя усиливается. Где-то в другой части города, в тёмной кухне, Питер поднимает взгляд. Он слушает. Просто слушает. Киллиан подходит сзади, кладет телефон на стол. Накидывает плед Пэну на плечи. Феликс улыбается в микрофон. Почти мальчишески. - Я подожду. Только не торопись. Эфир замирает. В студии тишина. Только дыхание. Только свет от надписи "On Air". Феликс достаёт старую пластинку. Сдувает пыль. - Она была после, знаете. Эдит Пиаф. Oiseau chanteur. Певчая птица. Я её включу, если вы не против. Ставит иглу. Скрип винила. И голос. Песня о любви. На французском. Радио поёт. Питер сидит на кухне. Колени прижаты к груди. На столе перед ним - чашка чая.

***

По радио играет старая песня. Руби не знает её, но слышит, как Феликс подпевает. Наверное, это даже красиво - шуршание шин по мокрому асфальту и он, тихо, в эфире. Голос у него неожиданно высокий, нежный. Как у мальчика из церковного хора. Чистый, светлый, и оттого ещё страшнее. Музыка затихает. Он запевает новую. Без фонограммы. Без аккомпанемента. Тихо-тихо. Шепотом почти. О том, что он всё отдал. О том, что больше нечего. - Can you see my scars… - спрашивает он. - Can you feel my heart…? Руби жмет на газ. Потом отпускает. Он же просил не спешить. Беречь себя. Феликс продолжает. Шапочка крутит руль. Подъезжает уже. - This is all of me…- голос дрожит, срывается, но он продолжает. - For all of the world to see. Она притормаживает у радиостанции. Окна тёмные. Ни огонька. Руби выходит из машины, натягивает капюшон. Дождь барабанит по крыше. Она стоит пару секунд. Нюхает воздух. Пахнет алкоголем. Невыполненными обещаниями. Бесконечной, столетней виной. И совсем немного, слабо - дымом от догоревшего костра. Как будто он всё ещё жив. И вдруг - запах крови. Густой, резкий. Как будто сейчас только порезались. Руби чертыхается, бросается к станции. Скользит, чуть не падает. Дёргает дверь на себя. Сильно. На ручке остаются вмятины от её пальцев. Она врывается внутрь. Полумрак. Красная лампочка “On Air” всё ещё мигает. Он поёт, сжимая микрофон левой рукой. Правую держит странно, прижимает к груди. Рукав рубашки разодран, от ладони к локтю - струйка крови, кажущаяся черной в неверном свете светодиодов. Голос у него высокий, тонкий - почти девичий, как у мальчика из хора, который поёт не потому, что хочет. А потому, что иначе не выдержит. Он поёт о себе - о том, что не герой, о том, что остался лишь голос, о том, что всё, что он может отдать - он уже отдал. Как забытый в пустом соборе хорист. Правильно. Чисто. До слёз. У его ног осколки бутылки. Протягивает окровавленную руку к микрофону. Руби включает свет. Резко бьет по выключателю. Замирает. В распахнутой на груди рубашке, весь в пятнах крови, он выглядит не как человек, а как песня, которую нельзя забыть. Глаза у него - светлые, почти стеклянные. На губах кровь. Он поёт. И от этого становится ещё страшнее. И ещё прекраснее. Наконец, она бросается к нему: - Чёрт… ты порезался? Он поднимает глаза. Пожимает плечами. - Merde. Прости. Я случайно, - смазывает окончания слов. Вытирает слюну с губы, оставляя на подбородке кровь. - Ты сколько выпил? Феликс смеется. Тихо, устало. - Je sais plus si j’ai soif ou si j’ai mal, - говорит он и отворачивается. (Уже не знаю, хочу ли пить — или просто больно.) - Чтоб тебя, - ругается Руби вполголоса. Достаёт из кармана платок. - Сядь. Дай руку. Феликс послушно падает на стул. Слегка отодвигается, но она уже ловко берёт его за запястье. - Тихо ты, не вырывайся. Кровь размазывается по его коже, по её пальцам. Платок быстро темнеет. - Поедешь в больницу? - спрашивает она, осматривая порез. - Мне кажется, шить надо. Он морщится. Молчит. Смотрит на неё. Долго. Как будто не уверен, что она настоящая. Губы дрожат. Кивает. Один раз. Почти незаметно. Руби треплет его по волосам, помогает подняться со стула. Он не сопротивляется. Шепчет: - Если хочешь меня, я могу. Правда. C’est pour ça qu’on me garde… Смотрит на неё снизу вверх. Почти просяще. Словно, если она возьмёт - ему станет теплее. Хотя бы на минуту. Хотя бы не зря. Руби замирает. Прислушивается. - Что? Арчи сидит у радио. Кухня тёмная. Чай остыл. Он слышал. Слово на французском. Голос - ломкий. Безошибочный. Он не сразу понял, что выговорил: - …вот зачем он думает, его держат. Лицо остаётся спокойным, почти каменным. Только пальцы медленно сжимают край стола. Он выключает радио. Произносит тихо, в темноту: - Чёрт. Феликс качает головой. Улыбается криво, как будто просит не лезть. Почти извиняясь. - Ничего. Хочешь, да? Шапочка чертыхается. Подходит ближе, обнимает его за плечи. Бережно, аккуратно, как будто боится разбить. - Ты совсем, что ли? Я бы никогда. Ни за что! - прикрывает глаза, сжимает зубы. Тяжело выдыхает. - Пойдём. Крови много что-то. Феликс тянется к пульту. Наконец, выключает эфир. Лампочка "On Air" гаснет. На миг становится по-настоящему тихо. Даже радио больше не светится.

***

Больница пахнет усталостью. Отчаянием, что въелось в стены. И совсем чуть-чуть - молитвами, оставшимися от тех, кто не дождался утра. Медсестра устало вздыхает, завязывает бинт на руке парня. Феликс сидит, подогнув ноги, на пластиковом стуле. Смотрит в пол. - Я не думал, что... - он жует губу. - Оно как будто само. В этот раз... правда не хотел. Второй рукой хватается за перышко, вплетенное в волосы. Дергает. Медсестра молчит. Просто заканчивает повязку, прикрывает её марлей. - Перевязали. Всё будет, - говорит она просто. - Потеряшка. Феликс выдыхает. Тихо. Улыбается криво. Встает медленно, словно боится, что ноги не удержат. Качается чуть-чуть. Руби стоит в дверях. Молчит. Смотрит на бинт. - ...в этот раз? Феликс пожимает плечами. - Бывает. Ночи темны. Тени длинны. Демон... Все еще там, - стучит себя по виску. Выдыхает. - Можно к Золотому? Руби кивает. - Я спрошу, в какой он палате.

***

Он идёт по больничному коридору, крадучись, как вор. Идет на цыпочках, медленно, потому что что ботинки громко чавкают. В руках - шоколадный батончик и бутылка газировки. В кармане чужой куртки - диск. Тот самый. "Когда она меня убьёт". У двери Потеряшка замирает. Смотрит. Голд спит. Или делает вид. Лежит на боку, уткнувшись носом в одеяло. Неожиданно хрупкий без своей вечной кожанки и флера рок-звезды. В вырезе больничной пижамы сзади видно, как торчат позвонки. Повязка на горле. Лицо - другое. Будто за одну ночь прожил десятилетие. Не Бард из Волшебного Леса, не Диджей в потерянном городе. Просто человек, которого жизнь швыряла на камни - и он всё ещё здесь. Пальцы на простыне - длинные, тонкие, как у пианиста. Феликс стучит по косяку. - Золотой… - говорит он тихо. - Можно я..? Он не заканчивает. Просто заходит. Садится рядом, на табурет. Оставляет бутылку, кладет батончик рядом. Молчит. Долго. Заговаривает наконец: - У меня голос сорвался. Ты бы оценил. Хрипел как ты в лучшие годы. Смеётся беззвучно. Вытаскивает из кармана диск. Кладёт на тумбочку. - Ты ведь не слушал его потом, да? Слишком стыдно. Он проводит пальцем по надписи. - А я включил. Всё. До конца. Он смотрит в пол. Тихо, будто признаётся: - И знаешь… я не знал, кого мне жаль больше. Тебя... или себя. Тишина. И вдруг слабый, хриплый голос: - Что… за песня была в конце? Феликс вздрагивает. Поднимает глаза. Голд смотрит на него. Глаза мутные, но живые. Он шепчет: - Это ты был? Феликс выдыхает. - Да. Я. Это... Scars. Про меня, наверное, - усмехается. - Как ты любишь. Пафосно до боли. Голд фыркает. Признается: - Ты хорошо поёшь. Феликс отмахивается. - Нет, певец у нас ты. - Ты правда... - Голд подбирает слова. - Нет, ты правда хорошо, Феликс. - Слишком, Золотой. Не ври. - Не вру. Правда. - Скажешь тоже, - смеется Феликс. - Я же как девчонка пою. Голд моргает медленно. Голос у него севший, но честный: - Ты все ноты тянешь. Феликс застывает. Вздыхает. Кивает, словно сам себе не верит. Голд просит: - Может ты... на радио. Пой почаще? Ты же у нас один теперь. На Золотой Волне. Почти что улыбается. Феликс трет лицо левой рукой. Прикусывает ноготь. Наконец, решается. - Голд. Тот ожидающе смотрит. - Там… были другие диски. В ящике. Много, - стучит пальцем по диску, лежащему на тумбочке. - Твои. - Нашел, - констатирует диджей. Феликс морщится. Вздыхает. - Хочешь, я дам их Эмме? Голд вздрагивает. Лицо напрягается. Щёки белеют. Он отводит взгляд. Дышит неглубоко. Феликс говорит тише. - Я не передам их. Если ты не хочешь. Могу сжечь. - …она шериф, - выдыхает Голд. - Она должна знать. - Знать. Но не... - Феликс смотрит на бинт на своей ладони. - Не слышать всё. Он не заканчивает. Просто смотрит. Голд прижимает пальцы к виску. Шепчет: - Там есть те, где я... Где она... Молчит. Феликс кивает. - Я знаю. Я включил. - Все? - почти беззвучно. - Нет. Не смог. Только один. Там она... тебя. Голд, ты понимаешь? Голд дышит неровно. Говорит неуверенно, как будто повторяет за кем-то: - Она ведь... любит. Просто иногда... ей нужно было, чтобы я слушался. Феликс резко выдыхает. Смотрит в сторону. - Голд… - укоризненно, но без злости. Достаёт из кармана диск. Нацарапано: "Мне больно 3. Но красиво получилось". Поворачивает диск в пальцах, осторожно - как будто это не пластик, а осколок чего-то живого. Голд прикрывает глаза. Тихо: - Этот можно. Там... только песня. Но слышно, что мне… больно. Пауза. - А тот, где... "Слова, которые она говорила" - не отдавай. Она там злится. Сорвалась немного. Сам виноват, наверное. Я тогда не с той интонацией начал. Феликс замирает. Потом медленно кивает. - Не отдам. Никому. Даже если попросят, - сжимает диск в руках. Продолжает шепотом. - Потому что ты не виноват. Они снова замолкают. Феликс говорит тише. Осторожно: - Ты сказал - она любит. Просто иногда… Феликс замолкает. Смотрит на бутылку. Вздыхает. - Я тоже так думал. Про одного. Думал: ну, больно - но ведь потом гладят. Значит, любят? Он не поднимает глаз. Будто сам не заметил, что сказал. Голд молчит. Но что-то в воздухе меняется - как будто становится тише. Феликс выдыхает. Голос становится ровнее. Почти бесцветный: - Это не любовь, если ты просишь, а они не останавливаются. Если ломают. Даже ласково. Если ты собираешь доказательства - не “на случай”, а “когда”. Если всё, что остаётся потом - только крик в микрофон… Голд. Это не любовь. Это - насилие. Он замолкает. Жует губу. Гладит руку в бинте. Голд отворачивается. Стискивает одеяло. Губы плотно сжаты. Феликс говорит ещё тише: - Я не хочу тебя ломать этим. Просто… пусть это кто-то скажет. Один раз. Вслух. От того, кто знает. Кто уже не оправдывает. Чтобы ты потом мог… ну, мог подумать. Молчание. Долгое. Тихое. Густое, как сироп в горле. - Я… не знаю, что делать с этим. Феликс кивает. - И не надо. Они сидят молча. Кардиомонитор тихо пищит. Феликс тихо продолжает: - Пока просто... побудь рядом. Пока ещё есть мы.