fucked up

Чимин опускается на пол и поднимает оставшиеся тетради. Их нужно, как можно скорее, собрать и, оставив на учительском столе, выбежать вон из класса. И никому ничего не говорить: ни Чонгуку, ни Тэхёну; не слышать удивлённых, просящих ответа вопросов, ни смотреть стыдливо в глаза, молча требуя малейшего понимания. Но, к радости или горю, ничего из этого не придётся выполнять Паку. — Что вы здесь делаете? — мало знакомый голос позади; Чимин, полусидя, разворачивается, опираясь несколькими пальцами о пол, и смотрит снизу вверх на лицо пришедшего учителя. Тэхён моментально отходит в сторону, впиваясь лопатками в стену, и опускает голову, а Чонгук с тем парнем рассыпались вообще по разным углам кабинета. Чимин подцепляет последнюю тетрадь и резко встаёт, кланяется учителю, проглатывая с корнем свой язык, который падает почему-то на сердце, обдавая противными отголосками волнения всё тело. Парни замолкают, и Пак кладёт тоненькую стопку, что успел насобирать, на ближайшую парту. — Извините, сонсэн-ним! — выпаливает Чимин и ещё раз кланяется, хватая под локоть Тэ, вытаскивая его из класса. В понедельник их всех четверых, возможно, ждёт не самый приятный разговор, но это последнее, что заботит. Младший заводит Кима в раздевалку, и дверь за парнями громко хлопает. Чим усаживается на недавно покрашенный в белый цвет подоконник и прикасается раскалённым лбом к прохладному стёклышку. Юноше не хочется задерживать тишину, но сказать другу нечего... Асфальт на улице покрывается тёмными крапинками, капли врезаются бесшумно в окно, впечатываются в пожелтевшие деревья, и в багряных пёстрых кучах травы и листьев образуются блестящие лужицы-блюдца. Чимин осознаёт, что совсем не был готов к дождю, поэтому его зонтик остался в доме, на полке в прихожей. — Тэхён, — произносит Пак, продолжая смотреть на заляпанное стекло слёзками мрачных облаков. — То, что ты видел… — Ничего не говори, я знаю, — Ким ставит ногу на лавку и заводит руки за голову. В раздевалке мрачнеет, тучи застилают накрепко небо, будто кто-то сшивает куски над самой школой. — Не будем об этом. — Х-хорошо… И Чимин серьёзно замыкается на времечко в себе, погружается, считая, что если Тэхён всё знал, то всё останется прежним? Не потребуется никаких объяснений и уговоров? Пака потихонечку отпускает, плечи и рёбра расслаблено опускаются, губы больше не кривятся. Но тон Тэхёна на тех словах заседает где-то на задворках сознания, прокручиваясь по несколько раз. Неприятно. Опасение, имеющее крохотные колючки и шипы, клокочет и напоминает Чиму, что всё, возможно, не кончится благополучно. — Ты же придёшь завтра на мой день рождения? — напоминает Чим о своем памятном событии, и его маленькие кулачки секундно сжимаются, теребя друг друга. Пушистые ресницы подрагивают и мокнут, прикрепляя к себе серебряные росиночки. — Да, конечно, — Тэхён меняется в лице, улыбается, и чиминовское сердце ударяет по рёбрам несколько раз, будто только что получило приказ разнести к чертям грудную клетку. Из души грязным комом вылетает напряжение, и Чимин ловит ртом воздух, хочется завизжать. — Пошли уже домой. Все давно разбежались. Выйдя из школы, на парней сразу обрушились юркие потоки ветерка: сперва в лицо, а затем вбились в носоглотку ненавязчивыми парами озона, хотя дождь только-только вошёл в силу; чувствуется редкая осенняя свежесть. Прелые почерневшие листья напоминают о себе, показывая, что вот она, осень, яркая середина — октябрь; они мирно лежат, трепещут, всё больше намокая. Чимин шлёпает по пёстрому склизкому ковру, пару листочков прилипают незаметно к обуви сзади. Тэхён пускает Плюшку под один зонт, и последний поднимает голову. Красиво. Пак видит, как кристальные капельки обрушиваются на полупрозрачное укрытие парней, сливаются в поток, в один ручеёк, но дойдя до отталкивающего конца ребра, расслаиваются в незначительные брызги-песчинки. Завораживает. Чимин улавливает за хвостики все до единой прелести прогулки в дождь и жалеет до безумия, что нет под рукой фотоаппарата. — Ты меня до дома собрался провожать? — хихикает Чимин и ластится ближе к Тэ, так как левое плечо стало намокать. — Как видишь, — Тэхён опускает голову и лениво улыбается, шепчет что-то секундно, шевеля губами и смотря вниз, будто разговаривает со своими забрызганными ботинками. — Мне неловко, что не провожал тебя больше месяца, — Тэхён поглядывает игриво на Пака и замедленно кивает. — Да ты и не обязан, — мямлит Чим и смазывает залетевшие капельки из-за ветра с губного желобка, пряча, кажется, непрошеную улыбку. — А под зонтом вместе идём… У-у-у, такого больше года не видывал. — Мне жаль, — Тэхён перепрыгивает лужу, оставляя зонт у Пака и развернувшись, тянет другу раскрытую ладонь. Чимин протягивает, не сомневаясь, сразу же руку в ответ, ухватившись, оказываясь на другой стороне. — Во сколько завтра? — не выпускает чужих пальцев из своей ладони и даже наоборот, пытается взять крепче и полностью захватить руку. Чимин чувствует некие трепещущие искорки, которые вскоре превращаются в мурашки, пробегающиеся по позвоночнику ровной цепочкой; но Чимин сам не понимает из-за чего они, то ли от холодной руки Тэхёна, то ли от промокшей и противно шлёпающей обуви. — Ближе к четырем, — Пак осекается, смотрит по сторонам, совсем не замечая, что впереди — а там их прогулке подходит конец. — О, боже… Проводил до дома, пустил под зонтик, полпути держал своей ледяной паклей — такого не было около… — щебечет старший, загибая пальчики и шутливо хлопая глазками, посмеиваясь. — Ой, не могу вспомнить… Тэхён в ответ молча тыкает свои заклёпки на куртке, негромко цокая, и заходит под крышу, утягивая за собой дрожащего Чимина. Руки Кима оказываются по обе стороны от шеи парня, на чужих плечах, Тэ вздыхает и смотрит впритык, прямо в глаза Паку. — Что такое?.. — Надеюсь, завтра накупишь вкусняшек моих любимых! Мне. Да. — Что? Ах ты, нахлебник чёртов! — Чимин впивается пальцами в рёбра Тэхёна, пытаясь щекотать сквозь плотную ткань, доводя старшего до истошных, оглушающих криков и визга, а затем натягивает капюшон Тэ-Тэ до самого подбородка. — Ну всё, пока, малыш, до завтра. Чимин отпускает Кима и, попрощавшись, но не обняв напоследок, гордо заходит в дом с высоко поднятой головой. Только от этой гордости не легче, потому что стоило только Чимину пройти в прихожую и осознать, что Тэ далеко за поворотом улицы, как он скулит внутри себя, жалея, что не обнялся всё-таки. Теперь ждать завтра. Надоевшие ботинки остаются на полке, а насквозь мокрые носки летят на батарею. Чимин, закутанный в одеяло, босиком метается по дому, полуголый, поскальзываясь на лестнице. Поставленный недавно чайник начинает уже бурлить и закипать, а Чим продолжает кружиться у зеркала во весь рост, будто феечка, разве что нет крылышек, и поглаживает свои вечно розовые ушки, которые сейчас превратились в какую-то спелую, пылающую клюкву. Они ужасно горят, и Пак поникает, беспокоясь, что мог заболеть. В руках белая кружечка с терпким кофе, а перед глазами телефон. Чимин ворочается на диване под толстенным одеялом и не знает, чем занять себя до вечера. Тэхён уже прислал тысячу СМС, все залитые, как из ведра, смайликами и скобочками. Чим, развалившись спокойненько на мягкой мебели, поочередно перебирает свой день и останавливается на папке, на пожелтевших письмах, лежащих в ней. Затем на Чонгуке и том парне, что остались в классе наедине с учителем. Интересно, выпутались ли они?.. А потом снова на одном из писем, точнее, на тэхёновском. Что в то время, больше шести лет назад, могли написать на листах бумаги эти три чудака? Чимин пытается вспомнить, чем тогда увлекался Тэ, что любил и ненавидел, даже во сколько заходил за ним гулять. Кажется, они ничем таким особенным не занимались в начальной школе, вот и нечего вспоминать. Нет ни единого момента, что засел бы в душу настолько, что воспоминания о нём могли бы заряжать радостью, счастьем, обидой или возвращать горестный осадок, увы, нет. Но зато сейчас, с переходом в старшею школу, их более чем достаточно, начиная от похода в магазин и переворачиванием в нём полок громоздкими рюкзаками, заканчивая сегодняшним днём. Чимин не жалеет, что так случилось, он уверяет себя поговоркой: «Что не делается — всё к лучшему», — и ему этого хватает. Всё равно Тэхён когда-нибудь да и узнал бы. Усмирив в себе зов прошлого из детства, Пак укладывается на животик, набирая игриво номер Чонгука в телефоне. Всё-таки интерес у Чимина к чоновскому провалу слишком велик. — Привет, — не прошло и гудка, как Чонгук берёт трубку и отзывается. Чимин не знает, кого из себя изображать. Хочется всё расспросить, а также хочется примкнуть к обидам, которых, по идее, и не должно существовать. — Привет. Ты уже дома? — всё-таки первый вариант. — А, да…       Чонгук замолкает, дожидаясь коротеньких вопросов, что скоро обернуться настоящим водопадом бесстыдных расспросов. — Что вы там делали?! — верещит в трубку Чимин, после десятка предложений о том, как ему было стыдно и страшно, брыкаясь на диване, роняя пустую чашку на пол. — Ты всё видел!.. — на том конце провода Чонгук впивается ногтями в щеки, закрывая лицо ладонями. — Да нет же!.. Да я как зашёл и вас увидел, у меня словно перед глазами цензура повисла, всё тёмным стало, фух.       Чонгук визжит в трубку, не зная, с чего начать и, громко, ровно выдохнув, продолжает. — Ты серьёзно не узнал Хосока? — голос Гука стал более чем серьёзным и он, выждав паузу, добавляет. — Я его целовал. — Хосока?! — кажется, последнее Чим и не слышал; он растерянно хлопает глазами, совсем не понимая, как он действительно не смог его узнать. Чон Хосока. Пф, его-то? Пак ворошит свои мозги, вспоминая давний образ бывшего друга, что уехал от них более четырёх лет назад из Пусана в Сеул. — Ну, я… Я не знаю, что сказать… Он вернулся, хах, не верю даже как-то. Я думал, уж не увидимся никогда, — и если бы они все трое знали Хосока раньше, то, конечно же, заключили «сделку» и с ним. — О, а ты зря времени не теряешь! — О чём ты? — тянет Чонгук и трёт глаз кулаком, зевая. — Да о том, что не успел он вернуться, как ты на него накидываешься. Господи, самому не смешно? — Нет, не смешно! А ты забыл, наверное, что он мой первый парень? И мы столько не виделись и даже не переписывались! — прикрикивает Чон и тут же стукает себя по лбу, позабыв, что не один дома. Чимин заливается смехом, сползая с дивана окончательно, утаскивая за собой покрывало, и утыкается в пол затылком. — Да помню я, мне просто интересно, сколько времени прошло, прежде чем ты на него накинулся, хих. В телефоне слышится глухое недовольное причмокивание, и Чимин снова хихикает, да так злорадно, словно чертёнок. Напоследок Чонгук выуживает приглашение и для Хосока, давая клятву, что они будут очень аккуратны, и желает спокойной ночи. Пак не имеет ничего против, но в душе беспокоится, как теперь будет относиться ко всему Тэхён. А еще эти покоившиеся письма в рюкзаке… Они впиваются своими воображаемыми бумажными уголками в сознание Чимина, и парень катается по полу в нетерпении. Но а когда о себе дал знать недосып, то Чимину пришлось идти на второй этаж к себе в комнату. Уже с утра Плюшка начинает жужжать, кружить и вертеться как пчёлка в улье. С едой Пак не собирается заморачиваться и решает, что закажет её перед приходом гостей. Парень последний раз пробегается глазами по пунктам, что выведены на листке, и прикидывает, подойдёт ли это для ещё одного уникального гостя, о котором, несомненно, все тосковали. Чим-Чим ловит себя на мысли, что он, как не крути, успел соскучиться по Хосоку, да ещё как! Проглаживая свою одежду на весь сегодняшний день утюгом, Чимин параллельно думает о первой встрече Хосока и Гука... ...Эти двое были соседями, но они крайне редко встречались даже взглядами. И не то чтобы они не разговаривали друг с другом… Просто никто никого не замечал и совсем не пытался познакомиться. До того дня, пока мать младшего не оттянула за уши Хо, потому что тот своим мячом смял почти все саженцы и только-только взошедшие росточки тюльпанов на клумбе. Хосок в слезах, вытиснув пару извинений и получив подзатыльник от отца, убежал к себе в беседку, просидев в ней до темноты. Чонгуку тогда было неприятно наблюдать за сей картиной и слушать крики взрослых из окна, но те чужие краснеющие от стыда уши не выходили из головы никак, и вот под вечер Гук показывается на заборе у соседей и кличет к себе зарёванного Чона. Мальчишка робко выглянул из-за резной деревянной колонны и, утерев мокрые щеки, тихонечко приблизился к Чонгуку. Последний протянул через ограждение конфеты в ладонь старшего и добавил, что завтра он с мамой посадит новые цветы, и что эти взойдут намного быстрее, чем явно приободрил несчастного. Хосок принял сладкий подарок и через силу улыбнулся, поблагодарив нового знакомого и возвратившись неохотно домой. А там уж пошли-поехали гулянки и с Тэхёном, и с Чимином. Они все были приятно удивлены знакомству мальчишек и дружно сочувствовали Хосоку за его надранный загривок. Но, а что потом? А потом Хо приходит рано утром к Гуку, рассказывая, что завтра вечером они с семьей едут в Сеул, возможно навсегда, что вот, наконец-то птичка покинет этот скворечник. Чон в непонятках просит старшего остаться на ночь у него, всё оставшееся время скуля и рыдая навзрыд, а ближе к трём под странным чувством и ощущением целует Хосока, перебивая и останавливая все ночные разговоры. Но, не обращая внимания на все пролитые чонгуковские слезы, на его охрипшее горло от воя, истерик и криков, Хосок уезжает на следующий день, как и говорил. Казалось, что теперь точно навсегда… ...Чимин заканчивает со своим "нарядом" и уже встречает Чонгука, что забегает в гости раньше всех, притащив коробку с шарами и настенными украшениями, одарив после трепетно старшего самыми прелестными пожеланиями. Парни вместе переставляют табуретки, развешивая шарики; во время чонгуковского рассказа о уже состоявшемся утреннем разговоре с Хосоком, Чим мнимо и как-то отрешённо делает влажную уборку, слушая одним ухом. Чонгук упоминает в любой удобный случай о письмах, не особо вчитываясь в план Чима на столе, и Пак поднимает руки к потолку, прося вслух Бога о том, чтобы мелкий хоть секундочку о них не говорил. Но время не будет идти вечно, и вот уже стрелки подбираются к выделенной курсивом цифры на часах. Первым робко постучался в дверь Хосок. Пак долго его обнимает, успокаивая и говоря, что всё теперь в порядке, раз они все снова вместе, обещая, что расспросит обо всём чуть позже. Чим уходит на второй этаж переодеваться в свою любимую белоснежную рубашку, предвкушая, какой «чистой» она станет под вечер (да пройдут на ней великие баталии). А шальной Гук сразу примостился на колени Хосока, целуя того в носик, пока никто не видит. — Тэхён! — Чимин смотрелся в освещённые солнцем зеркала на втором этаже, как увидел через окно бредущего по улице Кима. Тот плёлся размеренными, большими шагами, но очень неторопливо, перешагивая аккуратно каждую вчерашнюю лужицу. — Тэхен-гун, давай скорее! — кричит ещё громче, распахнув дверцы окна. Совсем скоро Чимин встречает еще одного, виснув у того на плечах, обнимает его и трёт ладошками чужие раскрасневшиеся щеки от лёгкого морозца. — Как погодка? — лепечет, улыбаясь, Чим и заводит себе за спину руки, кружа вокруг парня, помогая снять верхнюю одежду и пропуская в гостиную. — Прекрасная, — Тэ наклоняется к Чиму, льнёт уже сам, прижимая к груди парня. — Как и ты. С Днём Рождения, сладкий. Тэ наклоняется ещё ниже и смотрит Чимину в глаза и, не давая прошептать Паку смятое, смущённое «спасибо», целует легонько в лоб. Чиминовское сердце резко подпрыгивает, прижимая и тесня лёгкие в груди, а затем плавно катится куда-то вниз, не предупредив об этом самого парня. Чим лишь ухает, делая паузу, и всё-таки щебечет краткие благодарности. — Пойдём, — Чимин мнётся и отводит за руку Тэхёна в главную комнату. Чонгук уже улетучился в ванную, спрятался там, оставив своего парня на диване. А Ким, не церемонясь, с разбегу залетает на мебель, размашисто обнимая Хосока, утягивая куда-то с облучка; он узнал старого друга сразу, как только увидел. Чим ухнул от облегчения на душе и облокотился о стену, молча наблюдая за картиной. — Да, давайте, сметите нахрен все мои цветы, — ворчит, шутя, Чимин и просит пришедшего Гука поправить сдёрнутые занавески. Все эти телячьи нежности прервала навязчивая трель на весь дом, оповещающая о том, что перекус в виде пиццы прибыл, и, довольно-таки, вовремя. Оставив на столе еду гостям на растерзание, Чимин смывается на второй этаж, к себе. Остановившись в центре комнаты, он ещё раз всё обдумывает, прокручивает и тянется к верхнему ящику тумбочки. На секунду парень замирает, даже не дышит, ладошки вспотели и неуверенно потянулись к бежевой папке. — Что такое, Чимин? — смеясь, прерывается Тэхён и смотрит на Пака, что только что спустился по лестнице к ним. — Ничего, — и прячет бумаги в щель изголовья дивана, дождавшись, когда все отвернуться к уже включенному телевизору. — М… Что смотрите? — Мелодрама?.. — щурясь, читает Гук с экрана, втянувшись в объятья Хосока, пропуская Пака к Киму. Тишина, все погружены в сеанс. Девушка не успевает оглянуться на шелест позади себя, как чувствует что-то острое и твердое в спине между лопаток. Лезвие рвет кожу, проскальзывая меж костей, обламывая их. Нож внутри до рукояти, и в темноте блеснула кровь, стёкшая вниз по бледно-сиреневому корсету Эмиль. Она ещё раз приоткрывает рот, пытаясь черпнуть воздух, кладёт руку на грудь и коленями опускается на ночную дорожку леса. Чимин вздрагивает, переворачивая в руках хрустальный шар с блёстками, похожими на хлопья снега — подарок Хосока; тело покрывают мурашки, и у самого парня от угасающего взгляда Эмиль в груди что-то болезненно закололо. Внутри так противно и тошно от предательства Рафаэля, и больно от неминуемой скорой смерти девушки. Ведь она ему верила, до самого конца… Она так и не узнает, что это он по договору заманил её сюда, в ловушку, что именно его руки в крови. Пак сильно жмурится, пытаясь удержать ком в горле, пытаясь не зареветь, но стоит лишь взглянуть на утирающего сопли Хосока и на глаза Гука, которые серебрятся в сумерках, по щекам в два ручья побежали слёзы. Эмиль покачнулась и, упав на бок в тёмно-изумрудную траву, что уже начала покрываться росой, тихонечко выдохнула ещё горячий пар в последний раз. Где-то рядом с ней померкла сразу тень Рафаэля, как и жизненные силы девушки. ...Мелодрамы… Ох, боже, Чимину они всегда доставались с тяжелым перевариванием и осознанием концовки. В его голове тысяча проклятий для Рафаэля, а в сердце угасающий огонек надежды; и даже самые обычные отговорки, что это просто фильм, не помогают. Ладони, мокрые и солёные, стирают всё больше капель горести с багрового лица, Чимин всхлипывает, он не понимает — как тот, кого ты любишь всем сердцем с самого начала, пойдёт на такое предательство, и, уже не выдерживая, переворачивается к Тэхёну, что сам втихую плачет. — Ну, всё, тихо, — шепчет еле слышно Ким и накрывает с головой Чимина и себя покрывалом. Чимин ничего не видит, просвечивают только чёрно-белые титры сквозь натянутую ткань, спереди слышится тяжёлое грубоватое дыхание. Глаза Пака хотят привыкнуть скорее к мраку, но застилающие их слёзы не успевают высыхать. Руки тянуться вытереть их, убрать, чтобы понять, что вообще происходит вокруг. Но чужие пальцы перехватывают чиминовские ладошки, и Чим слышит разборчивое «стой». — Вытяни палец. — Какой? — Чимин тоже говорит зачем-то шёпотом, подбирая под себя удобнее ноги. — Левый безымянный, — ещё тише, и Чим покорно приподнимает пальчик. — Она его любила, — неожиданно вновь всхлипывает Чимин, видимо вспоминая фильм, и закрывает глаза. — Знаю, — Тэхён аккуратно ощупывает чиминовский палец, и Пак ощущает холодный металл на нём, идущий от первой фаланги до третьей, сжимающий ближе к костяшкам. — Мой подарок, — Чимин чувствует, как что-то тёплое, даже горячее, немного влажное касается его запястья на долю секунды, а потом Чимин открывает глаза. Зрение фокусируется, и Паку всё видно.