Тёмная комната

      Время исчезает, и когда железная дверь хлопает, выпуская кого-то на ту же крышу, он оглядывается — чтобы снова никого не увидеть. Это не его свет.       — Не замерз? — чужие руки касаются локтя, обжигают, и он вздрагивает от боли, отшатывается — в который уже раз за этот день. — Ладно, ладно, не трогаю. Я тебе свитер принес. И гитару. На всякий случай — ты же обещал Наташе спеть.       Сперва он задумывается, склоняя голову, затем надевает свитер и благодарно кивает. Свитер пахнет птицами и немножко — тем, кто делает больно прикосновениями и голосом, но запах боли не причиняет, и это хорошо. Потом снова кивает, пытаясь подтвердить своё согласие петь для Наташи, и снова отворачивается, укладываясь грудью на железное ограждение — и «смотрит».       — Завтра съездим с тобой в клинику на обследование. Ладно?       Клинт задумчиво склоняет голову на бок, не зная, что ответить, и в итоге пожимает плечами. Он не знает, что такое «завтра», и потому снова отворачивается, глядя в пустое ничто внутри себя.       — Клинт, хорош хандрить! — рука толкает его в плечо, но на коже такая отличная защита, как свитер, он только улыбается на прикосновение: если это — желание причинить ему боль, оно не удалось. — Ты же можешь говорить, я знаю. Ну, выкричись, да хоть выплачься, черт тебя возьми, но не молчи!       Выкричаться? Зачем? Он недоуменно склоняет голову, затем трёт висок и двигается вдоль ограждения, чтобы выйти к двери. Этот, больнорукий, следует за ним. Они выходят за дверь, он усаживается на ступеньках и протягивает руку вперед, требуя.       Дерево ложится в ладонь почти мгновенно, наверное, спутник ждал этой просьбы, и ему становится грустно. Этот больнорукий — хороший человек. Заботливый.       Но струны звенят под пальцами, заставляя забыть грусть, принося досаду. Клинт дёргает губами: гитара расстроена, она говорит неправильно — и принимается настраивать. Прислушивается к каждому звуку — и удовлетворенно улыбается, услышав мягкий голос деревянной подруги. Теперь она говорит чисто. Наверное, он назовет её потом «Лорой». Хотя нет, не будет, она же не его, она принадлежит другому.       Значит, не назовёт.       Он перебирает струны несколько минут, подбирая ноты и аккорды, потом кивает и выпрямляется:       — «Коснись теплом крыла моей души.       Я жду чудес — я закрываю глаза.       В который раз мне сохранили жизнь,       В дороге в небо снова отказав.       Но я вижу мост над горящей рекой,       Я вижу тень твою впереди,       Я знаю — мне ещё далеко       Сквозь ночь и память, сны и дожди.       Но я успею — у меня есть крылья,       Их плохо видно под смертной пылью.       Я умею летать…» *       Он не плачет — за него плачет гитара, заставляя голос следовать за ней, вкладывая в каждое слово чего-то, чего у него сейчас нет, — и сидящий рядом шумно и резко сглатывает ещё с первых слов.       — Так… — бормочут рядом, когда он заканчивает песню. — Значит, говорить ты не хочешь, а петь будешь.       Он пожимает плечами и весело смеется, потому что сидящий рядом — смешной. И тут же прерывает смех: может быть, песнями можно призвать свет, он вернется… Он снова касается струн, словно в омут кидается, раня этим себя в первую очередь — и всё же безумно зовя.       — «Смотри на меня сегодня:       Эта Вселенная не удержит меня.       Я загадаю желание и выполню его.       Жизнь состоит из слёз,       и даже если они — всё, что я получу от жизни —       Мгновение тишины       Унесёт нас отсюда.       Ты призрак в моей душе       На этой длинной бесконечной дороге,       Ты — единственный, кто больше не отпустит.»       И ничего не происходит. Доли минуты он вслушивается, затем обиженно надувается и пробует снова:       — «Ветер       Потревожил сонную листву.       В тьме и в свете       Я тебя по имени зову.       Лес молчит,       Словно полк, лишенный короля,       Лишь в ночи       Кровоточат ветви…       Ветер,       Полуночный ветер мне сказал:       Чтобы верить,       Не нужны ни разум, ни глаза.       Здесь трава       До сих пор хранит твои следы…» **       — Хватит, — тот, кто сидит рядом, вцепляется в его плечо под свитером, и он прекращает играть, снова надувается. — Клинт, ты и мёртвого сможешь заставить плакать, но ОН НЕ ПРИДЕТ!!!       Он молча дергает плечом. Больнорукий зачем-то врёт ему, Клинт знает — а потому снова принимается наигрывать микс из нот и аккордов.       — Ну, хорошо. Говорить ты не можешь почему-то… Но петь ты можешь? Спой мне… Не знаю… Что ты думаешь о сложившейся ситуации? Ты же как-то себя ощущаешь?       Он кивает. Впервые с пробуждения ему хочется увидеть этого странного человека. Нужная чужая музыка и слова приходят сами:       — «Всё, что будет с нами вчера,       Я искать по книгам, конечно, не стану.       Ведь это же такая игра,       Где незрим партнер, вот что поистине странно.       Это же такая игра…       Всё, что было с нами потом       В замках воздушных, в пучинах бездонных —       Я сожгу зелёным огнём,       Ты сама мне скажешь, чем место заполнить.       Это же такая игра…» ***       — Ох… — сбоку рвано выдыхают. — Просто игра? Сейчас? — Клинт пожимает плечами, кивает. — А потом?       Клинт устаёт говорить, поэтому рассеянно побрякивает на гитаре, потом, вздохнув, наклоняется, толкает ободряюще сидящего рядом в плечо, слава богам, закрытое тканью, садится на место и продолжает подбирать аккорды к странной, бродящей внутри него музыке.       Сбоку молчат — долго и как-то странно дыша, так что Клинт наконец поворачивает голову в сторону собеседника и долго вопросительно «смотрит». Мог бы — поднял брови, обозначая непонимание и удивление, но бровей у него, похоже, нет.       — Н-ничего, — неровно выдыхает тот, кто сидит справа, и поднимается. — Пошли в гостиную? Наташа и Ванда, наверное, уже ждут…       Он кивает и поднимается. Ему всё равно, куда идти, света пока нет нигде.       Однако в гостиной его встречает гул голосов, и он понимает с удивлением, что его рады видеть. Особенно с гитарой. Даже тот, кто утром спрашивал про жениха. Клинт тихо смеется, плюхается на диван, прижимая к себе гитару — и ждёт заказов.       Сперва заказывает Нат — что-то конкретное, и он исполняет, понимая, что ждут весёлых песен, потом Нат исчезает куда-то с больноруким, Клинт слышит их тихие голоса в другом углу, но не может услышать слова, и от этого снова становится больно. Но он честно поет — сперва на заказы «спеть что-то веселое», потом по заказу Тони «О хорошеньких девчонках», ухмыляясь — о волшебнике и идеальной женщине…       Ванда срывается первой.       — Спой про моего брата.       Клинту кажется, что он видит её — маленькую, всё ещё находящую силы снести потери — и сейчас она требует не песню про брата, а поддержку… Он качает головой поднимается, упрямо направляя лицо в её сторону:       — «Не грусти,       Небо коснется города дождем,       Если ты хочешь — мы тебя подождем,       Если не хочешь — встретимся в пути.       Не грусти,       И не вини в случившемся судьбу,       Если ты хочешь — я тебе помогу,       Если не хочешь — просто всех прости…       Не грусти,       Больше тебя никто не тронет,       И не поймает, и не догонит,       И не заставит быть проще…» ****       Аккорды ложатся ножами, сталь звенит в чужих словах — а он произносит Клятву, глядя в лицо своей пустоте.       — Клинт, Ванда, хватит!       Его руки заводят за спину, он рвётся, потому что прикосновения причиняют боль, рядом кричит Ванда, и он понимает, что сделал что-то не то. Эта Клятва не нужна была?       Он освобождается из ослабевшего после исчезновения голоса Ванды, передергивает плечами, и уходит с гитарой обратно на лестницу. Больнорукий не следует за ним.       Уже на лестнице он прислоняется виском к стене, ощущая прохладу. Похоже, это его любимое место. Руки рассеянно перебирают струны гитары.       — Привет.       Он узнает голос и кивает, освобождает ей место рядом, откладывает гитару.       — Ты хорошо играешь, Клинт. Даже на той вечеринке у вас ты так не играл, — мягко говорит Нат, и он кривит губы. Он сделал что-то не так.       — Думаю, пока вам с Вандой лучше не видеться. Она всё ещё не может понять, почему Пьетро стал твоим ангелом-хранителем, а не её. Она обижена, расстроена и тоже в шоке.       Он кивает, опуская уголки губ. Он понимает. Он больше не будет.       — Что у вас с Соколом происходит? — после паузы произносит Романова, и при звуке чужого имени сердце вспыхивает болью, словно больнорукий коснулся его. Клинт вздрагивает. — Ты дергаешься так, словно он тебя обидел или побил… или… Но Сэм клянётся, что ничего такого с тобой не делал.       Он глухо смеется. «Сэм клянется»? Чудно.       Клинт пожимает плечами, сжимает её руку. Он благодарен. Он извиняется.       Перед комнатой Сокола он стоит некоторое время, потом отсчитывает комнаты, идя в свою. Голос-С-Потолка больше нельзя просить помочь, собственные губы на слова словно наливаются свинцом, и он идет тихо, считая шаги и комнаты.       В комнате, которую он определяет, как свою, он проводит руками по стене, вспоминая что-то, что бы помогло ему понять, что он не ошибся. Находит в заначке в дальней полке шкафа свои «игрушки» -и облегченно вздыхает. Это его комната. Она теплая… — он проводит руками по кровати и морщится — но по-прежнему залита пеной. Надо возвращаться к больнорукому.       В дверь комнаты Сэма он проскальзывает неуверенно, не зная, накажут его за Клятву Ванде или нет.       — Пришел? — голос больнорукого мирный, как всегда, но он всё равно причиняет слабую боль. — Ложись. Завтра предстоит насыщенный день.       Он кивает, ставит гитару и идёт в душ. * — Тэм «Врата готики» ** — Лариса Бочарова «Ветер» *** — Солнечные барды «Это же такая игра» **** — Коридор «Не грусти»