Тёмная комната

      Уже ложась, он закутывается в одеяло так, что торчит только нос, как у окуклившейся бабочки. Не потому, что холодно, а потому, что рядом тот, чьи прикосновения причиняют боль.       — Поговорим? — предлагает темнота голосом Сокола, и Клинт ёжится. Потом смеется весело от самой формулировки. Ему что, опять гитару доставать?       — Стоп-стоп, я не имел в виду гитару! — больнорукий дергает его за локоть, когда Клинт привстаёт — и тот беззвучно охает, вырывается от накатывающей боли. — Я имел в виду вот это, — он выпускает Клинта, и тот закутывается обратно, сопя. — Ты боишься моих прикосновений.       Он кивает, подтверждая.       — Почему? — Самый умный вопрос, и Клинт демонстративно сопит в ответ. — Понимаю. Только «Да- или Нет-вопросы»?       Он нехотя кивает. Говорить ему не хочется, впрочем, спать тоже. Ему хочется…       Ему хочется впечатать этого больнорукого в стену, почувствовать тёмную горячую кожу, жадно поцеловать жесткие губы…       Ему хочется сделать своим этого больнорукого, и Клинт глубже укутывается в кокон. Он не хочет новой боли.       — Я тебя обидел?       Мотание головой — только щёточка влажных волос шуршит по подушке. Больнорукий смеётся.       — Нет, я понял. Ты меня боишься?       Минутное молчание, неуверенный кивок, потом такое же неуверенное качание головой.       — Хм… Это страх?       Снова метания в сторону «Да-Нет». Клинт начинает злиться. Чего он прицепился?       — Похоже, это не эмоции. Или не совсем. Тебе больно?       Уверенный кивок.       — Тебе больно от моих прикосновений?       Снова кивок.       — Тебе больно ТОЛЬКО от моих прикосновений?       Клинт улыбается и кивает. Да. Может, теперь больнорукий оставит его в покое…       — Почему?       Клинт не может закричать, поэтому он беззвучно рычит от накатившей ненависти, садится, прихватывая подушку, и запускает ею со всей дури в Сокола. Вот идиот!       — Эй, эй… Я просто хочу знать… — подушка тыкается в руки, Клинт уже с меньшей злостью стукает ею собеседника по куда достанет, в ответ прилетает теплой и тяжелой тканью ему по плечу — а через минуту он уже упоенно сражается с противником в подушечном бою, и резко затихает, вздрагивая, только тогда, когда подушки исчезают, его запястья жгут чужие пальцы, и больнорукий сидит на нём…       Боль и сладость растекаются по телу, он замирает, вздрагивая — а Сэм, похоже, понимает. Наклоняется, осторожно разжимает руки, словно убеждая, что Клинт свободен — и предательски легко двигает бедрами, заставляя беззвучно вскрикнуть и выгнуться.       Оба возбуждены.       — Поэтому? — спрашивает он тихо, и Клинт, усмехаясь, качает головой. Потом кивает. Он не знает ответа — но это только их взаимодействие — и, наверное, потому только его боль.       — Не знаешь. А хочешь?       Клинт качает головой, снова кивает, протягивает руки, скользит пальцами по чужим бедрам. Он хочет, чтоб было сладко и горячо, но он не хочет, чтоб было больно.       Но боль он может и потерпеть, если будет сладко…       Дыхание перешибает, в животе сворачивается тугой клубок, когда пальцы скользят по чужой коже, чувствуя силу, лёгкость красоту — и, кажется, сердце перестаёт биться, когда он слышит сдавленный стон соседа по кровати. Чуткие пальцы ныряют туда, где сейчас жарче всего, оттягивают ткань, касаются горячей пульсирующей твёрдости. Больно и горячо…       — Ого… — выдыхает Уилсон, и Клинт срывается: резко садится, освобождает руки, запускает их под футболку Сокола, скользит ладонями по темной коже, прижимает к себе…       Ощущения такие, словно он схватил пламя: руки пылают жаром, но по телу растекается не только жар, но и сладость, и он упорно ласкает сильное тугое тело в объятиях, а затем наклоняет голову, впиваясь губами в кожу, безжалостно оставляет свои метки. Про футболку Птица он просто забывает, его несет, тем более, что неожиданная добыча сама стонет так, что только придает разгона уехавшей крыше.       В темноте слепоты невозможно почувствовать, где верх, где низ, но голову так мотает в стороны, что он осознает: они давно перестали сидеть или лежать и просто катаются то ли по полу, то ли по постели, жадно целуясь и лаская друг друга. Пахнет жаром, кожей, потом, Клинт прижимается губами к шее Сэма, запускает руку под ткань, лаская чужой твёрдый член, пока вторая рука замедленно поглаживает спину Уилсона…       И мир замирает. Сужается до пульсации крови в шее приятеля, до чужих стонов в ушах, и Клинт снова прижимается к губам темнокожего приятеля своими, забыв обо всем, даже о шрамах — сейчас неважно всё…       — Клинт… — хрипит голос Сэма, он накрывает руку приятеля своей, останавливая. — Стой. Смазку найду…       Он издает беззвучный смешок, ещё с трудом осознавая реальность, и выпрямляется, сползает с тела Уилсона, позволяя тому встать. Похоже, они всё-таки скатились на пол.       У него это впервые. Точнее, будет впервые. Он никогда не спал с парнем, максимум — дрочили друг другу на первых курсах, не больше…       — Пошли, — сильные уверенные пальцы сжимают его руку, обжигая, помогают подняться, тащат куда-то за собой, затем помогают подняться… в ванну? Клинт непонимающе склоняет голову.       — Умеешь?       Он качает головой, отворачивается, чувствуя жар смущения и возбуждения, и становится страшно неловко. Куда он лезет…       — Придется научиться, — Уилсон притягивает его к себе, и сердце снова ухает в желудок. — В первый раз снизу не всем приятно. Но тебе придется меня смазать…       Клинт сглатывает, представляет, каково это — не умея, вслепую готовить партнера… Сэма…       Он вздрагивает, руки опускаются. Просто волнение, убеждает он себя, он же хочет Сэма в любом… позе, качестве, количестве…       И тем не менее, он позорно трусит: касается пальцами кожи приятеля, нащупывает стену и распластывается по ней, как лягушка, молча выставляя задницу. Просто и понятно.       Сэм стонет, и, кажется, смеется — то ли над собой, то ли над ним, от чего Клинт ещё больше напрягается, потом теплые руки скользят по его спине, поглаживая.       — Ты слишком напряжен. Расслабься, — шеи касается лёгкий поцелуй. — Ты мне доверяешь?       Клинт вздыхает, выдыхает, утыкаясь лбом в стену, максимально расслабляется — и всё равно чувствует себя полным ничтожеством.       Хуже скорострела только неумеха.       — Клинт… — сзади вздыхают, его снова накрывает сзади жар чужого тела вместе с болью, ласковые руки гладят, пытаясь смягчить, расслабить, и он окончательно понимает, что ничего у них сегодня не получится. А может, и вообще не получится. Он опускает руки, выдыхает сквозь зубы и молча выдирается из объятий Сэма, отталкивает его, шумно дыша, желая вообще выпихнуть из ванной, закрыться, остаться одному и не казаться «партнеру» таким слабым.       Не выходит. Сильные руки снова ловят его в объятия, прижимают к себе, и он опускается, почти стекает на колени, сдаваясь, прячет голову в шею Сэма, пока беззвучно рыдает ему в плечо — и по какому незначительному, но очень обидному поводу! Просто с последней мелкой неудачей словно небо обрушивается на Клинта, заставляя осознать, что он…       …слепой урод…       …больше не может не только участвовать в миссиях Мстителей, спасать людей, гулять по городу, видеть лица друзей, обнять своих детей…       …но и что хотеть ему тоже больше нечего и незачем.       Сэм обнимает его, успокаивающе шепчет что-то ласковое, поглаживая по плечам, пока взрослый бывший стрелок ревет на его плече, как обиженный мальчишка. Чем, кстати, он плачет? Клинт мимолётно отмечает эту мысль, когда слёзы уходят, оставляя после себя сухую выжженную пустоту в груди. Он кивает Сэму, когда отстраняется, сжимает его руку, безмолвно благодаря, и отворачивается, включая душ. Уилсон не уходит, ждёт его где-то рядом, но это ничего не меняет. Вымывшись, он тщательно вытирается, бредет, держась за плечо Сокола, к постели, и там привычно «закукливается» в своё одеяло, поворачиваясь спиной к Уилсону. Ему впервые за все годы с момента нападения Локи хочется умереть. Действительно умереть. Просто не проснуться утром.       Сокол вздыхает, подгребает к себе куколку, аккуратно обнимает поверх одеяла и накрывает вторым одеялом их обоих. Клинт беззвучно шевелит губами в темноте, пытаясь сказать ему «спасибо», но ни звука с губ так и не слетает.       Он не может заснуть — просто пусто пялится в свою внутреннюю темноту — до утра, когда Сэм говорит, что им пора ехать к врачу.