Radio Wave

Генри снимает селфи. Смотрит на телефон. Хмурится. Стирает фото. Еще раз. Джек сидит на стуле рядом, делает вид, что читает книгу. Наконец, хмыкает. - Не налюбовался еще? Могу подтвердить: ты красивый. - А, - отмахивается Принц. Щеки чуть розовеют. - Я хочу запостить что-нибудь в инста. А то фанаты думают, что меня убили, походу. Разглядывает свою руку, в которую воткнут катетер. Делает фото. Редактирует. Пишет. Стирает. Пишет снова. Спрашивает, не смотря на Джека: - Как думаешь... они испугаются, если сказать правду? Что я пытался... Да, ты прав, не надо. Удаляет фото, выключает экран. - Я же ничего не сказал, милый, - мягко улыбается Джек. Генри ложится, отворачивается к окну. В дверь стучат. Голд стоит в проходе, неловко прижимая к себе гитарный чехол. - Привет, - шепчет он. Джек торопливо встаёт, забирает гитару из его рук. - Хочешь сесть? - придерживает барда за локоть. Тот отмахивается, закатывает глаза. Но послушно садится в освобождённое кресло. - Принц, ты как? Представляешь, мне Реджина гитару починила. Достаёт инструмент из чехла, проводит пальцем по струнам. Начинает наигрывать мелодию, когда Генри поворачивается к нему. - Не эту, - просит он. - Только не эту. - Хорошо, - соглашается Голд. Замирает. - Тогда какую? - Никакую, Голд. Просто... Джек молча берёт с тумбочки блокнот, в котором Генри строчил что-то с самого утра. За окном шумит дождь. В палате молчат. Только Голд тихо перебирает струны.

***

Спустя год тишины - ни фото, ни твита, ни одной строчки, Генри Кэссиди, бывший солист “Забытой Истории”, вдруг выкладывает видео. Вертикальное, трясущееся местами. Он сидит в больничной пижаме, с катетером, воткнутым в вену. Смотрит на кого-то, кто подыгрывает ему на гитаре, кто остается вне кадра. Напевает тихо: We were never ordinary All the weight we carry Will help us write our story In the darkest night, you were born to shine Кивает, улыбается ободряюще. Когда он задает вопрос "But why would you wanna blend in when you are drenched in gold?", слышно, как мелодия на миг срывается. Как кто-то смеётся, словно не верит, что Генри мог спросить у него такое. Кто-то всхлипывает. Струны скрежещут, как будто их сжали слишком сильно. Гитара почти что падает. Генри успевает её подхватить. Экран дрожит. В объектив на миг попадает подбородок, прикрытый рукой, усыпанной кольцами. Слышно, как кто-то давится всхлипами. Шепчет: - Прости… Потом короткий вдох, стук: гитара всё-таки падает на пол. Камера опускается, словно не в силах запечатлеть происходящее. Снимает ботинки на кафеле. Кто-то тихо, прерывисто дышит. Шуршит ткань. Генри тихо уговаривает: - Дыши, вот так. Всё хорошо. Я знаю. Знаю. - Она гитару мне об голову разбила, - отвечают ему приглушённо. Хихикают сквозь слёзы. Запись обрывается на полуслове. К вечеру рилс набирает сто тысяч лайков.

***

Тёмная, сидящая в камере, кажется сейчас скорее загнанным зверем, а не красивой женщиной. Со спутанными волосами, отощавшая, с тусклыми глазами. Словно жизнь вытекает из нее. Капля по капле. - Девочка у него была красивая, - она усмехается криво, смотрит на Эмму. - О чём ты? - приподнимает бровь та. - Мари... Нет, Мила. Даже жаль было её. Всё просила не трогать ребёнка. Кричала... вкусно, - глаза Тёмной вспыхивают чёрным. Эмма кладет руку на кобуру. - Но так было суждено, - словно не заметив её напряжения, продолжает Тёмная. - Суждено... Мальчик - мой. Он всегда будет мой.

***

Тёмная не знала, зачем ей понадобились эти старухи с "провидческим даром", что рисовали дурацкие картинки. Но ей был сон. И она последовала зову - прибыла в грязное захолустье, постучалась в дом, который выглядел чуть получше других. Заказала картину: "Что вы увидите во мне?". Лишь когда она забирала картину, она поняла. Мальчик. С огромными карими глазами, тонкий, испуганный. Светящийся тёплым. Сладким. Ласковым. Уже покусанный. Она это чуяла. Многого ей стоило сдержаться тогда и не перебить старух на месте. Не забрать мальчишку с собой. В пророчестве было ясно сказано: он должен прийти сам. Иначе лишится Света. Но во сне ничего не было сказано о том, что она не может следить за ним. За тем, как он бежал c места на место. Как он оказался в цирке в двенадцать лет - такой же хрупкий, красивый. Шагающий по канату под потолком. Жонглирующий факелами. Смеющийся беззаботно. Разбрызгивающий золото. Как он встретил через несколько лет девочку. Глазастую служанку в таверне. Тёмной хотелось сделать так, чтобы она кричала. Мальчик забрал служанку с собой. Теперь он не только ходил по канату, но и пел в тавернах, когда выдавалась свободная минутка. Глупый, вкусный мальчик. Тёмная часто бывала на его выступлениях. Замирала почти что невидимой тенью углу таверны, прятала глаза под капюшоном. Боялась, что кто-то заметит. Слишком голодным, жадным был её взгляд. Когда девочка забеременела, Тёмная начала терять терпение.

***

- Но я дождалась, пока она не родит. Хотелось посмотреть на ребёночка, будет ли он такой же вкусный, как папочка? - мурлыкает Тёмная. Эмма глотает вязкую слюну. Отворачивается, выдыхает рвано. - Надо было забрать его тогда, - мечтательно тянет Белль. - Он, когда нашёл её, так плакал... у него слёзы как из мёда. - Почему же не забрала? - глухо спрашивает Свон. - Он должен был прийти ко мне сам. - И пришёл? - Ну... развязать войну, оказывается, сложно. Только огры повелись, - пожимает плечами. - Но когда он, наконец-то, пришёл... Эмме становится дурно от её улыбки. Она бормочет под нос: - У него не было даже шанса.

***

В баре тихо играет музыка - французские шлягеры восьмидесятых. Феликс изредка вставляет между песнями ремарки о революции. О церковном хоре. - Вот же сука, - шипит сквозь зубы Эмма, ставя на стойку пиво. Вытирает пену с верхней губы. - Ты представляешь, что она даже войну организовала только из-за него? Нил кивает: - Точно, я тогда мелкий был. Лет пять, наверное. Заявилась в деревню, где мы с ним жили, красивая такая. На папу смотрела... чёрт. Как голодная собака. - С ограми? - Киллиан отвлекается от построения сложносочинённого коктейля. - Я тогда, конечно, много застревал в разных... карманах времени, но насколько я помню, это дела давно минувших дней. Ну, спросить надо кого-то, кто жил в Лесу тогда. А то меня с Пэном проклятие подхватило, когда мы только-только с Острова выбрались. Подросток запрыгивает на барную стойку одним движением, требовательно тянет руку к пирату. Тот ворчит под нос что-то, но послушно отдает ему коктейль, над которым он колдовал последние двадцать минут. - Держи. Безалкогольный, смотри у меня. - А оплата? - Тебе за счёт заведения, Бармаглот, - улыбается Киллиан. Питер перекидывает ноги через стойку, присасывается к стакану. Нил считает на пальцах: - Нет, подожди. Я же тоже был на Острове какое-то время. Но меня Вэнди вытащила потом. Я тогда всё старался вернуться в Лес. Думал... что смогу папу найти. - Ты там недолго был, пару лет наверное, - успокаивает его Питер. - Недолго, да уж. Так, кто в Лесу нормально жил? - Эмма упирается подбородком в ладонь. - Твоя Реджина, - Нил имитирует поклон. - Она не моя, - фыркает Свон. - И твои родители. - Ну да. Так. Нет, я и трезвая плохо считаю, а сейчас... - Киллиан хмыкает, убирает бокал у неё из-под носа. - Эй! - Тебе хватит на сегодня. Расчётами займись. - Точно! Мама же знает... да? Музыка в баре меняется. Шарль Азнавур поёт о том, как трудно любить. Никто не смеётся. Даже Питер.

***

В машине пахнет перегаром. Нил с Эммой спорят на заднем сиденье. Джонс с подозрением нюхает невинно хлопающего глазами Питера, потом достаёт у него из кармана свою фляжку. Вздыхает, откручивает крышку. - Ты когда успел всё выдуть? - возмущается привычно. Пэн пожимает плечами. - Хорошо, что у тебя права отобрали, безголовый. - Нет, я не усну, пока не узнаю, - упрямо заявляет Эмма. - Домой! Киллиан закатывает глаза, но послушно крутит руль. Нил теперь спорит с Пэном, утверждает, что он не мог провести столько времени на Острове. Эмма рассуждает сама с собой: - Ну, Реджи провела мне краш-курс по истории королевства, кто с кем, что почём, но про войны она особо не упоминала. - Конечно не говорила. Она же Великая Злая Королева, ещё и Колдунья, - ворчит Киллиан. - Она, наверное, любые намёки на войны сразу пресекала.

***

В квартиру Белоснежки они вваливаются толпой. Дэвид, заваривающий чай на кухне, удивлённо приподнимает брови. - Тшшшш, - прикладывает палец к губам Эмма. Спотыкается на ровном месте, падает с грохотом. - Тихо-тихо, - Нил хочет ей помочь, но сам растягивается рядом на полу. - Галантный кавалер, тоже мне, - ржёт Питер. Икает звонко, прикрывает рот. - Извините. - Я за вот этих не отвечаю, - закрывает за собой дверь Джонс. - Они в бар уже пьяные пришли. Обнимает Питера за плечи, целует в висок. Спрашивает тихо: - Садись, погрейся, скоро поедем, хорошо? Не тошнит? Хочешь поесть? - Мааам! - тянет Эмма, не поднимаясь. - Мам, мы запутались! Белоснежка появляется на лестнице в халате, сонная. - Господи, вы с ума сошли? Три часа ночи! - Надо посчитать, - Эмма переворачивается на спину. - Когда была война с ограми? Нил пытается подняться с пола. Киллиан сажает Пэна на диванчик в гостиной. - Что? - Белоснежка моргает. - Война, - уточняет Дэвид, пожимая плечами. - Ну, та самая. Кажется… лет сто назад? - Да, - кивает Белоснежка, - сто, может, сто десять. Эмма прыскает от смеха. - А если добавить двадцать восемь лет проклятия? - спрашивает Киллиан, укутывая Питера в плед. Белоснежка садится за кухонный стол. Дэвид поворачивается к жене: - Сто тридцать восемь. Питер замирает. Нил, всё ещё смеющийся, замолкает. Эмма медленно поднимается, опираясь о стену. - Сто тридцать… - повторяет она. - Боже. - Что? - спрашивает Белоснежка. - Он был у неё больше века, - говорит Эмма. Голос хрипнет. - Кто? - спрашивает Дэвид, ставит на стол чашки. - Чаю хотите? - Мика... - Питер прикрывает рот рукой. - Господи. Мой мальчик. В квартире тихо. Только слышно, как Пэн плачет - задыхаясь, вцепившись в Киллиана. Он всхлипывает громче, срывается на кашель. Белоснежка поднимается, приносит стакан воды. Вечный подросток мотает головой, прикрывает рот рукой. - Чёрт, давай, пойдём, - Киллиан поднимается, подхватывает его за плечи, уводит. Пэна тошнит. Белоснежка подхватывает с дивана забытый плед, подходит к двери ванной. - Вот, возьми, тут кафель холодный, - суёт Киллиану. - Я не простужусь, - сквозь кашель огрызается Пэн. - Всё равно, - твёрдо отвечает она. Дэвид роется в кухонном шкафу. - Было же что-то от тошноты… - Да он перепил просто. Поспать надо, - Эмма устало смотрит на Киллиана, гладящего Пэна по трясущимся плечам. Подросток закрывает крышку унитаза, кладёт на неё голову. Когда они возвращаются в гостиную, Белоснежка уже разливает чай. - Выпей. Сладкий, с мёдом, - ставит чашку перед ним. Питер морщится, но послушно делает глоток. - Я должен был его защитить, - глухо повторяет он. Никто не отвечает. Подросток всё ещё дрожит. Киллиан садится рядом, кладёт ладонь ему на спину, чуть ниже лопаток. Молчит. Он знает, что нельзя говорить "всё закончилось". Пэн ненавидит, когда ему лгут. Белоснежка ставит перед ними тарелку с крекерами. - Солёные, от тошноты. Киллиан качает головой. - Не сейчас. Он не смотрит на остальных. Видит только пальцы, которые дрожат, когда Питер ставит чашку на стол. Джонс вздыхает. Говорит тихо: - Ты сделал всё, что мог. Питер смотрит ему в лицо. Пират хочет обнять его, пообещать ему луну, что угодно, лишь бы не видеть боль в глазах вечного подростка. - Этого было мало, - выдыхает он. Губы кривятся в горестной гримасе. Он снова утыкается лицом в воротник Киллиана. Тот гладит его по плечу, шепчет: - Эй... всё-всё. Тише, малыш. Ты не мог... Тебя ведь Демон похитил. Ты просто не мог выбраться. Пэн неразборчиво говорит в ткань: - Я отец. Я должен был защитить. Киллиан выдыхает, прижимает его к себе. Белоснежка и Дэвид отворачиваются, делая вид, что ищут полотенца. Нил смотрит в пол. Эмма стоит у двери, уже совсем трезвая. Тихо тикают часы. Питер держится за Киллиана, будто боится отпустить хоть на миг.