Radio Wave

Don't you dare say I'm gonna make it

'Cause I don't believe a word you say

There's a sickness living inside me

You can spare me all your sympathy

Питер пахнет дождем. Сигаретами. Бессонными ночами. И совсем чуть-чуть - надеждой. Феликс застывает в больничном коридоре, по-детски прячет руку в бинтах за спиной. - К Золотому? Он уснул, - говорит почти шепотом. Вытирает рот тыльной стороной ладони. - Нет, - каркает Пэн. - Я... к тебе. Покажи. Феликс падает на диванчик у стены. Устало протягивает ладонь. - Нормально было. Руби... помогла. Зашили. - Ты в стельку, да? Потеряшка смеется. Снимает воображаемую шляпу с головы. - Désolé, Votre Majesté. Питер присаживается перед ним на корточки. Берёт его руку осторожно - как будто боится спугнуть. - Малыш… ты хотел..? - Нет. Не сейчас, - жует губу. Смотрит исподлобья. - Можно… я спрошу? - Конечно. - Тогда… тогда на Острове… - задерживает дыхание, как перед прыжком. - Демон… он. Успел? Питер замирает. Смотрит на ладонь в бинтах. Потом в глаза. Видит: дрожащую губу, засохшую кровь на подбородке, страх за словами. - А это важно? - Да, - выдыхает Феликс. Подбородок упрямо выдвинут. - Я не помню. Как… Merde! Замолкает. Наконец, продолжает тихо. Выдавливает слова: - Я помню только… как проснулся у Джонса. На корабле. И ты… ты плакал. И... на мне была чужая одежда. И… всё болело. Как тогда. В работном... Питер отворачивается. Сжимает челюсть. Молчит. Потом глухо: - Я снял его с тебя. Феликс всхлипывает, вытирает слезы рукавом. Пэн добавляет: - Прости. - Он… да? Питер морщится, как от боли. Отводит глаза, как будто видит перед собой то, что не может забыть. - Да. Он успел. Из груди Феликса вырывается глухое рыдание. Он складывается пополам, утыкается лбом в плечо Пэна. Тот гладит Потеряшку по голове, шепчет: - Его больше нет. Нет. Феликс плачет некрасиво. С хрипами, с воем, с кашлем. Как кто-то, кому запрещали раньше. Питер не пытается его остановить. Только держит. Долго. Пока тот сам не утихает, всхлипывая, будто маленький. Поднимает голову, прячет лицо за рукавом. - Это всё… правда, да? - спрашивает он тихо, не поднимая глаз. - Да, - отвечает Питер. - Но ты теперь не один. - Король? - глухо спрашивает Феликс в ткань. Питер садится рядом с ним на диван. - Что, малыш? Феликс сглатывает. Размазывает по лицу слезы кулаком, совсем как ребенок. Отворачивается к окну. - А если… если я не выдержу? Пэн замирает. Затем медленно берет его за руку. Отвечает тихо. Как клянется: - Если ты не можешь - я буду рядом. Пока не сможешь снова. Феликс не отвечает. Только вдыхает - рвано, мокро, еще со слезами в голосе. Питер держит его крепче. И, может быть, впервые с Острова - Феликс позволяет себя держать. - Я правда больше не один? - еле слышно. - Нет, - повторяет Питер. - Ты мой, Потеряшка. Мой.

***

Руби подходит тихо. С мокрыми волосами, с потяжелевшим от дождя пальто. Без каблуков, без яркой помады. Она ничего не говорит. Только смотрит. На то, как Феликс сидит, прислонившись к Питеру. С красными глазами, с пятнами на щеках. Как он вцепился в рукав Пэна. Питер молча ей кивает. Потихоньку убирает руку, будто возвращает то, что берёг. Целует Феликса в висок. Руби присаживается перед Потеряшкой. Кладёт ему руки на колени. Ладони - теплые, неожиданно жесткие. Лак на ногтях облупился. Говорит мягко, почти шёпотом: - Я здесь. Феликс поднимает на неё усталые глаза. Она не спрашивает. Снимает с шеи шарф, повязывает на его шее. Потом - протягивает руку. - Домой? Он кивает. Она встаёт, помогает ему подняться. Он качается - она подхватывает за локоть. Поправляет шарф, запахивает куртку на нем. Как будто он может замёрзнуть. Они идут по коридору. Медленно. Феликс будто плывёт рядом. Слишком лёгкий. А Руби несёт в себе столько силы - чтобы хватило на двоих. Феликс оглядывается на Пэна. Тот стоит в дверях палаты Голда. Голова опущена. Сзади подходит Джонс. Обнимает за плечи, говорит что-то тихо. Возле выхода он спотыкается. Она останавливается, вглядывается. - Можешь идти? - С тобой - да. Она улыбается. И ведёт дальше.

***

Медсестра у стойки тихо ставит в поднос лишнюю чашку - думала, что блондинчику понадобится чай. Но он ушёл. С ней. Смотрит им вслед. Феликс идёт, чуть покачиваясь. На нём - чужая куртка, шарф сбился набок. Но не поправляет. Руби придерживает его под локоть, открывает дверь. Оберегает так, как будто он из стекла. Как будто он уже треснул. Просто забыл об этом. Медсестра улыбается уголками губ. Шепчет напарнице: - Ты видела, как она его? - Ага. Это же та официантка из "У Бабушки"? Которая каждую ночь с новым мужиком? - Да. А теперь вот... как ангел-хранитель. - Ты бы ещё полгода назад сказала такое - не поверила бы. Они смотрят, как Руби закрывает за ними двери. Медленно. Без звука.

***

В квартире тепло. Феликс не раздевается - только стягивает ботинки и садится на диван прямо в куртке. Руки дрожат. Он сжимает кулаки, откидывается на спинку. Руби идёт на кухню. Наливает воду в кружку. Ту самую, с трещиной по ручке, из которой он всегда пьёт. Возвращается, садится рядом. Кладет руку ему на плечо, как будто пытается удержать в этом мире. Просит: - Выпей? Он кивает. Не смотрит в глаза. Берет кружку. Пьет. Проливает немного на грудь. Не вытирает. Отдает кружку обратно. Смотрит на нее устало. - Зачем ты так со мной? - Как? - Как будто... merde, - выдыхает. - Как будто я сейчас сломаюсь. Руби смотрит на него с жалостью. Но не с жалостью к нему. А с той, которая бывает, когда видишь раненого зверя. Гордого, дикого - и понимаешь, что он не покажет боль, даже если умирает. Она снимает шарф с его шеи. Помогает ему выбраться из куртки. - Ты слишком долго держался, Потеряшка. Феликс хмурится. - Я не хочу, чтобы ты меня жалела. - Я не жалею. Я... охраняю. Он не плачет. Больше не может. Но глаза снова блестят. Он прикрывает лицо рукавом. Она не тянется. Не трогает. Только когда он клонится вбок - подставляет плечо. Феликс шепчет: - Я думал, что когда узнаю - станет легче. А стало только хуже. Руби не отвечает сразу. - Потому что теперь это по-настоящему. Это было. Он кивает. Лбом в её плечо. - Но теперь это не только твоё, - говорит она. - Теперь это между нами. И я не дам ему забрать тебя. Ни Демону, никому другому. Шапочка обнимает его за плечи. Они сидят так долго. До тех пор, пока Феликс не засыпает.