Тёмная комната

      До комнаты добирались молча. Клинт не знал, что думал Уилсон, а вот у него самого в душе бушевал шторм из эмоций, чувств — и страхов. Неопределенных, едва осознанных — но можно даже сказать, ужасов. И дело было не в том, что мужчины, занимающиеся сексом друг с другом назывались обществом гомиками, педрилами, жополизами и членососами. Совсем не в том.       Когда щёлкнула дверная ручка за Сэмом, Клинт склонил голову, прислушиваясь, — почему-то в таком положении было проще то ли слушать, то ли слышать, — и услышал всё ещё сбоящее дыхание Уилсона. Картина была ясна, по крайней мере, в этом моменте.       — Ты первый в душ, — он шагнул вправо, оперся ладонью о стену. Тон вышел жестким, даже приказным — но Стрелку сейчас было не до того. Собственное кипение эмоций нужно было отконтролировать до того, как оно снесет слепому уроду по имени Клинтон Френсис Бартон башку.       — Клинт? Ты в порядке?       Сокол будто сам напрашивался — то ли на скандал, то ли на откровенность: его голос раздавался совсем рядом и казался обеспокоенным. Клинту хотелось бы верить, что вопрос действительно вызван тревогой за его состояние, но вот неувязочка: состояние у Клинта было нормальным. Так что…       — Всё в порядке, — он смягчил тон, несколько понизил голос, даже толкнул приятеля в плечо. — Топай давай. А то потом несет на всю комнату.       Про пот, конечно, он переборщил, но утверждение, похоже, подействовало: Сэм прошел к ванной. С ещё одним щелчком закрылась за ним дверь, и Бартон позволил себе выдохнуть, сжал кулак, борясь с желанием врезать им в стену, рвануть по ступенькам вверх, к взлётной площадке, встать там, быть продутым всеми ветрами, чтобы внутренний холод сравнялся с внешним…       Похоже, температура трупа была бы сейчас идеальной для Клинта.       — Пенсионер? Ты чего?       — Я нестабилен, — тихо пробормотал Стрелок фразу-заклинание, подхваченное из чужих пересказов, сжал кулак, разжал… Он, пятидесятилетний мужик, спецагент, Мститель, убийца — боялся так, что эмоции рисковали вылететь из-под контроля, разрушить всё, что Клинт строил неделями в себе — а может, то, что он перестраивал с того момента, как понял, что наделал бед под контролем чужого бога? Тогда в нем тоже что-то ломалось…       Тогда ещё с ними не было Сэма.       — Ты что? Клинт? — Пьетро подошел ближе, впился в него взглядом, рассеянно прочесал раны от пуль…       Убегать на крышу от разговора — господи, как это было бы по-девчачьи! Так же, как и вешаться Сэму на шею с уверениями в вечной любви… или признаваться в страхах. «Я боюсь, что ты меня не примешь»? Да господи, какая чушь! Он, Клинтон Френсис Бартон, Купидон, Робин Гуд, Леголас…       …слепой урод…       …он ничего не боится. Ничего! Он обязательно возьмет себя в руки, посмеется над собственным страхом, скажет что-нибудь бодрое Уилсону, может быть, даже потрахается с ним, чтобы снова втоптать собственные страхи в землю, сказать им — «Я, Клинт Бартон…       …слепой урод…       …ничего не боюсь! Я…»       Голова кружилась, и это было странно: как может кружиться голова, если ничего не видно? Если нечему вращаться? Клинт медленно, как улитка, дополз до постели и там так же медленно опустился на край, хватаясь за виски похолодевшими от ужаса руками. Чего он боится? Чего?       Он ни на что не надеялся, вроде кофе в постель, какой-нибудь романтической белиберды в духе Стива, он не собирался желать этого человека, Сэма Уилсона по прозвищу Сокол, в конце концов, у него есть семья — трое отличных детей и жена Лора…       …которая боится слепого урода…       …он не собирается требовать от Сэма ни любви, ни секса, как какая-то сопливая девчонка, он не собирается ревновать Сокола, он вообще не собирается иметь с ним какие-либо отношения, кроме приятельских, даже не дружеских…       …просто ему страшно. Просто сейчас пожаром в душе почему-то пылают отпечатки чужих ладоней, полученные во время… последствий спарринга… Мысль мелькнула и исчезла, а Клинт прислонился виском к холодной стене: стало значительно легче. Только теперь он понял, что от наплыва эмоций и непонимания у него разламывалась голова. Чего он хочет? Чего он боится?       Пальцы легли на второй висок, зацепили шрам — грубую кожу на лице, уже давно зажившую там, где огонь обжёг лицо Клинтона — и он испытал потрясение.       Он хотел, чтобы Сэм поцеловал его шрамы. Чтобы поцеловал каждый и сказал, что Клинт не урод, что Сокол любит его таким…       Поцеловал и сказал, что любит. Прекрасное желание.       На осознание которого ушло несчётно мгновений.       — Пьетро, я схожу с ума, — прошептал Стрелок хрипло, уронил лицо в ладони — и касания шрамов к ладоням снова вызвали волну тошноты и отвращения к себе.       Он ничего не хочет.       Он ничего не боится.       Он выстоит один.       Господи, помоги ему, он выстоит один…       — Не надо так… — ангел подошел совсем близко, и это всё, что мог сейчас чувствовать физически Стрелок — кроме разламывающей виски головной боли.       Слепой урод.       Больше никак.       Когда ты востребован, нужен, любим, когда у тебя полно возможностей и желаний, пусть тебе почти пятидесятник — а потом исчезает это всё, и остаётся… что?       Ни-че-го.       — Клинт? — теперь голос просто хорошего парня Сэма Уилсона звучал над ухом куда как встревоженно, и Бартон только собирался прохрипеть, что у него болит башка и что всё нормально — как понял, что и эта отмазка — в общем-то, девчачья, и его почти накрыло смесью ужаса и отвращения к себе.       — Вышел? Тогда я следующий… — прохрипел он, поднялся, опираясь плечом о стену, затем оттолкнулся от стены ладонью, чтобы принять вертикальное положение, а не наклонное…       — Осторожно… — похоже, ангелу-наблюдателю изрядно доставалось от его подопечного фоном, и Пьетро облизнул сухие губы. Клинт видел, как парень пытается что-то делать, хоть и не понимал пока, что.       — Иди спать, Уилсон, — следующие несколько шагов Клинт сделал более уверенно, хоть и знал, что в душе его просто может порвать: помещение маленькое, всё услышит Сокол, возникнут вопросы… — Пойду прогуляюсь, воздухом подышу. Башка раскалывается.       — Хорошо.       Лёгкий короткий ответ рассек виски, и Клинт понял, что приятель направился к постели.       А Бартон отправился в другую сторону.       Уже взбегая по ступенькам на взлётную площадку, открывая и пинком распахивая железную дверь, Стрелок чувствовал, как трещат по швам предохранительные механизмы, как сдвигается курок, знал, что он готов «выстрелить» — сорваться, как пуля, набирая скорость…       Слепой урод.       ... или не он, а его страхи.       Дверь хлопнула, заглушая чужие шаги, Клинт рванулся вперед, споткнулся о ступеньки взлётной площадки, о которых совсем забыл, шлёпнулся на все четыре, вдохнул воздух ночного города. Поднял голову, выпрямился, распахивая руки в стороны, выгнулся, подставляясь злому холодному ветру — но ветер дунул в лицо легким касанием. Несильный, он был слабым, прохладным — но Клинту сейчас нужно было другое.       Слепой урод…       Господи, помоги ему, он выстоит и один против всего света, если надо просто молчать и держаться…       Максимов вспрыгнул на пустоту неподалёку от Бартона лёгким, даже грациозным движением. Смял в пальцах рубашку со следами крови и дырами от шести пуль. Распахнул крылья — высокие, белоснежные… быстрые, как ртуть.       И ударил ветром на Стрелка.       Ветер налетел быстрый, сильный, словно ураган, коснулся щёк, в стремительном танце огладил шрамы, скользнул под одежду Клинта, сперва касаясь кожи — а затем продувая насквозь, увлекая с собой в танец, ледяной, кружащий — только пляшущих снежинок не хватало, и Стрелок чувствовал, как под этими касаниями спадает напряжение, успокаивается сердце, как ледяной воздух поднимает с самого дна души что-то, похожее на силу — новую силу, свежую, чистую, с легкой примесью злости…       На миг тело стало лёгким — лёгким, ветер ласкал холодными пальцами — и Клинт рассмеялся негромко, откинув голову назад. Не в ориентации проблема. Никакой, абсолютно. Просто жажда прикосновений, чужого тепла… На какой-то миг всё стало легко и понятно. Однако это не оправдывало ни появившейся притягательности Сокола, ни оставшихся шрамов на лице, которые изрядно уменьшают шансы поймать чужое тепло. Что ж, можно найти Наташины очки…       Он выпрямился, словно в струнку встал, вдохнул ангельский ветер всей душой, всей кожей… На миг Бартона прошибло ледяным холодом, затем — чуть не арктической свежестью, нетипичной для Нью-Йорка — а затем крылья зависли над ним, не смыкаясь, не двигаясь. Собственная смесь эмоций и страхов, бродящая в душе получасом ранее, улеглась, словно сквозь метель проглянула ясная ночь. Да, ему симпатичен конкретный афроамериканец, состоящий с ним в одной команде — настолько симпатичен, что иногда у Клинта на него стоит. Да, жена, скорее всего, его бросит, и детям будет сложно видеть его. Да, глаза не вернутся, красота тоже. Он выстоит. Он и его ангел.       — Ты как? — крылья исчезли. Максимов присел на корточки, поглядывая на Бартона. Стрелок кивнул, расслабленно опустил руки, вдохнул. Воздух Нью-Йорка пах бензином.       — Спасибо, легче и намного. Но ты же говорил, что не можешь вмешиваться.       — Это не вмешательство, — пояснил собеседник чуть покровительственно. — Меня никто не видел, ничего материального у тебя от этого не появилось. Вот если б я материализовался у кого-то на глазах или тысячу долларов тебе принес, это было бы вмешательство. Или если бы изменил ход событий. А это, — он махнул рукой за спину, имея в виду крылья, — как наши разговоры. Безвредное, разрешается в виде поднятия духа и отведения опасности…       — Я всё равно не прыгнул бы. Даже если бы сорвался, — Клинт помотал головой, размял плечи. Пьетро кивнул, в глазах его светилось что-то, похожее на гордость.       — Я знаю.       Их комнату Клинт нашёл без единой подсказки. Кажется, все спали, хотя временами ему слышались чужие шаги. Тем не менее, дверь в их комнату он открыл сам и тихо, скинул обувь и так же тихо прошел в ванную. Там включил теплый душ, смывая холод внутри.       — Слышал, что когда с человеком делают какие-то энергетические манипуляции, остатки надо сбрасывать или в воду, или в огонь, — шепотом сказал он, даже не сомневаясь, что Максимов слышит его, просто не присутствует. В темноте никто не появился, но ему ответили воображаемые звезды:       — Это верно.       Закончив, он оделся в футболку и боксеры, вышел — теплую кожу неприятно обнял холод комнаты, и Клинт недовольно пожелал, чтобы Старк уже починил термосистемы, — а потом шевельнул губами:       — Пьетро, проведи к кровати, а? Не хочу будить Уилсона, уронив что-нибудь.       — Лентяй, — усмехнулись в темноте, и Максимов проявился, словно выпрыгнул из-за шторы, протянул руки, попятился. — Иди, как я.       До постели он добрался без приключений, нырнул в одеяло, — дрозды сегодня вели себя удивительно тихо, — приткнулся к боку ровно дышащего человека, шевельнул губами. «Спасибо, малыш!»       — Будешь должен, пенсионер, — насмешливый, но доброжелательный ответ истаял лёгким дымком. Клинт прислушался к ровному дыханию, хмыкнул своим мыслям: теперь, после улёгшихся эмоций казалось, что он может позволить себе немного больше, раз уж срыва не случилось — поднырнул рукой под одеяло приятеля с намерением обнять, благо, тот не закутывался в кокон — и наткнулся на прохладу. Провел ладонью вверх по плечу приятеля — пониженная температура кожи Уилсона наводила на мысль, что тот стоял на той же крыше или прятался за дверью…       Клинт тихо фыркнул. А что, мог.       — Хмм? — вопросила темнота старательно-сонным голосом, и Стрелок завозился, накрывая одеялами обоих и подкатываясь к Сэму под бок с объятием, чтобы согреть и согреться.       — Холодно, — пояснил он спокойно.       — Угу, — его подгребли в ответ поближе — и Клинт уснул почти мгновенно, словно его вытряхнули в сон из мешка.