Radio Wave

Don't scream in vain

Don't scream in vain

Don't scream in vain

Don't scream in vain

Don't scream in vain

Король рассказывает сказки. Король Острова, Которого Нет и Не Будет, шепчет в микрофон: - У Странника был Сын. Любил петь птичкам в лесу. Хрустеть осенней листвой под ногами. Танцевать. Малыш... Ты уже в четыре любил сцену. Собирал больше денег, чем я. Выпускает короткий, тихий смешок. Молчит. Курит. - К Страннику приходила Тень по ночам. Была ласковой поначалу. Обещала... Тварь. Слышно, как падает бутылка на пол. Питер хмыкает: - Ну хоть в этот раз пустая. Снова замолкает. Прикасается пальцами к микрофону. - Тень обещала, что Малыш будет в безопасности. Что так лучше. Что они со Странником будут жить на Острове. Что будет еда. Крыша над головой. Всхлипывает. Тянется за сигаретой. Коробка пустая. Чертыхается тихо. Раскачивается на стуле. - Я не помню, что случилось тогда. Не помню... помнил ли Мальчик с Острова, что он был Странником? Помнит ли он, что у него был Сын? Нет. Наверное... нет. Но я... в груди болело. Веришь? Как будто оттуда вырвали что-то. Шепчет. Искренне: - Если бы я помнил, я бы ни перед чем не остановился. Я бы вернулся. Я бы... Захлебывается. Кашляет. Продолжает. Напевно, медленно, как он любит: - Мальчик с Острова пел Потеряшкам, когда лес шумел. Когда мальчики понимали, что они не одни. Что происходит что-то плохое. Слишком страшное. Слишком настоящее. Король рассказывает небыль. По крайней мере, Королю хочется в это верить.

***

Феликс сидит, уставившись на радио. По-детски подтягивает колени к подбородку, надевает капюшон толстовки. Прикусывает заусенец на большом пальце. Король Острова, Которого Нет, Не было и Не будет, поет. Тихо, нежно. Словно боится, что его услышат. Просит не кричать. Не дышать громко. Словно когда-то за звук - били. Тихо, как будто сам себя уговаривает. Мурлычет. Тихо: You are the only one now You are the only one now Повторяет как заклинание. Мантру. Руби заходит на кухню с коробкой в руках. - Тебе вроде с персиками понравились… - останавливается на полуслове. Он сидит в свете лампы, почти не двигаясь. Бледный, словно фарфоровый, с растрепанными волосами и синевой под глазами. Красивый до странности. До боли. Такой, от которого глаз не отвести. А прикоснуться страшно. - Солнце, ты чего? - Он уже второй день почти без перерывов. Пьет. Sainte Vierge. Шапочка подходит, ставит коробку на стол. Гладит его по голове. - Я не могу его сменить, - шепчет Феликс. - Там везде... везде Золотой. Я боюсь что... Трет ладонь, которая все еще в бинте. Руби смеется. Тихо. Невесело. - Ты ведь знаешь, что можно выключить микрофон? - Если выключу, всё исчезнет, - качает головой Феликс. Руби достаёт из коробки пирожок, кладёт рядом. Феликс не шевелится. Смотрит в пол. Дышит неглубоко. - Когда он поёт... я вспоминаю, - глухо говорит он. - Как мы жили на Острове. Как я думал, что он бог. Смеётся беззвучно. - А он просто... тоже выживал. Забыл сам себя. Руби не отвечает. Смотрит на его бинт. Протягивает руку. Накрывает холодные пальцы своими. Не сжимает. - Ты ел сегодня? Парень хмурится. - Не помню. Шапочка встает, выключает радио. - Его слушают другие. А тебе надо поесть. Пятый час уже. И потом пойдешь со мной. - Куда? - В кафе. Мне еще смену доработать. - Я не могу... - тихо. - Можешь, - перебивает она, мягко, но без права на спор. - Просто посидишь рядом. Я дам наушники, если шумно. Феликс моргает. Нижняя губа дрожит. Но не плачет. Только опускает голову ещё ниже, прижимаясь лбом к коленям. - Мне страшно, - едва слышно. - Мне тоже, - так же тихо отвечает Руби. - Но если мы будем бояться поодиночке - нас сожрёт. Смотрит на него: - А я тебя не отдам. На кухне тихо-тихо. Слышно только дыхание. Феликс выпрямляется. Берёт пирожок. Откусывает. Жуёт долго, без аппетита, но ест. - Ладно, - говорит. - В кафе так в кафе. Ma beauté. Щеки Руби розовеют.

***

Феликс не снимает капюшон. Прячется в нём, как в броне. Сверху - наушники. В кафе забивается за столик в углу, греет руки о чашку с чаем. Ромашковым. Кафе почти пустое. В углу - старик с газетой. На вынос берут в основном бургеры. Мимо проходят двое - девушка с телефоном и парень с татуировкой на шее. Девушка замедляется, оборачивается, будто неуверенно: то ли узнала, то ли просто не может отвести глаз. Телефон опускается. Он и правда странно красив - бледный, будто светится в тени. Кудри выглядывают из-под капюшона, ресницы длинные, губы чуть приоткрыты. Словно портрет, который живёт своей жизнью, не замечая, что на него смотрят. Руби за стойкой, в фартуке, с карандашом за ухом. Феликс сидит у окна, с чашкой, на которой кто-то нарисовал сердечко. Он фыркает. - Это ты? - А кто же ещё? - отзывается Руби. Он улыбается уголком рта, прячется за кружкой. Слушает радио. Питер тихо шепчет что-то о фальшивых звёздах. Феликс не реагирует, когда Шапочка ставит перед ним тарелку с пюре и сосисками. Руби вздыхает, суёт ему в руку вилку. Вытирает руки о фартук, стоит в нерешительности рядом. Словно хочет уйти, но не может. Пэн шепчет о море. О злых русалках. Феликс хмыкает. Втыкает вилку в сосиску. - Они вообще-то помогли. - В смысле? - оборачивается Руби. - Они меня из моря вытащили... Он делает неопределённый жест рукой. - Когда ты на Острове был? - шепчет она. Феликс опускает вилку. Смотрит в кружку. Плечи дрожат. Он не плачет. - Я хотел утонуть. Думал... так будет честнее. Гремит посуда. Кто-то уходит. Феликс всё ещё держит кружку, будто в ней - остатки тепла. Или жизни. - Мне казалось, я уже мёртвый. Официантка садится напротив. Гладит его по руке осторожно, будто боится сломать. Словно касается не кожи, а последнего уцелевшего лепестка. Того, что всё ещё держится на ветке, несмотря ни на что. За стеклом кто-то останавливается, чтобы посмотреть внутрь. Но Феликс не замечает. Он всё ещё держит кружку.

***

Питер смеётся - надрывно, с хрипом, будто кашель не от вина, а от чего-то застарелого, сидящего в груди. Салютует Киллиану бокалом. Икает. Кашляет. Пират устало трет лоб, отодвигает ногой пустые бутылки. Подходит к пульту. Щёлкает тумблер - эфир завершён. - Тебе проспаться надо. Завтра к Золотому бы заглянул. Король без Королевства кривит губы, как от боли. Горестная гримаса. - Мой мальчик... Мика... Голос срывается. Он садится прямо на пол, уткнувшись в ладони. - Как я ему в глаза посмотрю? После всего? Я же... - он замолкает, мотает головой. - Я же сбежал. Киллиан не говорит ничего. Садится рядом. Пэн всхлипывает. Пальцы дрожат. - Я правда думал, что ему будет лучше без меня, - глухо говорит Питер. - А теперь думаю... Он замирает. - ...а вдруг он тоже так думает про меня? В глазах собираются слёзы. Не падают. Он просто сидит, сжавшись, как будто хочет исчезнуть. Киллиан кладет руку ему на плечо. - Не думает. Он ждет. Я знаю. Питер растирает слезы по щекам. Трет кожу до красноты. Усмехается. - Ты откуда такой хороший взялся, Джонс? - Это я рядом с тобой хороший, - бурчит тот. - Иди спать уже, Бармаглот.

***

Радио молчит со вчерашнего дня. Феликс сидит за столиком в кафе. Задумчиво возит по столу игрушечной машинкой - брелком. Единственный ключ - от радио - ездит за ней с тихим дребезгом. Потеряшка помнит, как Питер вырезал им из дерева игрушки - мечи, рогатки. Тележки с колёсами. Улыбается, смотрит в окно. Не обращает внимания на тихий вздох незнакомой девушки. Он помнит, как лежал у костра. Как Пэн - Король - казался ему большим. Сильным. Смелым. Как укрывал его плащом, гладил по голове до тех пор, пока тот не засыпал. Поначалу Феликс не мог говорить - тогда ему было двенадцать, может, чуть больше. Питер не ругал. Говорил, что он маленький. Что теперь его никто не тронет. Что всё будет хорошо. От мыслей его отвлекает та незнакомка. Она садится напротив, с бумажным стаканом в руках. Не отрывает взгляда. Феликс почти не двигается. Капюшон надвинут на лицо. Подбородок касается шарфа. Щёки бледные, ресницы отбрасывают длинную тень. Словно фарфоровая маска - без грима, без позы, но со светом изнутри. Он даже не замечает, как красиво выглядит. Как от его молчания хочется сказать что-то первой. Он не смотрит на неё. Водит машинкой по столу, будто ребёнок, играющий один. Она растерянно улыбается. Словно не знает, что сказать. - Привет, - наконец, говорит девушка. - Это ведь ты… третий диджей? На Золотой Волне? Он медленно поднимает взгляд. И встречает её глаза. Неловкое молчание затягивается. Феликс замирает. Он чувствует взгляд. Слишком долгий. Слишком живой. Слишком настоящий. В груди что-то ёкает. Он быстро опускает глаза. Прячет улыбку в шарфе. - Наверное, - отвечает он. - Смотря кто первый и второй. Она открывает рот, чтобы сказать ещё что-то, но язык не поворачивается. - А можно… автограф? - спрашивает она. - Я хотела предложить кофе в постель, но… Потеряшка фыркает. Смеётся. - Merde. Девушка моргает. - Ты… француз? - в голосе у неё лёгкое удивление. Он чуть склоняет голову. - Иногда. Из-за стойки наблюдает Руби. Она не вмешивается. Только медленно протирает чашку, прищурившись. Бровь поднимается - не резко, а с ленивым удивлением, как будто она это уже видела. Не раз. Как будто знает: он даже не старается. Он просто дышит. Просто сидит. А они сгорают. Она переворачивает чашку вверх дном. Кладёт на полку. И улыбается уголком рта.

***

На радиостанции тихо. Пусто. Феликс хмыкает, увидев коробку под столом с пустыми бутылками. Смотрит на участок пола, на котором была лужа крови Голда. Там замыли, но он помнит. Всё на своих местах - синтезатор, гитары, радио-пульт. Следы от ногтей на столе. На полу. Он выходит в эфир. Электроника тихо гудит. Феликс молчит. Бездумно щелкает зажигалкой, шуршит сигаретой. Наконец, закуривает. Выдыхает в микрофон вместе с дымом: - Я раньше старался не замечать. Когда был здесь. Кровь, бутылки, выдранные провода. Царапины вот... на столе прямо. Жует губу. - Тогда бы это стало слишком настоящим. Слишком близко. А еще раз... еще раз я бы не выдержал. Даже слушать. Знать. Смотрит на надпись "On Air". Лампочка горит красным. Рассматривает синтезатор, который сам же вытащил в прошлый раз. Нажимает на одну клавишу. Инструмент отвечает тихо, сдержанно. Будто вспоминает, как звучать. Он закрывает глаза. В эфире начинает играть песня - без объявления, без слов. Просто голос. Чистый. Хрупкий. До боли честный. Французский льётся, как молитва. Jours de sang Violents ravages... Он поёт, и голос его не дрожит. Он держит каждую ноту - не потому, что не боится, а потому, что иначе никак. Quand tout devient noir Quand tu as le mal de vie Espère encore Espère encore... На другом конце города кто-то выключает телевизор. Кто-то перестаёт рыдать. Потому что он поёт. И кажется - можно выжить. Феликс открывает глаза только на последнем куплете. Je graverai la trace Et les silences de ta silhouette... Он шепчет. Почти не поёт. Но радиоволна несёт. Отпускает последнюю ноту. Она повисает в эфире, словно запятая... И исчезает. Тишина накрывает город мягким одеялом.