Черная зависть

Рогозина заняла своё кресло в кабинете и суровым взглядом измерила Лисицына и Соколову, виновато остановившихся напротив неё. Юля успела переодеться в ту самую одежду, которую Костя ещё утром ей порекомендовал взять с собой, и, наконец-таки, сняла чертовски неудобный парик, в котором её голова порядком устала. Через несколько секунд в дверном проёме показался Ваня и, мгновенно понимая, для чего он был приглашён в кабинет, тут же забеспокоился. — Пока вы трое не объясните мне во всех подробностях о том, что происходит — вы отсюда не выйдете, — произнесла Глава ФЭС. — Допрашивать ночью запрещено, Галина Николаевна, — пытался разрядить обстановку Иван, но наткнулся на ещё более серьёзный взгляд. — Почему вы не доложили мне о том, Лариса Смолина может быть причастна к делу о покушении на Юлю? Вся команда опустила глаза в пол, однако Костя решился всё же сгладить ситуацию: — Мы не были уверены. — Не были уверены? — Рогозина буквально закипала от злости и неразумного поведения подчинённых. — Так может быть стоило поделиться предположениями? Половина ФЭС роется не в ту сторону! А у вас, выходит, идёт собственное расследование? — Не совсем так, Галина Николаевна, — вступила Юля. — Подозревать Смолину мы смогли только после смежного расследования Кости. — Поподробнее, пожалуйста. — Рогозина скрестила пальцы, опираясь локтями на стол и внимательно смотрела на Костю, так как по лицу Соколовой понимала, что та обладала минимумом информации. У Кости не было выбора, как изложить ситуацию полностью, как она есть. В данный момент он не мог даже не рассказать о подброшенных фотографиях, ведь именно с них всё начиналось. Он ёмко изложил известные на сегодняшний день факты и упомянул, что в расследовании помогают журналистка Лилия Егорова и бывший коллега Юлии — Александр Нестеров, как люди, взаимодействующие с информаторами. — Прекрасно, — начальница отвела глаза, думая, что теперь со всем этим делать. — Но вы так и не установили, что может ещё связывать Ларису с храбрецами, да и связана ли она вообще? Все трое покачали головой. Галина Николаевна вздохнула и продолжила: — Пока вы играете в сыщиков, у нас возникли серьёзные проблемы. Храбрецы прекрасно знают, что мы ими занялись, а ещё постепенно выводят из строя сотрудников. Не удивляйтесь так! Только за сегодня на Данилова написано заявление о жестоком обращении при задержании, а на Майского — об изнасиловании. Хорошо хоть наркотики не подбросили. Все присутствующие нервно переглянулись, начиная постепенно понимать, что сейчас они все в опасности. — Но и это не всё. Костя, в твоей квартире установили растяжку. Утром я отправила туда Майского за вами, но вы уже, судя по всему, были у Егоровой. И Слава Богу, что поехал именно он, так как Сергей сразу заметил, что что-то не так, всё-таки спецназ ГРУ… Знаете, что бы было, если бы вы туда вернулись? — сделав короткую паузу, она глава ФЭС продолжила: — Потом крутили бы по новостям, что произошёл взрыв бытового газа, виновные будут наказаны и всё в таком духе. Если бы Юля услышала это раньше, то она бы впала в глубочайшее отчаяние, но сейчас, стоя перед Рогозиной, она почувствовала невероятный прилив сил закончить всё это раз и на всегда. Ничего лучше не придумав и понимая, что нужно исправлять ошибки и своих коллег в том числе, Соколова непроизвольно сжала кулаки и сказала: — Галина Николаевна, я понимаю, что мы поступили неправильно, но мы всё исправим. Я даю слово, что храбрецы будут пойманы в скором времени, чего бы это не стоило. Рогозина приподняла бровь, внимательно глядя на неё. Теперь она узнала ту бойкую девушку, что способна сутками работать на результат; ту, что не боится трудностей и берётся за самые отчаянные дела; ту, что неоправданно рискует собой во благо дела и, как всегда, выигрывает даже самый неравный поединок с судьбой. — Сядьте, — приказала Рогозина, собираясь с мыслями и, дождавшись, когда её подчинённые займут места, вновь заговорила: — Я начинаю уставать от ваших игр. Вы в курсе, что тот прокурор, с которым встречалась Ситцевая, едет сюда? — Это ещё зачем? — удивился Костя, начиная постепенно складывать в голове картинку о выведении сотрудников ФЭС из игры. — Не за чем, а за кем. Он едет по твою душу, Юля.

***

Следователь, которого совсем недавно майор Соколова видела в парке с подозреваемой, сидел напротив и что-то неспешно записывал в своём толстом ежедневнике с кожаной оплёткой. Он не торопился допрашивать, делал крайне медленно свои незначительные дела, думая, что это изведёт Юлю и она с горя подпишется под все висяки. — Как спалось, майор Соколова? — спросил он, как будто это был будничный разговор в очереди за булочками в магазине возле работы. Ночью её забрали прямо из ФЭС и даже Рогозина не могла ничего сделать, она была связана по рукам и ногам, когда позвонил Султанов и мягко попросил не вмешиваться, во всяком случае пока. Юля даже не знала, из-за чего ей сейчас хреново: из-за того, что не смогла уснуть нормально в камере, чувствуя себя последней преступницей, которая не сумела сделать ничего, чтобы обезопасить себя; из-за того, что устала от всех последних событий, случившихся явно не в её пользу, или же из-за того, что Максима убили в собственной квартире и теперь она является первой подозреваемой. — Необычно, — отозвалась Соколова, глядя в упор на следователя. На вид ему было около пятидесяти, в волосах немного проглядывала седина. Тяжёлый взгляд также впивался в Юлю, будто он был на сто процентов уверен, что именно сегодня её закроют. Чем-то прокурор напоминал хитрого лиса, и она находится в его логове. Тот лишь ухмыльнулся, откладывая ежедневник. Когда её сопроводили в кабинет, Юля быстро успела глянуть на табличку, прикреплённую к двери: «Морщаков Виталий Игоревич, следователь прокуратуры». «Какая честь,» — подумала она про себя. В его кабинете стояли цветы и это удивило, ибо как они не загнулись от зловещей ауры вокруг. Следователь наполнил маленькую лейку водой и принялся их поливать так, будто Соколовой здесь вовсе нет, однако она держалась поистине мужественно и не задавала ему никаких вопросов первая. Если задаст, то будет расценено как беспокойство, а это никак нельзя ему показать, ведь он уцепится за её волнение и полностью размажет. В голове эхом проносились слова Кости, брошенные напоследок перед тем, как её увели: «Скажи, что у тебя есть алиби. Скажи правду, где мы были, иначе тебя не выпустят.» — Вы так спокойны, — сказал Морщаков, бросая на нее короткие взгляды. «Ещё бы нет, ведь я никого не убивала», — подумала Юля, но ответила ему совсем другое: — Есть на то причины. — Да неужели? — будто бы удивился следователь. Его актерские навыки были на нуле, что явно бросалось в глаза. За столько лет не отточил их? В этом человеке было что-то отталкивающее и вполне возможно, что это было его псевдовежливое отношение к другим, якобы борьба за справедливость, которой в его понимании вовсе нет. Наконец, он отложил лейку и, устав от непоколебимости Соколовой, решил перейти к делу: — В таком случае, расскажите мне о том, где вы были в момент убийства вашего сожителя. — Во-первых, мы расстались с неделю назад, а во-вторых, я не знаю, когда его убили. Вновь по его лицу скользнула ухмылка. Прокурор знал, что это будет непросто, но чтобы настолько… Ему не говорили о том, насколько собранный человек предстанет перед ним. Когда он назвал время и дату, Юля вспомнила, что именно в это время она была дома у Лили и всей компанией они обсуждали план слежки за подозреваемой. — Я была у друзей, — вспомнив совет Лисицына и понимая, что другого выхода просто нет, сказала она. — И что, друзья даже могут это подтвердить? — Морщаков бесцеремонно закурил, при этом осознавая, что дела обстоят сложнее, чем он мог себе представить. Получив утвердительный ответ, он продолжил: — В таком случае, как же так получилось, что на орудии убийства найдены отпечатки? Он снова играет: ищет, за что зацепиться. Вопросы с подвохом — это, пожалуй, то, что Соколовой удавалось распознать с величайшей лёгкостью, особенно после того, как на её жизнь обрушилось предательство и она стала прислушиваться к каждому предложению, вдумываться в него. — Не знаю, чем и как он был убит, но вполне ожидаемо, что там будут мои отпечатки — я ведь жила в его квартире. — Соседи говорили, что вы недавно ссорились, — продолжал наступление он. — Это вряд ли. Мы мирно расстались и я ушла. Если он с кем-то и ссорился, то точно не со мной. Далее следовали подобного рода вопросы: «Когда расстались?», «Что делали у друзей?», «Когда в последний раз виделись с убитым?». Кроме отпечатков предъявить было нечего. Соответственно, Юля могла смело надеяться на то, что, когда на допрос вызовут друзей, они подтвердят её алиби и тогда она покинет эти стены, но, разумеется, под подписку. На чём-то преступники и прокурор прокололись, но пока, в силу усталости, она не могла понять, в чём именно. Не смотря на отсутствие нормального сна, Юля держалась уверенно, будто её не волнует ни допрос, ни убийство, ни то, что она чувствовала возвращение головной боли. Вечером она забыла принять таблетки, так как они остались лежать в сумке, которая дожидалась её в ФЭС. Когда беседа была закончена, Соколову отправили в камеру до выяснения обстоятельств и, как только конвой ушёл, девушка легла на жёсткую кушетку, надеясь, что боль уйдёт, но, судя по ощущениям, прогнозы были не утешительные. Кровь словно пульсировала и накалилась в верхней части головы. Отчаянно стараясь не прокручивать в мыслях всё произошедшее, она поджала колени к груди и обхватила их, прикрыв глаза на мгновение. Однако разум упорно посылал картинки пережитых дней, силуэты людей, что оказались не такими уж и близкими. Не думать об этом было невозможно, но Юле как-то удалось пусть на время, но запереть все эмоции в себе, дабы не показать свою слабость среди продажных прокурорских крыс. Спустя какое-то время сознание плавно погрузилось в сон, ведь ничего больше не оставалось, как ждать, когда придёт помощь извне.

***

Соколова не могла понять, сколько проспала, но сразу почувствовала, что боль от головы словно растеклась по телу — неудобное ложе быстро сделало своё дело. К большому сожалению, из-за ужасного самочувствия она даже не могла подумать о поимке преступников или хотя бы, что можно было бы сделать для облегчения своей участи. Юля попыталась перевернуться на спину и выпрямиться, чтобы сменить положение, но это далось так непросто, что страх снова вернулся. А если в таком состоянии её поведут на допрос? Она была уверена, что не вынесет этого, поэтому лежала и надеялась, что коллеги что-то придумают. Они просто не могут оставить её здесь, одну, на растерзание этому зверю-прокурору, который только пока не полностью показал свою натуру. Когда мысли вернулись к нему, девушка невольно задумалась, ведь её притащили сюда с полной уверенностью, что она отсюда не выйдет. Было ощущение, что это дело рук Ларисы и вновь для того, чтобы Юля могла помучиться. Куда уж страшнее — сидеть за убийство некогда любимого человека, которое не совершала. Правда, что-то у Смолиной не сложилось, где-то произошёл просчёт. Опять же, из-за воспалённого сознания Соколова просто не могла сложить картинку полностью, оставались огромные пробелы, заполнить которые, увы, не получалось. О тяжести своего состояния Юля догадалась, когда отворилась дверь в камеру, а она не смогла повернуться на звук. Во-первых, потому что он был дико раздражающим, словно разрезающим и без того уставший от боли мозг пополам, во-вторых, потому что чувствовала себя чересчур изнеможённой из-за плохого самочувствия. Всё повторялось: вокруг люди, но слова снова не разобрать, будто говорят на другом языке. Однако вскоре всё же удалось сконцентрироваться на происходящем. — Её нужно осмотреть, — заявил знакомый женский голос. — Вы не имели права помещать человека в камеру без жизненно важных препаратов. На секунду показалось, что это Валя, но вряд ли бы её пустили сюда. Скорее, если бы она попыталась как-то помочь Юле, то её бы посадили в соседнюю камеру как сообщницу. Девушка в форме врача наклонилась над кушеткой, пытаясь привлечь внимание Соколовой, только та никак не могла вернуть своему зрению фокусировку, смотрела на всех будто через запятнанный объектив камеры. На лице девушки была медицинская маска, что ещё больше затрудняла процесс идентификации. Страх снова окутывал Юлю. Что если головные боли так и останутся? Что если так будет каждый раз, когда она забудет принять таблетку? Допустят ли её до службы? Скольких врачей придётся обойти? Врач натянула на руки перчатки и осторожно, как будто зная о светобоязни при данном недуге, посветила карманным фонариком, чтобы посмотреть на реакцию зрачков, а после вынесла вердикт: «Ну, о чём я и говорила.» Она села рядом, поставив свой чемоданчик на табуретку, и принялась искать в нём, очевидно, какой-то препарат. Пусть и размыто, но Юля наблюдала, как она вскрывает шприц, ломает ампулу, набирает лекарство, спускает воздух из шприца… Или это не лекарство? Эта мысль запустила процесс паники. Когда игла практически коснулась кожи предплечья, Соколова резко поднялась и отстранилась, прижимаясь спиной к стене, испуганным взглядом изучая пришедшую к ней. От страха за свою жизнь чёткость зрения вернулась, пусть и не полностью, но этого хватило, чтобы узнать «врача». Во всяком случае, Лиля прекрасно вжилась в эту роль. — Спокойно. — Девушка прикоснулась к её руке. — Я просто сделаю укол, станет легче. Ещё не унявшийся страх невольно заставил повести плечом, когда игла снова приблизилась к коже. Юля бросила взгляд на дверной проём, у которого стоял хмурый как туча Морщаков, строгая Рогозина и ещё одна молодая женщина-следователь, которую она пока не знала. Осознание, что теперь она в безопасности, постепенно возвращалось, и пока Соколова пребывала в раздумье над ситуацией, Лиля ловко зафиксировала руку и ввела препарат. — Мне необходимо понаблюдать за больной, — тоном, не терпящим возражений, заявила Лиля, переводя взгляд на молодую прокуроршу. — В таком случае, мы оставим здесь конвой, — распорядилась та. — Пациентка сейчас в таком состоянии, что вряд ли может навредить собственному лечащему врачу. — Это меры предосторожности. — Незнакомая женщина жестом пригласила конвойного офицера и вышла. Рогозина бросила на Юлю прощальный, но обнадёживающий взгляд. Вскоре все трое покинули камеру, в которой остался конвой в лице молодого человека ростом под два метра, Лиля, переодетая в врачебную форму, и Юля, которая не совсем понимала, что происходит и всё так же сидела спиной к стене, недоверчиво поглядывая на постороннего. — Он — свой товарищ, всё нормально, — заверила журналистка, опуская маску на подбородок. — Успокойся. Ты чего так напугалась? — Да уж действительно, чего — пришла какая-то врачиха, о которой я не просила и пытается мне что-то вколоть. Совсем нет поводов для паники. — А ты думала мы придем прокуратуру штурмом брать, чтобы тебя вытащить? — сказала Лиля, отчего конвойный улыбнулся. — Соколова, я не пойму: ты как первый день в полиции! Действовать надо аккуратно, чтобы никто ничего не понял. — Ну, тогда рассказывай про ваш «аккуратный» план. — У Юли наконец получилось унять страх, к тому же укол действовал быстро и ей становилось лучше, боль отступала. — Женщина-следователь, что заходила — моя сестра, Татьяна Егорова, работает в соседнем кабинете этого хмыря Морщакова. Ну он и скотина продажная! В общем, хоть в чём-то тебе повезло: прокурор допустил ошибку — он не удосужился узнать о твоей болезни, а это — халатность. У него отберут дело и, скорее всего, передадут моей сестре. — Получается, я не должна упоминать о том, что знакома с её сестрой, то есть с тобой, иначе дело ей не передадут. — Соколова села на край постели, опустив ноги на пол, начиная понимать, что к чему. — Тогда нужна легенда, где мы все трое были без тебя, разумеется, на момент убийства Максима. — Вот для этого я и здесь. Дело передадут сегодня-завтра, и тогда она вызовет на беседу Костю с Сашей. Они уже знают, что говорить, поэтому нужно было как-то передать эту информацию тебе. Поэтому, чтобы внедрить меня, Тихонов быстренько взломал базу данных клиники, где ты была не так давно, сделал там тебе страшный диагноз, снимки чьи-то печальные подгрузил. Ну и мне необходимы липовые документы, как будто я — не я. — А если проверят? — Юля сомневалась, что с помощью этой аферы можно так легко вывести Морщакова из поля действия. — Ну мы же не совсем дураки. — Лиля чуть улыбнулась маленькой победе над продажным прокурором. — Валя же отправила тебя в тот центр, где работает её хорошая знакомая, чтобы пройти обследование без проблем. Мы объяснили ей ситуацию и теперь я как будто и правда там работаю, при чём уже очень давно. — Офигеть, — произнесла Соколова, оценивая масштаб проведённой работы. — Так, какая легенда у нас? — Всё просто: встретили старого друга — Сашу, гуляли по городу. Просто не упоминаешь обо мне, вот и всё. И тогда, благодаря алиби и твоему состоянию, прокурора по стенке размажут. — Подожди. А то что Тихонов подпортил мою историю болезни… Я вообще потом работать на службе смогу? — Соколова, ты сейчас серьёзно? — Лиля вмиг вспыхнула. — Давай мы сначала тебя из тюрьмы вытащим, а потом уже будем думать, как твою историю болезни переиграть, окей? Юля усмехнулась, когда поняла, что правда думает не о том и нужно сосредоточиться на конкретной цели. Она поблагодарила журналистку за помощь и пообещала, что в случае чего, отплатит тем же, но та в ответ рассмеялась. — Я надеюсь, таких случаев у меня не будет, но спасибо за отзывчивость. Когда Лиля и конвойный офицер покинули камеру, в душе поселилось ощущение, что не всё потеряно. Что можно ещё побороться, нужно только прийти в себя. Правда, после укола Юле вновь захотелось спать, при чём так сильно, что она даже не заметила, как легла и провалилась в сон.