Тёмная комната

      Он спит до утра. Откуда он знает, что это утро? Глаза не открываются, свет не включается, шума голосов нет. Рядом ещё одно дыхание. Рядом спит тот, чьи руки жгутся так, словно он — из адского пламени.       Образы пляшут в голове — смутные и чёткие. Он разбрасывает образы в сторону, садится, протягивая руку. Он хочет найти светлого мальчика со светлыми глазами. Он хочет свой свет обратно.       — Клинт? Проснулся? Как самочувствие?       Его берут за руку, но чужое прикосновение обжигает, становится болью, дергает душу — и он быстро вырывает руку, прижимает к себе, отсаживается. Водит головой: вокруг привычная тьма.       — Клинт? — голос огненного рядом подозрителен, но он не обращает внимания: убедившись, что света нет нигде, встаёт и идёт по наитию. Он не знает куда идти, зато тело знает…       — Клинт, двери за собой закрывай, когда идешь в душ.       Это, скорее, рефлекторное. Огненный не злится.       Он включает душ — по-прежнему в полной темноте, — совершает привычные действия, и всё ищет, ищет свой свет, пока тело делает что-то своё.       Свет не приходит, и, кажется, сегодня не придет. Он возвращает всё на места, выходит — откуда? — и начинает одеваться. Ему надо на йогу, потом на пробежки, потом на стрельбу. Образы не появляются, это всё просто слова, но слова привычные.       — Клинт?       Его о чем-то спрашивают, а может, не его, это неважно. Важно — делать то, что надо, и он не отвечает, натягивая одежду на голое мокрое тело. Неуютно, но так и надо.       — Клинт? Ты что, обиделся?       Чужие ладони на запястьях обжигают болью, и он вздрагивает, отшатывается, беспомощно раскрывая рот и пытаясь избавиться от боли, от которой с ним происходит то, чего не должно быть.       — С ума сойти… Последствия шока, похоже. Клинт? Узнаешь меня?       Как только руки отпускают, он продолжает одеваться, но что-то мешает. Джинсы… Он морщится и проводит рукой по низу живота. Задумывается, склонив голову. Проблема.       — Ох… Так, приятель, надеюсь, ты реально отходишь от вчерашнего, а не пытаешься меня соблазнить, — бормочет голос огненного. Обжигающий почти в отчаянии, а ему вдруг становится весело, и Клинт хохочет, весело и искренне — ровно до тех пор, пока его не садят на кровать и не приспускают одежду. Потом становится больно, горячо — и хорошо. Разве бывает так — больно и хорошо? Он не знает, но выдыхает навстречу этой боли и темноте, держится за кровать — и в конце концов беззвучно кричит, когда в теле что-то взрывается от боли.       — Одну проблему решили, — вздыхает голос огненного, чужие руки обтирают бедра, застегивают молнию — и он торопливо встаёт. Он опоздал на йогу.       На йоге, про которую он ничего не знает, сознание уходит, словно утекает куда-то к свету, которого нет, а потом он сидит пару минут, словно глядя перед собой — хотя ничего не видит, кроме всё той же пустоты.       — Клинт?       Он вздрагивает, мотает головой — что бы этот сигнал ни значил, он должен подействовать — и идёт куда-то вперед, словно двигается в космическом корабле наощупь. Корабль умный, корабль управляет сам.       Это — тренировочный зал, он узнает по запаху, по звукам…       — О, Скорострел! Ты как? Отошел от вчерашнего?       Он обходит зал, считая шаги, протягивает руку. Под рукой стоит железная штуковина, на ней бегают, только он не видит кнопок — и останавливается, держа над ней руку и вертя головой по сторонам, словно силясь увидеть что-то, кроме постоянной тьмы.       — Чего это ты, Бартон?       Кто-то запускает тренажер, штуковина включается, и он бежит, не обращая внимания на окружающее. Ему надо сделать определенное количество шагов.       — Не отошел. Похоже, стресс. Он так с утра молчит.       — Сокол, может, он просто на тебя обижен?       — Тогда и на тебя, Старк. Нет, тут другое. Похоже, мы ему кажемся помехами. Сам видишь, он ничего не просит и не реагирует на нас.       — А я-то его хотел про Максимова спросить…       — А что?       — Через четыре часа растаял, будто его и не было. Трупы так не поступают. Мне F.R.I.D.A.Y. даже веселенькое видео показала…       Имя «Максимов» рассеивает пелену равнодушия, и он спрыгивает с тренажера и идёт на звук голосов. Протягивает руку, ища этого Максимова.       — Клинт? Ты чего?       Сильные пальцы сжимаются и разжимаются, беспомощные взять свет назад.       — Максимова ищет… Выключай тренажер.       — Что, правда?       — Ну, Клинт оживился только с именем Пьетро… Чёрт, как неудобно о нем говорить так, словно и нету тут Клинта…       — Оу. Ну, ЧТО-ТО вместо Клинта точно есть…       Жужжание голосов за спиной замолкает, когда он касается Оружия. Его Оружия. Поправляет плечи, проверяет накладку, рукоятку… проводит пальцами по висящим стрелам, выбирает наощупь нужные… и снова задумывается, прикусывая губу. Приказы отдаются голосом.       — F.R.I.D.A.Y., мишени для мистера Бартона в его обычном режиме.       — Принято.       Он благодарно кивает голосу, выручившему его, затем склоняет голову, вслушиваясь, и позволяет телу действовать.       Три стрелы срываются с невиданной быстротой, только стук стоит — и он достает три следующих.       — Либо он видит, либо я — балерина!       — Надевай балетную пачку, гений. Ни черта он не видит. Тяжёлый случай…       — Уилсон, ты что вообще об этом знаешь?       — Старк, я соцработник вообще-то. Я изучал психологию!       — Ладно. И какой диагноз имеем, дохтур Птица?       — Осмотреть его надо… Так, стрельба окончилась… Пойду за ним, мало ли…       — Да вы теперь парочка! Кто жених?       — Ты!!!       Голос огненного шумит сзади, и тот, кого зовут Клинт, ухмыляется: он-то знает, что огненный просто боится попасться с таким прозвищем ей.       В парке он топчется по траве — долго, очень долго, пока в сгиб локтя не клюёт что-то железное.       — Пропустил. Повтор. Слушай внимательнее!       И он слушает. Слушает так тщательно, что через пару часов уже весь мокрый, зато довольный: он поймал железную птицу три раза. Ну, не поймал — ладонь подставил. Птицу ловить нельзя, иначе она задохнётся.       — Вспотел весь, давай-ка в здание… — руки, причиняющие боль, сейчас вытирают Клинта и суют ему футболку, и это так удивительно, что он наклоняет голову, прислушиваясь к окружающему миру. Но футболку всё-таки надевает и вертит головой, силясь увидеть выход отсюда.       — Пошли, — его берут за руку, боль снова накатывает волной — и Клинт отдергивает пальцы, шипя. Тогда его берут за плечо — и боли нет. — Вот ведь чудо…       Такое обращение заставляет снова склонить голову к плечу, задумываясь: чем его назвали?       Впрочем, думать долго не получается, мысли разлетаются лёгкими птицами. Он куда-то спешит, считая шаги, туда, где можно сделать себе бодрящий напиток. Он знает, как его сделать, но не помнит, как он называется. Впрочем, это неважно. Пока руки делают своё дело, он может только слушать всё, что происходит вокруг, и он слушает — шаги рядом ходящего, звуки за пределами кухни, шум приборов…       На всю кухню пахнет ароматным напитком. Он наливает две чашки, протягивает одну в темноту, чуть растерянно кривится, никого не видя, но чашку у него забирают и сдавленно благодарят. Он кивает — и принимается искать что-нибудь из разряда кашек.       — Хочешь, пиццу подогрею? — предлагает голосом обжигающего темнота — и он задумывается, потом кивает и вцепляется в чашку, прекращая поиски. С первым же глотком мир становится несколько гостеприимнее.       — Привет, Сэм. Привет, Клинт, ты как?       — Привет, Наташа.       Когда темнота снова оживает голосами, ему становится тяжело, тяжелее, чем было, и он почти прячется в чашку с напитком, как Тик-так, и тихо пьет, не отзываясь. Зато у огненного такой голос…       Голос тоже может причинять боль, как прикосновения огненного, и Клинт вздыхает, продолжая допивать кофе. Ему больно, но уходить он не должен, иначе будет ещё больнее… Темнота мажет огненными всполохами, как пожар, а он молчит.       — Клинт? Ничего не хочешь нам рассказать?       Он склоняет голову к плечу, задумываясь, затем делает неуверенный жест рукой — приветствие — а затем сутулится, возвращая руку на чашку.       — О…       — Клинт сегодня молчалив, — огненные всполохи постепенно потухают, становится менее больно, и он кивает, благодарный темноте за уменьшение боли.       — Поэтому ты отвечаешь за него?       — Вроде того, — огненный смущен, а Клинт — нет. Он чувствует запах горячей еды тянется к ней, но не достает, потому что не видит. А потом ему в руку дают тарелку.       — Осторожно, горячее.       Он кивает и принимается за еду.       — Хочешь тоже?       — Пожалуй. Хотя я надеялась с тобой поговорить, Стрелок!       Он откусывает кусок от пиццы, ставит тарелку рядом на стол и разводит руками. А потом возвращается к еде.       Минуту стоит тишина.       — Коротко и ясно, — вздыхает наконец Нат — оказывается, он помнит её имя. Это хорошо. — Ну, хоть на гитаре-то вечером сыграешь?       Он кивает рассеянно. Дела на сегодня закончены, до утра он свободен — может делать всё, что хочет, — и задумчиво склоняет голову, переставая жевать на минутку. Надо будет пойти… зайти… поискать.       — Уверен? — плеча касается рука, несущая боль, и он вздрагивает, отдергивается, едва не падая. Правда, успевает выровняться и поджимает губы, поворачивая лицо туда, где должен стоять огненный. По его расчетам, это достаточно страшный «взгляд».       Нат присвистывает, и он смеется, узнав этот свист. И продолжает есть, беззаботно и жадно.       Крыша встречает ветром в лицо. Он аккуратно прикрывает за собой железную дверь, сперва обходит всё по периметру, ища место, откуда виден парнишка со светлыми волосами, даже взбирается на какие-то ступеньки и там стоит минуту, раскинув руки. Но чуда не происходит, свет не возвращается, и он сходит, опуская руки. Потом медленно подходит к ограждению — он буквально натыкается на него в поисках кого-то — и облокачивается грудью, укладывает руки на железо, сжимает губы, заставляя себя направлять лицо только вперед. Когда-нибудь свет придет, и Клинт его увидит.