Вечный страх

      Мне нужно ее присутствие, чтобы выжить, но это не меняет того факта, что я хочу ее убить.       Под контролем Палочника я едва сдерживал себя в те моменты, чтобы не вонзить в ее глотку топор. Жалость? Нет. Надежда. Вера в то, что она будет одна из тех, кто сможет выбраться из этого кошмара и, возможно, однажды спасти и наши души тоже.       Джефф бы не позволил ее убить. Игрушки не отбирают. Но поизмываться над девчонкой можно было. Вот только почему я этого не делал? Она чертовски напоминала мне сестру. Она дрожит точно так же при виде любого из нас, как Лира тряслась при виде пьяного отца. До чего смешно, что их имена созвучны: Лира — Лина. Я был слишком слаб, чтобы защищать сестру от отцовского гнева хотя неоднократно предпринимал попытки, заканчивающиеся тем, что я получал вдвое больше обыденного. Но сейчас я могу все изменить.       Она сможет все изменить.       Но ей нужно спасение из этого ада. Нужно ее изгнать пока щупальца Слендера не добрались и до нее.       Как же хочеться впиться пальцами в ее шею до хруста кости.       Нельзя. Она должна выкарабкаться. Еще не поздно.       Раньше я верил, что она сможет нас спасти, поэтому и не трогал ее, сейчас же я стою рука об руку с ней, выполняя поручение о сохранности ее жизни и должен отправиться в пиздецовое путешествие вслед за ней. Иронично.       Убью ее — умру. Прежде еще никогда не встречал таких условий. Та треклятая баба, не обманула ли она меня? Мне стоит попробовать ее убить, чтобы убедиться? Руки-то чешутся.       Сколько бы Палочник не перехватывал контроль над разумом, в глубине души я всегда осознавал, что убиваю и по своей прихоти тоже. Это ведь так забавно, чувствовать себя Богом, понимать, что от твоего решения зависит чья-то судьба, как крик, словно морской бриз, льется из их глоток, что самая сладкая музыка для ушей. Когда-нибудь, я услышу и твой крик, Фе-ли-на.       Чувство превосходства и собственной силы — неописуемые эмоции, что словно наркотик пьянят тебя. Тебе хочется все больше. Больше крови, больше жертв, больше оров, больше их выпотрошенных внутренностей, больше вспоротых шей, больше отрубленных голов, больше страха на их скрюченных физиономиях, больше кайфа.       Я помню тот день, когда убил отца. Тощий всегда стирал нам память, но такие глубокие воспоминания не мог достать. Как же я его ненавидел. И как был рад видеть его боль, его кровь, его заплывшие глаза. Его лицо я видел каждый раз, когда лишал жизни других. Именно его заросшая щетиной толстое лицо всплывало каждый раз, стоило мне доставать из-за пазухи топоры. Спасибо за подарок, папаша.       Помню как устроил поджог. Помню как бежал в лес. Помню как встретил Его. Именно тогда моя человеческая жизнь закончилась.       Боль — корень всех бед. Боль руководствовалось мною. Она мною управляла. Я не ощущал физической боли всю свою жизнь, но разве она сравнима с тем, что происходит внутри? Когда все вскипает от обиды, а злоба белой пеленой падает на глаза? Разве разбитое сердце способно унять такая особенность тела? Пустоту в себе я заполнял болью других. Занятно.       Я могу отгрызть себе плоть с пальца, сломать руку, быть раненным ножом, но я абсолютно ничего не чувствовал. Но, рубив топором людей, видя их страдания и последующую мучительную гибель, словно заново оживал на миг. Внутри что-то грело душу, а затем бесследно испарялось до следующего умерщвления.       Также, я не мог смотреть на любую зеркальную поверхность — там я видел отца. Его глаза, его взгляд, его черты, его не побритый подбородок, его усталость, его гнев. Не поэтому ли я прячу свое лицо за маской? Не хочу чтобы кто-то другой видел моих глаз, чтобы никто не видел ту боль, скрывающуюся в них? Больше, чем убивать жертв, я хотел убить себя. Избавить себя от бренных страдания, от контроля, от тех убийств, что не хотел я, но стоило предпринять попытки наложить на себя руки, как Палочник брал вверх надо мной, а затем пустота и я вновь весь в крови в неизвестном месте и должен вернуться обратно в дом ужасов и таких же жертв Слендера, как и я.       Легче было убить себя вместе с семьей. Но я не смог. Сбежал, как трус. Мне стоило сгореть вместе с ними. Нашел бы покой. А сейчас то что? Обречен на вечные скитания по этому черствому миру. Под влиянием Слендера я хотя бы знал свою роль в этом мире — слуга. Но теперь… Что мне теперь делать? У меня не было мечт и планов, было лишь желание освободиться, однако сейчас я свободен и не обладаю ни малейшим понятием, кто я и для чего живу. Оков Палочника больше нет, я волен делать что хочу и идти куда захочу, но куда? Да и зачем?       Я хочу вылечиться от этих блядских дерганий и голосов, но мне не нужен психотерапевт. Мне нужны препараты. И я их воровал из аптек, либо же покупал. Их не так сложно достать. А вот притворяться нормальным — чертовски непосильная задача. Шизофрения мне была диагностирована в четырнадцать. Как давно это было?       Я чудовище. Не раз убеждался в этом. Сколько жизней я отнял? Как долго упивался чужим горем?       Я больше не хочу убивать людей, но мое животное нутро монстра кричит об обратном, психическая нестабильность уверяет, что в смертях мое исцеление, иначе бы почему я так радовался, когда причинял другим боль? Но я не хочу никого убивать…       Нет, хочешь       Я хочу избавиться от собственного тела. Эти поганые мысли меня едят. Так хочется утихомирить их выстрелом в голову.       Ты устал не от своего тела, а от этой девочнки. Ее нужно убрать       Убью ее — умру я. Не этого ли я хотел?       НЕТ!       Я хочу вылечиться. Я хочу стать человеком. Я не хочу марать руки. Не хочу носить клеймо убийцы. Я просто хочу жить, как нормальный человек.       Но я не нормальный. И никогда не стану. Лекарства лишь убавят громкость голосов, заткнут их ненадолго, но они всегда возвращались. Приступы не прекращаются, что бы я не глотал.       Желание стать на путь исправления и желание убивать равными силами борются во мне, а я иду на поводу у обоих.       Мысли путаются и стираются, иногда вырываются наружу, когда теряю контроль над собой и кромсаю каждого, кого встречу. Я опасен для общества, в нем мне не выжить. Точнее не жить тем, кто будет рядом со мной. Лес — единственная безопасная среда обитания для меня. Там сложнее навредить другим и себе. Однако, если путник забредет в чащу, то я не смогу себя контролировать.       Убей.       Я не хозяин своему телу. Его контролирует даже не Палочник, а мое подсознание, существующее засчет старых воспоминаний и пережитых травмирующих событий. Когда просыпается этот внутренний монстр, я ничто по сравнению с ним. Голос разума во мне очень тихий, едва уловимый и мне нужно сделать хоть что-нибудь, чтобы он не погас окончательно.       Если та баба сказала правду, то Фелина способна меня излечить. Но каким образом эта девчонка способна это сделать? Она излечит меня от желания убивать? Избавит от сраных голосов, приказывающие совершать такое? Справиться с тиками? Положит конец моим страданиям? Смутно верится.       Но ведь и эта незнакомка меня могла убить, но не стала. Лезвие ее меча уже вот-вот бы пронзило мне грудь, но она лишь вырезала первую букву ее имени на мне. Если бы не ее чары, то одолел бы я, но нет. Эта сука что-то сделала со мной, по невероятной и неизвестной причине я на считанные минуты стал парализован. Я ненавижу себя за ту беспомощность. Возможно, пронзив меня, незнакомка в плаще бы исполнила мое желание. Но вместо этого подарила надежду на излечение.       «Она — твое лекарство, бди в оба и не теряй ее»       Как скоро начнется это излечение? За те пару суток, что я трусь рядом с ней я не наблюдаю никаких изменений. Обманула все-таки? Может быть, и про смерть было ложью?       Убей ее.       Я не боюсь смерти. Чужой или своей. Я жажду ее. Чужую и свою.       Всю жизнь мне будто кто-то дышит в затылок и держит руку на шее, временами начинает душить, а иногда расслабляет хватку. Чувство оков не слетало с рождения.       Мать с сестрой мне говорили я был особенным, а дети, что я странный. Кто-то уверял меня, что я в порядке, а другие твердили, что мне среди них не место.       Странный.       Тики-Тоби.       Больной.       Ненормальный.       Фрик.       Сколько и как меня клеймили? Издевки не прекращались, унижения пьяного отца все продолжались. Тогда я стал другим. И обзывательства были иными.       Чудовище.       Монстр.       Убийца.       Ублюдок.       Жестокость порождает жестокость. Они сами были виноваты в том, что создали его. Этого монстра внутри меня. Это не я… Это они…       Почему девчонка меня боится? У нас ведь почти одинаковая судьба. Ее руки также в крови, такой же бардак в голове, видела то же, что и я, жила так же, как я и думала, наверняка, так же, как я. Так почему? Если мы оба чудовища, почему она дрожит при виде меня? Что она о себе возомнила? Она считает, что лучше, чем я?       Она больна. Я болен. Она убийца. Я убийца. Она потеряна. Я потерян. Ей больно. Мне больно. Она бежит. Я бегу. Она ужасна. Я ужасен. Она боится. Я нет.       Она мертва, я тоже или она мертва, я жив?       Проверь.       Почему так больно? Почему болезнь не работает на разбитое сердце? Почему я не чувствую какой-либо боли кроме душевной?       Прекрати.       Она излечит меня от боли?