У Ени-сая

— Волица, куда собралась! — дородная женщина сурово посмотрела на свою единственную дочь. Девушка же замерла как есть и боялась пошевелиться. Не понаслышке знакома она была с матушкиной тяжёлой рукой. Бывало, чего забудет девушка, не сделает, так матушка не переменит и огреть. — Матушка, ты ж сама говорила, негоже в девках гулять, а сегодня после праздника Купалы венки пускать будем, там, глядишь и суженого встречу, — несмотря на страх, девушка незаметно приближалась к двери, чтобы деру дать, как возможность появится. — Шу, куда! — матушка, однако ж, это все приметила и уж на дочку непутевую замахнулась, да та шмыг за дверь и ускакала, егоза, — ох уж, непутевая, — пока женщина причитала, статный мужчина, сидевший на скамье, улыбался на все это дело, — а ты чего зубоскалишься! Это все ты и твоё желание ее Волицей назвать. Нет чтобы Мила, Бела, а лучше вообще Голуба, так нет же — Волицей прозвал. Вот теперь мучайся с ней, пока жениха не найдет! — Будет тебе, мать, зато, коль в руку что возьмет, все у нее спорится и ладится, никогда мы ее не принуждали, все сама. И голова у нее на месте, а то, что волю любит, так это ж хорошо. — Больно вольной выросла, тяжело ей будет в замужестве. Ох, тяжело, — и вновь запричитала матушка, — мужики то покладистых любят. Кому она такая своенравная нужна. А пока матушка причитала на дочь-горемыку, та уж за калитку выскочила, да с подругами своими к реке направилась. Каждый год праздник большой на ночь Купалы устраивали, огни жгли, да венки пускали. Люди маски одевали и бесновались, одно только — в воду не зайти самому. Хотя праздник и предполагал купание, да только опасно это было. По ту сторону реки обитали злые духи, да мавки. Коль в реку войдешь глубоко, те в нее кинутся, да утащат на дно, а потому в дневное время купание происходило, когда все солнечной силой напиталось. — Волица, смотри, — одна из подруг девушки одернула ее и указала куда-то вдаль. Пройдясь по толпе беснующихся, взгляд Волицы остановился на группе людей, приближающихся к кострищам. Каждый в их селении знал, кем они были — ученики волхва, а увидеть их было большой редкостью. Каждый год волхв выбирал среди детей себе учеников, поговаривали, что те могут в медведей обращаться, и только в их присутствии можно было в ночь Купалы в воду зайти. — Значит, уже пора, — Волица сжала в руке венок из купалицы, пусть мало ей верилось в судьбоносность встречи, да только на сердце последнее время было неспокойно, и мерещилось ей всякое каждый раз, как одна останется. А сердце птицей билось, да в голове голос нашептывал: «Пусти венок, судьбу встретишь». Вот и решила девушка в этом году сходить на праздник и пустить венок. — Ах, вот бы один из них меня заприметил, даже ежели б девушка, все равно согласилась бы. Девушки оглянулись на подругу, а потом посмотрели на учеников волхва. Почти все они были статными и пригожими парнями, да только среди них была пара девушек. Не носили они сарафаны, как другие, а одевали портки, да кожаными поясами подпоясывали рубахи. Коль не женские черты, от парней их и вовсе не отличить было. В отличие от обычных девушек, могли они себе супругу выбрать, и никогда не было такого, чтобы одна из учениц за мужчину вышла. Отличались они от обычных девушек, да и семя у них было. Только люди не знали, то ли это магия волхва, то ли еще какое чудо. А ежели такая девушка глаз на кого положит, то все, не отвертеться, не отнекаться. — Слушай, а это не Борна?! — Милка, девушка задорная по своему нраву, а оттого и больно живенькая, дернула Волицу за рукав, указывая на высокую девушку в толпе молодых людей, с выделяющейся огненно-рыжей головой. — Какая такая Борна? — Волица сходу и сообразить не могла, о чем подруга говорит. — Так помнишь, по соседству с нами семья жила, несколько лет назад их дочку волхв выбрал как свою ученицу. С тех пор не видно ее было, а сейчас, видать, обучение окончила. Девушка, чье имя только что было упомянуто, также заприметила подруг и, что-то быстро прошептав своим товарищам, побежала в их направлении. Рыжие волосы, будто огонь, танцевали, отражая блики костров. Когда девушка приблизилась, стал заметен ее немалый рост, аж на голову она превосходила каждую их присутствующих. — Я так погляжу, вам весело, девицы, — на лице Борны красовалась усмешка, а взгляд ее застыл на Волице. Не по себе было от этого взгляда девушке, она и отступить хотела, да только подруги плотным кольцом обступили. Милка, палец ей в рот не клади, с интересом обошла Борну, оглядела. — Неужто суженого искать пришла? — Не суженого, а суженую, и может, я ее нашла уже, — вновь с усмешкой Борна посмотрела на Волицу. Подруги же, не переменя повеселиться за счет девушек, схватили Волицу за рукав и, окружив ученицу волхва, завели песенку. Сиди, сиди, Борна, Под ореховым кустом, Грызи, грызи, Борна, Орешки каленые, Милому дареные. Где твоя невеста? В чем она одета? Как ее зовут? И откуда привезут? Борна, что стояла до сего неподвижно, сделала шаг к Волице, и не успела девушка среагировать, как что-то мягкое и горячее коснулось ее губ. Да только сердце-птица не зашлось в диком стуке, а наоборот сжалось, будто прося о помиловании. Холод прошелся вдоль позвоночника, неприятное чувство сковало цепями, а венок купалицы, зажатый в руке, обжигал кожу, будто обвиняя девушку в измене. Борна же, не чувствуя сопротивления, сильнее прижала ее к себе. — Хей, огненная башка, — чей-то голос сквозь поволоку тумана достиг ушей девушки, возвращая из забытья. Собрав силы, она собиралась оттолкнуть нахалку, да та сама ее из рук выпустила, — иду я, иду, — девушка отмахнулась от звавшего и вновь посмотрела на Волицу, — время венок пускать, можешь во мне не сомневаться, моим будет. Не успела девушка возмутиться, как хозяйка огненных волос исчезла в толпе людей, а подруги улюлюкать начали. — Вот и нашелся тебе спутник жизни, пойдем быстрее венок пускать, — Милка, подхватив девушку под руку, побежала с ней к реке Равге. Река эта самым главным источником жизни была, летом из нее воду для посевов брали, зимой рыбу ловили. Во время праздников всегда ей кланялись, вот и сейчас, прежде чем ученики в воду вошли, они ей поклонились. Борна вместе с другими первой заходила. Стоя по колено в воде, она вытащила мешочек из-за пазухи и, нашептывая, рассыпала что-то светящееся над рекой. Поднялся ветер, завыл, а волны речные шелестеть начали. Все вокруг будто ожило. Милка вцепилась в руку Волице, неспокойно ей было. Стоило искрам коснуться речной глади, как река, будучи прежде черной, начала менять цвет, окрашиваясь красным. Блики огней растворялись на поверхности, освещая ее. Когда вся река красный цвет приобрела, ученики волхва ринулись в воду, а за ними и другие. Забавы не прекращались, вот только Волица в воду и ногой не ступила. Красная как кровь, она пугала ее, а вот венок в руке вновь гореть начал. Неуверенно подойдя к кромке воды, девушка присела, разглядывая ее. Тут до нее донесся шум людской толпы. Люди, которые до этого веселились, замерли и указывали на что-то. Подняв голову, девушка посмотрела вокруг. Взгляд ее приковали серебряные огоньки, светившиеся на другом берегу. Они манили и, казалось, звали ее. Все вокруг пропало, и только слабый запах хвои донесся откуда-то издалека. В своем забытье девушка не удержала венок, и тот, упав в воду, подхваченный волнами, понесся вперед. Казалось, плывет венок прямо к Борне. Однако ж, когда девушка руку протянула, чтобы схватить его, раздался вой, и ветер, пробуждённый им, подхватил венок и понес прямо к серебряным огням. Когда венок причалил к другому берегу, провожаемый взглядами всех, раздался всплеск. Волица в исступлении посмотрела на огни, а те, казалось, на нее. Сердце ее в этот миг заходилось в тихой радости и волнении. Могло бы это продолжаться вечность, но тишину вновь разрезал волчий вой, и в тот же миг огни исчезли. Милка, испуганная всем этим, подбежала к подруге. — Ах, Волица, что же нам делать, бес твой венок утащил. Плохой знак. А ежели он твою душу через него заберет, как же быть?! С реки донесся громкий голос: — Не бойся, Волица, верну я твой венок, ведь мне он предназначался, — то была Борна, что уже к другому берегу вместе со своими товарищами направлялась. Волица же не понимала реакции своего сердца. Почему же ему не приглянулась статная и гожая собой Борна? Вместо этого так сильно оно билось при виде серебряных огней, неведомо кому принадлежавших. В видениях своих ей чудились лес непроходимый, и только в самых глубоких чащобах слышались ей голоса, зовущие ее ладой. Борна значит — лесная, так почему же ей так боязно при виде девушки? Не могла понять Волица, что не так с ней, а Милка уже тащила ее в дом. В доме все горели свечи, хозяева с тревогой встретили девушек. Милка удержаться не могла и как на духу рассказала о произошедшем. Матушка в слезы зашлась, а вот Кий Гордятич хмурым как туча стал. Видя, что дочка в ступоре, он ее в комнату выпроводил, да Милку к себе отослал, перед этим наказал, чтобы девушка никуда с тропы не сворачивала. — Ну, хватит, мать, коль ученица волхва на нее глаз положила, то не пропадет она. Не разводи сырость, а для надежности я сейчас сам к нему пойду о помощи просить. Слова супруга успокоили матушку Зорицу, и та вновь суетиться начала в доме. В то же время Волица уже распустила косу русых волос и осталась в одной сороке. Несмотря на то, что все говорили о плохом знаке, на душе у девушки было спокойно, будто так и должно быть.