Не стреляйте

Володя помнит, как в детстве бабушка заваривала чай, доставала банку чуть липкую у края крышки и обязательно нарезала лимон. Он болел редко, но каждый раз сильно — неделями, которые тянулись так долго. Коньки сиротливо висели на крючке, пока семейный совет не решал, что он окреп достаточно. Настоящее детство пахло именно так — малиновым вареньем и лимоном, ментоловой мазью и горькими лекарствами от кашля. А ещё заботой: неуловимый, физически неощутимый, но такой необходимый запах. Бабушки давно нет, и Володя болеть нормально разучился — он пьёт кучу таблеток, вливает в себя кофе и идёт на тренировку. Всем обычно плевать, им главное результат. Сева только качает головой: — Может, тебе стоило денёк отлежаться? А то как вареная муха. Володя только ведёт подбородком, отталкиваясь коньком, прочь от Севы с его бесячими наставлениями. Новенькая девочка, — его партнёрша на ближайший сезон, — сосредоточенно разогревается, а после поднимает на него взгляд больших глаз. — Доброе утро. Голос чуть сиплый, она ещё его немного боится. Совсем несуразная, ребёнок неокрепший. Володя думает, этот мир её поломает. Сидела бы у себя в глубинке и мечтала дальше, чем здесь смотреть на него и пытаться вписаться. Не получится у неё. Он-то видит такое. — Поехали. Они тренируются, хотя Володя знает, что выходит паршиво и злится. На себя, на простуду, на эту Надю с её внимательными глазами и кудряшками, которые не спрячешь в косичке. — Что? Она на перерыве тянет руку к нему смело, холодной ладошкой к его лбу. Будто бы имеет право так вторгаться в личное пространство вне льда. Закусывает губу — Володя не понимает, почему пялится на её губы. Должно быть, температура. — У тебя лоб горячий. — И? — Мне мама так в детстве температуру проверяла. Тебе домой нужно ехать, лечиться. Пошли. Она как-то договаривается с Севой и тащит его к выходу, усаживает в такси, проскользнув на сидение рядом, узнает адрес. У Володи нет сил спорить, это ведь единственное объяснение. Самое разумное. Надя доводит его до квартиры, исчезает и появляется с банкой варенья, лимоном, чаем (не в пакетиках, а тем, что нужно заваривать в чайнике) и пакетом из аптеки. Деловито шарится по его кухне, что-то бормочет, а после ставит теплую кружку перед ним. — Пей. Он послушно выполняет. Как на тренировке. У Нади напротив щеки чуть розоватые от беготни и приятное, симпатичное лицо. Без косметики, без мишуры, как у других девушек, которые вот так сидели когда-то напротив Володи. У неё лицо почти детское, кукольное. — Зачем ты со мной носишься? Собственный голос начинает садиться; Володя прочищает горло и делает быстрый глоток из чашки. Надя моргает, взмахивая своим веером темных пушистых ресниц. — Чтобы ты на тренировке меня не уронил, — неловко шутит она, и её лицо преображает эта крохотная улыбка. Володя никогда не обращал внимания на чужие улыбки, а тут глядит, как всего-то приподнятые уголки губ делают её не просто симпатичной, а красивой. Володя хмыкает, решает для себя, что не хочет, чтобы она уходила. Вот сейчас нужно, жизненно необходимо, чтобы она была рядом. Пусть слабость, пусть он ощущает, что простуда берёт свою и ему бы действительно отоспаться. — Посмотришь со мной что-нибудь? Всё равно сегодня уже не нужно возвращаться на лёд. Надя кивает. — Только после того, как ты допьёшь чай. Володя готов принять это условие. Кажется справедливым.