Radio Wave

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis

(Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас)

- В эфире "Золотой Волны" последний из Потеряшек, мальчики и девочки. Ведьмин час, как любит говорить Бард. Вздыхает. Звенит стекло, шуршит одежда. Одинокий слушатель может представить, как Феликс делает глоток из бокала. Как кадык ходит под бледной кожей. - Да, я опять пью, отстаньте, - ворчит он в микрофон с придыханием. - Merde. Как тут не спиться? Молчит. - Мне кажется, я схожу с ума, - признается он шёпотом. - Опять. Тишина повисает на радиостанции почти что видимой завесой. Сигаретным запахом в воздухе, в стенах, в проводах. Феликс молчит, стучит по столу пальцами. Почти неслышно - рваное стаккато, чтобы успокоить себя, унять стук сердца в ушах. И вдруг в наушниках повторяется: - Опять. То же слово. Тем же шёпотом. Только чуть-чуть… позже. Феликс застывает. Нажимает пару кнопок на пульте, приникает к микрофону: - Кто здесь? Может быть, он пьян. Может быть, слишком устал для того, чтобы бояться по-настоящему. Но он даже не удивляется, когда ему отвечают его же голосом. Но другим - холодным, пустым: - Как думаешь, мальчик, когда они тебя оставят? Когда им надоест возиться с бедным, сломанным хористом? Феликс замирает. Выпрямляется в кресле. Слушает. - Как думаешь, когда Руби тебя бросит, ты опять побежишь топиться? - Merde. Ты в моей голове, ты ненастоящий, ты не... - Ты ее целуешь тем же грязным ртом, мальчик? Пустая бутылка падает на пол. Не разбивается. Он задыхается. - Ты… - он сглатывает. - Ты не настоящий. Ему отвечают мягко, почти что ласково: - А ты, мальчик? Феликс сжимает подлокотники так, что белеют костяшки. В наушниках слышны шаги десятков детских ног, шорох одежды. Он сбрасывает наушники с головы. Но звук всё равно идёт. Его голос - ангельский, хрустально чистый. Поющий на латыни о всепрощении. Ему тогда и одиннадцати не было. Фантомная тяжесть руки настоятеля ложится на плечо. Скользит ниже. Холодная. Живая. Феликс выдыхает с присвистом. Вязкая желчь подступает к горлу. Напев становится громче. Оглушает, давит со всех сторон. Чистый, детский голос. Sanctus, sanctus, sanctus… Он выбегает из радиостанции, ударившись плечом о дверь. Молча. Как загнанное, испуганное животное, ищущее спасения. Ночной воздух отрезвляюще свеж. Но изнутри станции всё ещё слышен его смех. Его собственный. Детский. Высокий. Пустой. Повторяющийся - как будто запись включили по кругу. Он чуть ли не падает, цепляется за куст, сгибается пополам. Его рвёт. Громко, мучительно. Мир пахнет мокрой землёй. И ладаном. И ещё чем-то из детства, от чего хочется выть. Феликс сплёвывает кислоту, упершись ладонями в колени. Его шатает. Дождь бьёт по его затылку, по воротнику рубашки. В горле жжёт. В ушах всё ещё стоит тоненький детский голос. И не сказать, что это был он. Он срывается на кашель. Сгибается ещё ниже. Бормочет под нос: - Merde… merde… Putain... Машина появляется быстро. Слишком быстро. Тормозит резко, скользит по мокрому асфальту. Свет фар бьёт по его ногам. - Феликс?! Руби выходит из машины. Медленно. Принюхивается к воздуху, смотрит на него с опаской. - Тут есть кто-то ещё? - спрашивает она. Феликс мотает головой. Пытается выпрямиться, его ведёт в сторону. Она оказывается рядом, хватает его за плечо. Он цепляется за её руки, вглядывается в её лицо. Она не накрашена, в куртке поверх пижамы. - Когда ты успел сбежать? - спрашивает она. - Оставил меня одну. Потеряшка смеётся. Оглядывается на открытую дверь, ведущую в радиостанцию. - Я просто... хотел спеть, - признаётся он. Руби забирает из его кармана ключи. Гладит колёсико игрушечной машинки - брелка. - Я загляну, - говорит Красная Шапочка. Заходит в помещение. Тихо. Эфир ещё идёт. Она выключает всё, снова нюхает воздух. Волчица не может сказать, чем здесь пахнет, кроме алкоголя и сигарет, но ей не нравится. Очень сильно не нравится. Если бы она была в форме оборотня, у нее бы сейчас стояла шерсть на загривке дыбом. - Ты не слышишь? - Феликс замирает в дверном проёме. - Хор. - Нет, - пожимает плечами она. - Пойдём. Тебе нужно поспать. Хватает с вешалки его куртку, накидывает на него. Феликс неловко, словно забыл, как управлять руками, запихивает их в рукава. Руби уводит его под руку. Сажает на пассажирское сиденье. Садится сама. Радиостанция смотрит на них чёрными окнами. Тихо. Слышно только, как капли дождя барабанят по капоту. Руби заводит машину, разворачивается. В этот раз она едет медленно. Аккуратно. Феликс смотрит на её бледный профиль, подсвеченный огнями приборной панели. Шепчет: - Прости. Девушка только дёргает плечом. Глаз с дороги не сводит. Дышит глубоко, размеренно. Она уже почти не помнит, что это за запах был на радиостанции. В салоне автомобиля пахнет ею - аромат еды, прилипший к её форме в закусочной, нотки хвойного леса, немного вишни. И Феликсом - дым костра, сладковатый пот, мятная пена для бритья. - Они пели, - признаётся Феликс. - Пели. Даже когда ты выключила... всё равно. Руби сжимает руль крепче. Набирает полную грудь воздуха, стараясь вытеснить из лёгких даже воспоминания о том странном запахе, что витал на радиостанции. О том, что она почти что слышала чужие шаги. Видела тень краем глаза. - Это просто ночь, - ласково говорит она. Шапочка не знает, кого она пытается убедить. Себя? Или Феликса, смотрящего на неё огромными глазами? Она продолжает: - Ты плохо спишь. И пьёшь слишком много. Мало ли что почудится. Дворники скребут по стеклу. Ровно. Механически. Как метроном. Феликс отворачивается. Вздыхает. - Ты, наверное, права. Прячет пальцы в рукавах куртки. - Просто... раньше было понятно, что он в голове. А сейчас... - А сейчас ты пьян, - она стучит большим пальцем по рулю. Поворачивает. На него не смотрит. Боится, что если взглянет ему в глаза, Феликс поймёт, что она врёт. Волчица не может избавиться от этого запаха в носу. Она вдруг понимает, откуда он ей знаком. Мелькают воспоминания: снег, холодные ветки деревьев, красный плащ, накинутый ей на плечи. И труп её возлюбленного. Пахнущий... почти что сладко. Почти что живым. По её спине ползут мурашки. В салоне повисает тишина. Только капли дождя, барабанящие по стеклу. Свет от фонарей у дороги, подсвечивающий бледное лицо Феликса, кажущееся в полумраке восковой маской. Он прикрывает глаза, прислоняется лбом к стеклу. Спрашивает тихо, несмело: - Руби? - Да? - Ты… когда-нибудь слышала что-то… что другие не слышат? Она хмыкает. - Ты шутишь? Мы же в Сторибруке. Тут каждый второй слышал что-то не то. Она протягивает руку, кладёт ему на плечо. Сжимает. Заземляет. Он слабо улыбается. Трётся щекой о её пальцы. Автомобиль мягко поворачивает. Феликс запевает, сам не знает почему. Чужим голосом: - Gloria… in excelsis Deo… Он сам не понимает, что поёт. Или зачем. Голос тихий, но правильный. Слишком правильный для его нынешнего, прокуренного тембра. Голос, который он когда-то оставил под каменным, холодным куполом. В воздухе, что пропах ладаном и детским страхом. Руби бросает на него короткий взгляд. Резко. Почти зло. - Прекрати. Сжимает руль сильнее, чтобы Феникс не заметил, что её пальцы дрожат. - Прости, - шепчет он. Руби выдыхает. - Всё хорошо. Мы уже почти приехали. Феликс смотрит на её профиль, потом на дорогу. Дождь усиливается. Салон наполняется мягким жужжанием. Руби включает печку, тепло разливается по ногам. Тихо. Но Феликс всё равно слышит эхо детских голосов, поющих на латыни.