Десять минут

      — Кэсс! Кэсс, тормози! — неожиданно требует Дин, и Кэсс с неохотой останавливает такси.       Высунувшись из окна, Дин изучает рекламный билборд. На рекламе худощавый пастор открывает небесные врата, люди и животные, разбившись на пары, тянутся к ним бесконечной очередью. Пастор держит ключ от ворот, и, хотя он улыбается, взгляд его говорит, что закрыть их он может в любой момент. «Жизнь как иллюзия» написано в самом низу большими белыми буквами.       — Мне надо туда, — заявляет Дин.       — Куда — туда?       — На лекцию проповедника Коллинза.       — Ясно, — Кэсс поворачивается к Буну, — он у вас религиозный, да?       В интонации явственно слышен подтекст.       Бун неопределённо пожимает плечами, отвечает Вероника:       — Он немного ударился.       Кэсс удовлетворенно кивает.       — Вообще-то мне все равно, — вспоминает она. — Повезу хоть к чертовой матери.       — Везти никуда не надо, — говорит Дин. — Тут всего-то пять минут хода. Только дверь разблокируй.       — Хрен тебе, а не дверь. Психам право голоса никто не давал, — Кэсс вопросительно смотрит на Буна. Бун снова двигает плечами.       — Мы вообще-то едем завезти моего племянника… — неуверенно говорит Рауль, — но я уже опоздал, так что можно не торопиться.       Эдди радостно хлопает в ладоши.       — Один есть. Полтора. Ещё кто-нибудь?       — Мне спешить некуда, — отзывается Вероника.       — Хорошо. Ну, а ты, солдатик?       Бун недолго раздумывает.       — Я вроде как обещал помочь…       — Отлично. Тогда платите и проваливайте.       Дин передаёт ей деньги и выбирается из такси, ждёт, пока появятся остальные.       Они стоят у пешеходного перехода, зелёного нет и нет. Может быть, светофор сломан, думает Дин. Может быть, никогда и не работал.       Кто-то толкает его под локоть.       — Кэсс?       — У меня перерыв, — объясняет она, поправляя шляпу. — И мне тоже охота поглазеть на придурков.       Кого она имеет ввиду — его или проповедника Коллинза — не важно, Дин рад, что Кэссиди с ними.       Лекция в самом разгаре. Свободных мест в аудитории почти не осталось. Четыре стула в последнем ряду занимают Бун, Вероника, Кэсс и Рауль, Эдди сидит у него на коленях. Дин топчется рядом, высматривая стул для себя.       Проповедник Коллинз сыплет цитатами из Библии, подкрепляя их историями из жизни. Дин слушает его в пол уха, священное писание его не интересует, его интересует ответ на вопрос: если жизнь — иллюзия, то что тогда настоящее?       Но проповедник говорит об азартных играх и греховной виртуальной реальности, и Дин думает, что реклама повела его по ложному следу.       Вероника хватает его за рукав и показывает куда-то в сторону — она нашла свободное место.       Дин, старательно извиняясь, пробирается через дюжину человек, пытаясь никого не задеть и не оттоптать ноги. Получается у него не очень: со всех сторон на него шикают и шипят, кто-то возмущается в голос.       Добравшись, он садится и переводит дух, ждёт, пока внимание слушателей переключится с него обратно на проповедника.       Слева сидит молодая женщина с грустным лицом, в руках у неё фотография мужчины в военной форме. В правом верхнем углу на фото две даты, последняя — совсем свежая, внизу подпись — «Рейнджер СВ США — Э. Моралес». Дину жаль, что ей так рано пришлось стать вдовой, но это война.       Справа — человек в светлом костюме, руки скрещены на груди, губы поджаты, на лице — печать скептицизма. Он как будто вообще не отсюда, думает Дин. Впрочем, я тоже.       Проповедник Коллинз вещает про Содом и Гоморру двадцать первого века, и сосед справа не может сдержать громкий смешок. Его просят быть вежливым, а лучше вообще заткнуться. Заглохнуть, уточняют с передних рядов.       Дин возмущён. И чувствует себя не в своей тарелке.       — Ну и публика, — говорит он соседу, — да и от выступления я ожидал чего-то поинтересней.       — Тогда вы ошиблись аудиторией, — полушёпотом сообщает сосед, с интересом разглядывая Дина. — Этажом выше выступает эволюционный биолог, но, боюсь, если мы попытаемся выйти прямо сейчас, эти приматы порвут нас на части.       — Да, — соглашается Дин. — И на кой-черт меня сюда занесло?..       — Как вам не стыдно! — возмущаются сзади, пиная стул. — Сквернословьте хотя бы потише, здесь дети!       — Вы попадёте в ад, мистер. Используйте последний шанс, откройте сердце, впустите в него слово Господа!       — Mundus vult decipi, ergo decipiatur*, — вздыхая, изрекает сосед.       Дин согласно кивает.       — Мы — последний островок здравомыслия в бушующем море безумия… — с грустью добавляет он.       Кажется, сосед обрадован, что его случайный единомышленник понимает латынь. Он с чувством жмёт ему руку.       — Приятно встретить умного человека. Даже при таких обстоятельствах.       — Взаимно.       — Вы даже не представляете, какая это редкость по нынешним временам.       — Я вполне представляю.       Дин неохотно размыкает рукопожатие. Снова ощущение дежавю. Приятное дежавю. Пора бы уже привыкнуть.       — Что планируете делать потом?       — Потом? — переспрашивает Дин.       — После того как сбежите отсюда.       — А… — Дин пожимает плечами. Хочется ответить что-нибудь умное, чтобы не разочаровывать своего собеседника, но он говорит как есть, — не имею понятия. За последние два дня столько всего случилось… Я как будто вылетел с русских горок и никак не могу упасть. А, не берите в голову… Вы сейчас решите, что я сумасшедший, и будете правы, а мне бы хотелось узнать вас поближе.       Дин замолкает, мысленно заткнув себе рот кулаком. Узнать поближе? Дин, что за чушь ты несёшь?       Но его сосед, наверное, не расслышал подтекста. Он наклоняется к Дину и шепчет ему прямо в ухо:       — К счастью для нас обоих — скоро антракт.       Дину становится жарко.       — Когда? — спрашивает он изменившимся голосом.       — Через десять минут.       Десять минут, слышит Дин и не разбирает больше ни звука. Резкая боль в животе заставляет его охнуть и согнуться пополам, а когда он выпрямляется — видит, что рубашка пропитана кровью, его кровью, пятно расползается так быстро, что становится страшно.       — Какого черта…       Дин зажимает рану руками. Он не понимает, что происходит.       Он хочет позвать на помощь, но на него не обращают внимания, он становится невидимкой, призраком, и соседка слева, садясь поудобней, не может задеть его локтем: локоть проходит сквозь Дина, как будто он состоит из воздуха.       Я — это иллюзия, понимает Дин. Я — иллюзия в мире иллюзий.       Это откровение становится первым, но не последним. Как монеты через прорванную подкладку, ему в голову сыплются новые и новые факты, папки с делами и снимки из его непридуманной жизни. Он вспоминает Парк развлечений, гулей, роботов, капсулы — все, кроме того, ради чего проделал столь долгий путь, полный опасности и обмана. Он снова — один человек. Он снова настоящий Дин Гордон.       Ему радостно и грустно одновременно. Грустно оттого, что довоенный мир — это тоже обман. Ещё немного — и он разрушится, а что будет потом — Дин не знает, возможно он разрушится вместе с ним.       — Этого не будет, — говорит ему сосед справа. Дин поднимает взгляд, и сердце его начинает биться быстрее.       — Прости меня, — он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, — прости меня, Аркейд, за то, что я не сразу узнал тебя, за то, что вёл себя как полный кретин… О, нет… Как же мне стыдно.       Аркейд берет его за руку, сжимает ладонь.       — Я не Аркейд, — говорит он, — я твоё подсознание. И они — тоже.       Дин оборачивается назад — Бун, Кэсс, Вероника, Рауль и маленький Эдди сидят на своих местах и продолжают внимать проповеднику.       Дин издаёт нервный смешок.       — Вместо того, чтобы вспомнить прошлое, я отчаянно создавал настоящее… Почему?       — Потому что оно важнее.       — Значит… Чем ближе спрятан ответ, тем сложнее его отыскать…       — Так и бывает.       Дин сидит, задумавшись.       — Выходит, все это время я просто пытался вернуться. И для этого мне надо было найти тебя. Но почему ты? Почему я все вспомнил, только оказавшись рядом с тобой?       — Я не Аркейд.       — Но мне нужен именно Аркейд! Он бы помог во всем разобраться… Он всегда помогал, понимал, принимал, он всегда был рядом… Я просто разучился жить без него. О, черт, он мне действительно нужен, именно он, — понимает Дин и хватается руками за голову. Осознание бьет его под дых. — Я просто фантастический идиот! Все это время я… Боже… Мне срочно нужно обратно!       — Ты знаешь, что делать, — говорит ему Аркейд, и Дин действительно знает.       Тик-так, тик-так, тикают часы у него за спиной. Стоит лишь обернуться.       — А что будет с ними? — спрашивает он про своих друзей.       — Ничего, — отвечает Аркейд. — Они — компоненты программы, созданные твоим воображением.       — Это все слишком сложно, — Дин отказывается верить, что, когда он уйдёт, они исчезнут. — Просто передай им, что я их люблю. Хорошо?       — Хорошо, — говорит Аркейд.       — И ещё…       Дин вдруг подаётся вперёд и целует его, забывая, пока длится их поцелуй, что все происходит в его голове и не имеет никакого значения. Для Дина — имеет. Он надеется, что для Аркейда, настоящего Аркейда — тоже. И ещё он надеется, что настоящий Аркейд его простит.       — Мне пора.       Дин оборачивается.       Тик-так, говорят часы на стене. Обе стрелки застывают на десяти. Тик-так, тик-так.       А потом часы и весь мир рассыпаются и обнажают беспросветную черноту. Дин остаётся с ней один на один. ______________________ * лат. «мир желает обманываться, пусть же обманывается»