Radio Wave

Welcome to the boondocks

Where there ain’t no mercy here

Welcome to the boondocks

Where there ain’t no mercy for you

Голд просыпается от треска. Радио на тумбочке оживает само по себе. Сначала шорохи, потом голос Тёмной, ласковый, тихий, бархатный. — Золотце… Она смеётся, мягко, будто шёлк по коже, и шепчет: — Я больше не буду душить тебя. Не буду тянуть за волосы. Не буду бить по лицу. Пауза. Голос становится сладостно-задумчивым: — Я найду новые игры. Ты ведь любишь, когда я придумываю что-то новое? Голд срывается, резко выдёргивает провод из розетки. Треск стихает и тут же возвращается. Радио продолжает работать. — Ты больше никому не нужен, — шелестит в темноте Тёмная. — Даже тем, кто делает вид, что держит тебя за руку. Все знают, Золотце. Ты сломан. Ты игрушка, которую жалко выбросить. Голд вскакивает, зябко ежится. На неверных ногах выходит из палаты, босыми ступнями шаркает по холодному линолеуму. Больничный коридор пуст. Идёт в палату Маленького Принца под издевательский смех Тёмной. Он приоткрывает дверь в палату. Генри спит, его лицо спокойно. Рядом сидит Реджина. Она торопливо вытирает щёки, отводит взгляд. Красные глаза, опухший нос. Голд тихо хмыкает, стараясь не разбудить мальчика: — Ваше Величество? Реджина резко вытирает глаза, поднимается, но прежде чем выйти, ещё раз гладит спящего Генри по руке. В коридоре они садятся рядом. — Что-то случилось? — Реджина заглядывает в его лицо. Он мнётся. Смотрит в сторону палаты. — Белль… Тёмная ведь в камере? — Да, конечно. — Её пальцы сами собой ложатся ему на плечо. Сжимают чуть крепче, чем нужно, задерживаются. — С тех пор как… Её рука плавно скользит вниз, накрывает его ладонь. — Всё в порядке. Я рядом. Реджина сжимает его пальцы. Машинально поглаживает костяшки большим пальцем. И вдруг замечает: они тонкие, мягкие, будто у подростка. Суставы гладкие, пальцы вытянутые, изящные. Ни старых ссадин, ни следов драк. Только лёгкая шероховатость на подушечках от струн. Руки, созданные для гитары. Сцены. Реджина вдруг понимает: он вообще не создан для ударов. Не для того, чтобы драться или защищать себя. — Странно… — вырывается у неё. — Что? — Голд вскидывает на неё взгляд. Она качает головой, но продолжает изучать его руку, почти не отрываясь. Переворачивает её, гладит внутреннюю сторону ладони. — Просто… твои руки. Словно ты никогда не дрался. — Может, и не дрался, — шепчет он. В голосе и признание, и стыд. Он дёргается, как от удара: из палаты доносится смех Тёмной. — Ты слышишь? Она там… смеётся. — Я ничего не слышу, Золотой, — Реджина крепко держит его. В её глазах сквозит тревога. Он сжимается, подтягивает колени к груди. — Я проверю, — мягко говорит она. И только тогда убирает руку, встаёт. Несколько шагов, щёлкает выключателем. — Тут никого нет. Реджина подходит, протягивает ладонь. — Давай. Покажу. Музыкант долго смотрит на её ухоженные пальцы с аккуратным блеском лака. Ему вдруг кажется, что она предлагает не просто помощь, а защиту. Он решается, вкладывает свою ладонь в её. Её пальцы мгновенно смыкаются, тёплые, уверенные. С каждым шагом в его ушах громче стучит кровь. Коридор качается. Он застывает в паре шагов от дверного проёма. — Ты уверена? Реджина заглядывает в палату ещё раз. — Да. Голд дёргает головой в подобии кивка. Подходит ближе. Палата пуста: смятые простыни, цветы на подоконнике, выдернутый из розетки провод, ведущий к молчащему радио. — Я слышал. Слышал. Я не схожу с ума, Реджина, я… — его голос ломается, и он смотрит на неё жалобно. — Я знаю, Золотой… — она чуть мягче, чем обычно, сжимает его пальцы. Теперь её ладонь держит не просто его руку, а его самого. Она поднимает его руку ближе к себе, рассматривает. Срывает маску королевы, смотрит ласково. — Ногти как отрастают? — спрашивает тихо. — Могу помочь. Он с сомнением смотрит на свои пальцы, замотанные лейкопластырем. Отводит глаза, едва заметно качает головой. — Не надо… — Я магией, — говорит она спокойно, твёрдо. Реджина берёт его за запястье и тянет к кровати. — Садись. Он послушно опускается на край больничной койки. Она садится рядом. Бережно берёт его руку, начинает снимать лейкопластырь. Клей отходит с хрустом, оставляя красные следы на коже. Голд морщится, но даже не смотрит. Он резко отворачивается, потом и вовсе утыкается лбом в её плечо, будто ищет там убежище. — Тише… — шепчет Реджина. Её голос неожиданно мягок. Под пластырем ногти ободраны, местами сорваны до мяса. Она задерживает дыхание, но лицо её остаётся спокойным. — Потерпи, — говорит она и проводит ладонью над его рукой. Магия выходит приглушенным светом, кожа разглаживается, трещины затягиваются. Ногти начинают расти быстрее, будто никогда и не ломались. Голд вздрагивает, но не отдёргивает руку. Напротив, ещё сильнее прячет лицо в её плече, как мальчишка, что боится уколов. — Всё будет хорошо, — тихо добавляет Реджина, и на этот раз это звучит не как дежурное обещание, а как клятва. Голд жмётся щекой, дышит часто, как после бега. — Только не пальцы… — вырывается у него совсем тихо. Реджина закрывает глаза, глотает ком в горле. В голове всплывает его паническая мольба к Тёмной, которую Королева слышала по радио. — Я знаю. Никто не тронет твои пальцы. Пока я рядом. Он кивает, не поднимая лица. Она смотрит на его руку. Проводит большим пальцем по костяшкам, мягко, как будто убаюкивает. Он прижимается лбом к её плечу, дыхание сбивается, горячее и частое. Она чуть сильнее обхватывает его ладонь, держит так, будто боится выпустить. В комнате тихо, слышно лишь их дыхание. Её пальцы сами находят ритм — короткие круги по его коже. — Вот и всё, — говорит Реджина едва слышно, и это звучит скорее как обещание, чем как констатация. Он поднимает голову, смотрит на неё вопросительно. Они делят одно дыхание на двоих. Слишком близко, слишком интимно. Он тянется вперёд, словно по старой привычке. Реджина удерживает его за плечи. — Ты не обязан. Голд судорожно втягивает нос воздухом. Смотрит на неё жалобно. — А зачем тогда я нужен? Реджина молчит. Долго. Продолжает гладить его руку. — Ты нужен, Золотой, просто потому что ты есть, — говорит она тише, чем обычно. — Потому что ты дышишь. Она убирает его волосы с виска, обнимает за плечи. — И я не позволю, чтобы тебя снова использовали. Он всхлипывает, обнимает её в ответ. Они сидят так, держа друг друга — Бард и Злая Королева. В палате тихо, только лампы гудят. Наконец., они размыкают руки. Реджина заглядывает ему в глаза. — Попробуй поспать, хорошо? — бросает взгляд на тумбочку. — А радио я заберу. Чтобы тебе было спокойнее. — Спасибо, — выдыхает мужчина. — Тут точно никого нет. Тёмная в клетке. И я поставила защитное заклинание на твою палату. Голд только смотрит на неё с немой благодарностью во взгляде. Реджина знает, что стоит только намекнуть — посмотреть на него с желанием, положить руку на колено, как он поддастся. Ответит с энтузиазмом, который на тот момент может показаться искренним. И от этого знания её тошнит. Она вскакивает на ноги, быстро, словно смутившись. Подбирает провод, обматывает им радио. — Хотя бы ляг, — просит она. Бард послушно забирается с ногами в кровать, сворачивается в клубок. — Она в клетке, — ещё раз повторяет Королева, уже стоя в дверях палаты. — Спи. И выключает свет. Прикрывает за собой дверь. Она стоит там пару секунд, дыша спокойствием полуночной больницы. Затем идёт к выходу. Радио потрескивает.

***

Она садится в машину и небрежно бросает аппарат на пассажирское сиденье. Не заводит машину сразу. Сидит там, на пустой парковке, смотрит в тёмное окно палаты Генри. Принца. Её сына. И она слышит смех. Не женский — мужской. Прекрасно знакомый ей смех Голда. — И знаешь, что самое смешное? Реджина сжимает руль до треска. Из динамика льётся тихое воркование, слишком похожее на его голос. — Ты ведь знала. Знала, что это не любовь. Знала, что платила за сон. За иллюзию. Пауза, треск эфира, как будто кто-то медлит, любуется её напряжением. — Но тебе хотелось верить. Что я прихожу сам. Что целую тебя не из-за денег. Что дрожу не из страха, а из желания. Голос замирает. Шепчет в микрофон: — И теперь ты держишь мою ладонь... и снова врёшь себе. Ты противна мне, Реджина. Ты не лучше её. Ни капельки. Ты такая же, как Тёмная. Реджина закрывает глаза, утыкается лбом в руль, пальцы всё ещё мертвой хваткой держат руль. Она знает: это не Голд. Но звучит так, будто он говорит самую страшную правду, в которую легко поверить. И только когда поднимает голову, понимает: радио умолкло. Заводит машину. Между пальцев потрескивает злая, алая магия. — Со мной эти шуточки не пройдут, — рычит она, выезжая с парковки.

***

Окна радиостанции не горят. Реджина останавливается прямо у входа, вылетает из машины. Открывает дверь ключом. В левой руке уже образуется огненный шар. В студии пусто. И темно. Только свет от огня в руках Злой Королевы. Она мечется взглядом по студии, пытаясь найти того, кто издевался над ней. Здесь никого нет. Огонь в её руке гаснет. Реджина включает свет, дышит загнанно, часто, всё ещё готовая к драке. Пусто. Пахнет табаком и старыми пластинками. Она оглядывает пульт, микрофон, пустую студию. И вдруг слышит щелчок. Кнопка на пульте прожимается сама. Над дверью загорается красный свет от знака "On Air". Колонки оживают. Сначала треск, а потом голос. Голос, от которого её сердце проваливается вниз. Хриплый, сорванный в барах и курильнях, но живой. Не радио. Не запись. Голд поёт. Woke up at the bottom again... Она сидит, вцепившись в край стола, и слушает. Каждая строка звучит так, будто Голд сам признаётся — "self-imposed cage", "this isolation suffocates". Реджина моргает — сердце рвётся: это же его слова? Его боль? Или ловушка? Припев бьёт сильнее: Welcome to the boondocks Where there ain’t no mercy here Welcome to the boondocks Where there ain’t no mercy for you Она чувствует: это не Тёмная. Тёмная не стала бы её мучить так. Она бы пришла сразу — с факелами, с топорами и чёрной магией, но не стала бы прятаться. Здесь же издевательская насмешка, будто кто-то тянет наружу самую мрачную часть Голда, заставляет его голосом пророчить собственную гибель. — Кто ты? — шепчет Реджина в пустоту. Ответа нет, только слова: "They’re mourning you already, Mr. Coyote…". Реджина вскакивает, готовая снова метнуть огонь. Но бросить некуда: в комнате никого нет. Только пластинки, пыль и красный знак "On Air". Она понимает, что здесь действует не Тёмная. Но кто? Чей смех прорывался сквозь радио, чей голос заставил её поверить в самое худшее? Она не знает. И от этого страшнее. Реджина стоит среди пустой студии. Песня вдруг обрывается на полуслове. В динамиках вспыхивает какофония: десятки голосов, переплетённых, мужских и женских, детских и старческих. Одни рыдают, другие хохочут, кто-то молит, кто-то шепчет непристойности. Все они говорят разным тоном, но громче, слышнее всех смех Голда. Холодный, презрительный. Она зажимает уши, но звук идёт будто изнутри, из костей. — Хватит! — кричит Реджина, но хор только набирает силу. Фальшивый Голд шепчет, что ей бесполезно молить о пощаде. Реджина вылетает из студии под крики сотен людей. Захлопывает дверь и оказывается в тишине. Только её машина, ночные фонари. Она садится за руль. Радио всё ещё лежит на пассажирском сиденье. Молчит. Она смотрит на него секунду. Окно опускается, аппарат летит в ночь. Раздаётся удар, треск. — С этим покончено, — шепчет она себе, хотя знает, что это не так. Она давит на газ. В зеркале заднего вида гаснут окна радиостанции. Дорога назад кажется бесконечной. Но там Генри. Её сын. И Голд, свернувшийся клубком на больничной койке. Реджина сильнее сжимает руль. Я их не отдам. Дорога тянется бесконечно, но наконец, она останавливается на больничной парковке. Снова. Она выходит из машины, заходит в больницу. Дежурная медсестра даже не поднимает голову от книги, говорит тихо: — Они спят, ваше Величество. Реджина кивает ей, проходит мимо. Заглядывает в палату. Внутри Генри. Бледный, с капельницей, худой. Но живой. Королева проходит пару шагов, открывает соседнюю дверь. Голд спит, даже во сне хмурится. Одеяло сбилось в ногах, и Реджина инстинктивно подходит. Но замирает в нерешительности. В голове снова проносится его слова: "Ты не лучше Тёмной". Реджина встряхивает головой. Это был не он. Не он. Она расправляет одеяло, накидывает его на Барда. Тот ворочается, но не просыпается. Дышит ровно, спокойно. Реджина выпрямляется. Смотрит сначала на него, потом на дверь в соседнюю палату, где спит Генри. Оба здесь. Оба живы. Она выдыхает, прикрывает глаза. Королева разворачивается к двери. Садится в коридоре на кресло. Осанка безупречная, царская. Статуя неслышной клятве: защитить её мальчиков.