Save me from myself...

Чертовски сильно сжимается сердце и не успевает разжаться, что бы сделать этот внутренний кульбит, когда в моем горле застревает крик... Крик отчаянья. От того, что могу не успеть. Что еще секунда и все. Финал. Дверь с характерным стуком ударилась о стену. В голове эхом отдаётся звук удара, пульсируя под коркой мозга... Открыто окно. Юнги стоит на подоконнике. Ветер колышет его, еще мокрые, волосы. Футболка плавно развивается от каждого порыва ветра. Прохладно. А внутри чертовски холодно. Реагирую моментально, подбегая к нему. Хватаю руками за линию бедер и стаскиваю на себя. Удерживаю изо всех сил. Он пытается вырваться. Сбежать. Уйти навсегда, без шанса на возврат. Не позволю. Он кричит. Бьётся, как бабочка попавшая в сети паука. Но я не паук и убивать его не хочу. Я хочу бабочку забрать. Себе. Потому что наблюдать за тем, как эти прекрасные крылья рассыпятся вдребезги - невыносимо. Поэтому плевать я хотел на его крики и истерики. Прижимаю к себе сильнее. Стискиваю в объятьях так, что у него нет и шанса сбежать. Паук обвил бабочку в кокон. Кокон из теплых нитей, которые теперь безоговорочно их связывают. Связывают навсегда. Но этих нитей не видно. Зато чувствуется тепло. Тепло двух тел, тесно прижатых к друг другу. Чонгук не может отпустить, оседая вместе с хеном в руках на пол. Он тяжело дышит. Нервы связались в тугой узел. Как клубок змей, которые так и норовят убить хозяина. Юнги все еще бьется в истерике. Он надрывно всхлипывает, утыкаясь лицом в футболку Гука. Прижимается сильнее к этому тёплому телу и плачет навзрыд. Ревёт в голос. Не сдерживая чувств. Выбрасывая все накопившиеся отрицательные эмоции полные боли и отчаянья, за все чертовы годы жизни. Хватается за серую футболку Чона и комкает в своих руках. Прижимается так сильно, словно пытаясь раствориться. Раствориться в тепле Чонгука. А Чон и сам бы рад впитать в себя всего хена, не оставив от него ничего. Ни следа. Всего и полностью. Ветер все еще дует из открытого окна, холодом проходясь по спине шатена. Юнги же не дует вообще. Его загородил собой Гук. Укрыв от внешнего мира. И уже не хочется вырываться. Не хочется умереть, сбежав от реальности. Просто не хочется ничего. Наступила, своего рода, внутренняя апатия. Пустота. Пустота, которая начала заполняться теплом. Чертовым теплом, от которого бежать то и не хочется. Совершенно. И Юнги не бежит. Он сдается, оставаясь в тепле. Он сдается, потому что больше не хочет чувствовать мерзкий холод. Они сидят так еще неопределенное количество времени. Потому что счет секунд прекратился. Потому что остались только они и их тепло, обволакивающие полностью, ограждая от этого мира. Но всему приходит конец. Юнги перестает уже всхлипывать. Чон перестает с силой вдавливать в себя, и так максимально сильно прижавшегося к нему, хена. Он разжимает немного руки, расслабляясь. Юнги же бессильно растекается в его ослабевших объятьях. Чон поднимает хена на руки. И кладет обратно на кровать. Закрывает окно и вопросительно смотрит на Юнги. Тот понимает, что разговора не избежать, но все равно отводит взгляд в сторону. Он не хочет говорить, не хочет искать оправдание своей слабости. Это слишком тяжело для него. Он зарывается в ворох черных одеял и подушек. Чонгук хочет повесить замок на окно. Невыносимо сильно. Потому что хен ему нужен живым. И без этих загонов. На глаза Чона попадаются мази и другие предметы, которые он притащил из ванной. Он вспоминает, что собирался обработать раны у Юнги. Чон выкапывает брыкающегося хена из вороха постельного белья и усаживает на край кровати. Берет мазь от синяков в руки, выдавливает содержимое на руку. Аккуратно берет хрупкую ногу хена и начинает размазывать по местам повреждений, которых находится бесчисленное множество. Юнги отводит взгляд. Его щеки немного краснеют, придавая его бледному лицу жизни. Но ногу он не вырывает. Чон закончив и со второй ногой, взглядом переходит к рукам, берет в свою ладонь правую конечность хена и офигевает от тонкости его рук с длинными переплетениями вен, просвечиваемых через тонкую кожу молочного цвета. Он сглатывает, резко появившуюся, слюну. И поднимает футболку парня. Дотрагивается намазанными кончиками пальцев до синяков и гематом на торсе Юнги. Темноволосый ощутимо вздрагивает и резко выдыхает. Толи больно, толи приятно. Он не видит этой грани. Шатен завороженно следит за тем, как он размазывает вязкую прозрачную субстанцию лечебной мази по бледному прессу хена. Судорожный выдох эхом разлетается по комнате, ударяясь об ее стены. И непонятно кому он принадлежит. Дыхание сбивается у обоих. Чон заканчивает обработку повреждений. Натягивает футболку обратно на Мина и вытирает руки о штаны, потому что оставить одного Юнги он не может. Чон садится на ковёр перед хеном, скрестив ноги. Смотрит прямо в его сощуренные глаза. И тяжело вздыхает. – Хен.. – Нет. Нет. И еще раз нет. Гук, ты не поймешь. Ты не можешь чувствовать того же, и я искренне желаю тебе, чтобы ты никогда этого не почувствовал. Одиночество убивает... Ты понимаешь, Чонгук-и? Это мерзопакостное чувство... Оно прожигает изнутри. Прожигает холодом острых иголок, Чонгук. Режет, рвет и раскидывает кусочки души по всему чертовому свету. Это невыносимо больно. Настолько, что невозможно терпеть, а я терпел... Я трепел всю чертову жизнь это. И сейчас, когда я больше не могу это выносить, появляешься ты и мешаешь мне наконец-то обрести покой. Зачем вообще? Я же тебе только проблемы приношу. Я ведь отвратителен. Я бесполезен, мое существование само по себе проблема. Я постоянно один, я постоянно слышу оскорбления. И ладно если раньше я их слышал от окружающих... Я сейчас их от себя слышу. Слышу постоянно. Этот мерзкий хриплый от криков голос, ежесекундно говорит, что я ничтожен. И я верю Чонгук. Ты понимаешь? Я сам в этом уверен. Я уверен в том что я не нужен этому миру... Под конец своего повествования голос Юнги срывается, начиная судорожно дышать, он с каждым вдохом хрипит. Хрипит, задыхаясь от подкатывающей истерики. Но постепенно он успокаивается и начинает дышать редко, но глубоко, будто вдохнул побольше воздуха, нырнул на дно моря и после резко всплываешь на поверхность. И внутри постепенно стихает шторм, отдаваясь тихими плеском прибоя... Это капают слезы, стекая по красным щекам парня. Юнги закутывается в ворох одеял, словно в кокон. Как гусеница, которая собирается стать бабочкой. Бабочкой, которую в итоге съест паук... Чонгук уже не намеривается узнать все спрятанные скелеты в шкафу Юнги, он ведь не патологоанатом, чтобы сначала вскрыть труп, а уже после изучать скелет. Он теперь просто хочет успокоить хена. Не стоило ему начинать это. Надо было просто напоить хена успокоительными травами, которые расслабляют нервную систему и клонят в сон. Определенно, надо было поступить иначе, ведь хен только упокоился, а теперь снова новая волна истерики, правда не такая огромная, как предыдущее цунами, которое Чонгук пережил, но все равно это волна не приятно стачивает камни в сердце, при чем не понятно чьи именно больше. Обоим больно. Чон не привык сострадать и переживать, Мин же не привык чувствовать, он привык абстрагироваться от реальности, закрываясь в себе и уходя на дно своего сознания, что получалось у него, до недавних пор, достаточно хорошо... И Гук решает править ситуацию. Нельзя допустить чтобы хен ушел в себя. Нужно напоить его чаем. Чай - залог решения всех проблем. Чон начинает воплощать свою задумку, но прежде ему нужно стащить сопротивляющегося Юнги из одеяльной нарнии. Гук решает поступить мудро и немного по качкого-стероидски. Самую малость... Он просто еще больше сворачивает офигевшего Юнги в одеяло и взяв на руки этот комок сплошного недоразумения, тащит на кухню. Повезло что там есть диван, серый и бархатный, который больше всего нравится Гуку. Он кладет этот самодельный кокон на мягкую поверхность данного предмета мебели и отходит к рассыпанной упаковке чая, начиная ее собирать. Закончив с уборкой, разбросанных по мраморной столешнице, чаинок, Чон принимается заново разогревать чайник. Пока чайник докипал, шатен достал две кружки и поставил их перед, тихо сидящем, укутанным в тепло, Юнги. Он насыпал заварку в маленький чайничек и залил кипятком. Поставил его на стол и стал ждать, пока травы заварятся. Приятный успокаивающий травяной запах разлетелся по комнате. Атмосфера между парнями, сидящими на против друг друга, быстро тяжелела, оседая неприятной недомолвленностью на их лицах. Посмотрев в их глаза, можно было понять только одно. Разговора не избежать.