Radio Wave

How rare and beautiful it is to even exist

Палата залита утренним светом. Голд просыпается от пения птицы за окном. Она выводит тонкую, звонкую трель. Сегодня всё болит немного меньше. Он уже и почти не помнит последний раз, когда так хорошо себя чувствовал. Осторожно садится в кровати, смотрит на цветы, стоящие на тумбочке. Голд даже не заметил, когда их успел принести Арчи. Несколько белых лилий, раскрытых не до конца, тянутся к свету. Без резкого запаха — только лёгкое дыхание весны. Мужчина смотрит на них какое-то время, не мигая. Переводит взгляд на подоконник, где стоит несколько букетов ромашек разной свежести. Хмыкает тихо. — И что это значит, интересно, — впервые задумывается он. В дверь стучат. Арчи. Заходит, держит в руках плюшевого зайца. Белого, с торчащими ушами. — Это тебе. Бард удивленно приподнимает брови. — Зачем? — Ну... — уши Хоппера краснеют. Хватается за игрушку, сжимает. Сильно. — Просто так. Потому что... — О боже, — выдыхает Голд. — Ты... Даже после... Ты же видел! Восклицает почти обвиняюще. Прижимает одеяло к груди. — Медосмотр. И... ты же... слышал, — бросает короткий взгляд на тумбочку, где он спрятал тот диск, который оставил Феликс. — Хоть и не всё, но... Арчи медленно подходит. Садится на стул у кровати. Укладывает зайца на подушку рядом с музыкантом. — Видел. Слышал. Но это не «после». Это «вопреки». Я всегда... Голд дышит неглубоко, лицо напряжено. Одеяло сжимает, как броню. — Ты не обязан… — шепчет он. — Не обязан теперь... Арчи качает головой. Смотрит прямо. Спокойно: — Голд. Я не ухаживаю за тобой из жалости. Я… просто хотел, чтобы кто-то наконец приносил тебе цветы. Без условий. Без страха. Он на секунду опускает глаза, а потом — чуть дрожащим голосом: — И… если ты когда-нибудь позволишь, я бы хотел приносить тебе не только цветы. Я хотел бы… быть с тобой. Не «брать». Не «держать». Не «ломать». А быть. Молчание. Долгое. Только птичья трель всё ещё звучит где-то за окном. Голд закрывает глаза, медленно кивает. Веки дрожат. Голос почти не слышен: — Мне всё ещё больно. Арчи кивает в ответ. — Я знаю. И я здесь. Даже если будет больно ещё долго. Даже если ты не захочешь держать меня за руку. Я просто… не уйду. Голд бросает короткий настороженный взгляд. Словно проверяет: не врет ли. Не станет ли следующим, кто оттолкнёт. Арчи пододвигает стул ближе — но не касается. — Я сам шел к ней, — вдруг говорит диджей. — Сам. Арчи гладит зайца по животу. Тихо говорит: — Это не ты виноват. Что бы ты ни думал. Что бы она ни говорила. Ты не виноват. Голд прячет лицо в одеяле. Плечи дрожат. Спрашивает в ткань: — Она меня... это... Как ты можешь после того, как она меня... Поднимает голову. Глаза красные. Мокрые. Выдавливает: — Она. Меня. Насиловала. Сминается. Спрашивает дрожащими губами: — Как ты можешь? И прежде чем Арчи успевает ответить — что-то в теле вспоминает за него.

***

Он до сих пор чувствует наручники на запястьях. Как пытался вырваться. Дёргал их. Слабо. Медленно. Как будто стеснялся бороться. Как она говорила, что он красивый, когда лежит вот так — на животе, выгнув спину. Как ладонь опускалась между лопаток — будто бы ласково. А потом — слишком резко. Слишком глубоко. Без предупреждения. Потом наступила темнота. Уже после он помнит: по бёдрам текла кровь. А она гладила по голове. Говорила, что он красивый. Что «так и надо». Что он — артист. Что ему это идёт. Он плакал. Тихо. Красиво. Как ей нравилось. Он никогда никому не говорил. Только пел.

***

Он дрожит. Сжимает простыню. И не смотрит. Но рядом — голос. Не злой. Не удивлённый. Спокойный. — Потому что ты — не то, что она с тобой сделала. Пауза. — Ты не излом. Не чужая ошибка. Арчи осторожно кладёт ладонь на край кровати. — Ты живой. И ты сказал это вслух. Сам. И это уже больше, чем я мог бы просить. Голд закрывает глаза. Падает обратно на подушку, словно дыхание кончилось. Рука его медленно касается плюшевого зайца. Поглаживает ухо. Неосознанно. — Я не знаю, как теперь быть, — говорит он почти неслышно. — Я будто... грязный. Как будто внутри всё выжжено. Кладет руку на живот. Словно старается убедить себя, что его больше никто не тронет. Арчи кивает. — Это она выжгла. Не ты. Он делает паузу. Голос ровный, как у врача, но тёплый: — Знаешь, когда лес горит, потом долго кажется, что он мёртв. Но потом… растет трава. Поднимаются стволы. Медленно. Не сразу. Он улыбается — не жалостливо, а по-настоящему. — Ты не обязан быть лесом. Можно просто быть землёй. Он замолкает. Тишина становится мягкой. В ней можно дышать. Голд не отвечает. Но рука его остаётся рядом с зайцем. Просто лежит, дышит. И впервые — не один.