Тёмная комната

      Клинт — Джереми — один из самых деятельных инвалидов этого учреждения. Он помогает соседу, осваивается в здании, хотя каждый раз ощущает себя так, словно шагает в пустоте, оставляя светлый след, как улитка. По вечерам заводит в общей комнате негромкие песни под гитару, взятую в музыкальной комнате: те, кто за ней присматривают, только рады тому, что кто-то берет инструменты. Инвалиды, оказывается, редко бывают столь деятельными и увлеченными. Большинство из них просто лежит и читает, или смотрит телевизор, или слушает радио. Иными словами — потребляет информацию в том виде, в котором они могут её принять. Клинт помогает по первой просьбе, не улыбаясь, но мягко подбадривая. Сосед в первый же вечер ворчит, чтобы Джереми включил радио и убирался, не мешая слушать новости, Стрелок зависает в общей гостиной…       Большинство обитателей этого социального приюта не идут на контакт. Они потеряли близких, они страдают от собственного бессилия, ущербности, не видят смысла в жизни, они редко смеются — и «Джереми» поглощает эта атмосфера депрессии. Он с огромным удивлением понимает, что проще умереть за человека, даже незнакомого, чем поднять ему настроение, и ворочается ночами, пытаясь догадаться: как справлялся Сокол? Возможно, Сэм просто — такой человек, тёплый, лёгкий… Нет, качает он сам себе головой, вспоминая Райли. И у Сэма тоже были потери, ему тоже было тяжело. Просто помогать другим, ничего не требуя взамен, для Сокола так же естественно, как жить. Он не требует конечного результата…       Стрелок вспоминает ещё Лэнга, для которого жить, делиться светом жизни просто, как дышать, и немного завидует. Потом вздыхает, задумываясь о том, что эти двое сейчас — где-нибудь на миссии, и их тепло жизни ни на кого не действует, кроме товарищей по команде — правда, это не так мало, — а он пытается помочь окружающим его людям, не имея того драгоценного тепла, которое свойственно этим двоим, а потому его битва не менее тяжела.       И день за днем Стрелок втягивается всё глубже в размышления. Он готов помогать — петь только весёлые песни, не огорчая обитателей, подавать нужные предметы, учить играть на музыкальных инструментах, обнимать плачущих — но в нем нет искры тепла. От него нет пользы, он просто делает то, что считает должным — но это не облегчает участи инвалидов.       Мстители, сражаясь с захватчиками, получая раны, умирая, тоже делают то, что считают нужным — и это часто губит жизни тех, кто находится рядом. И Клинт не понимает, что важно.       Сколько бы ни бились Мстители с захватчиками, с врагами, сколько бы ни ограждали мир от таких же уродов, как они — всё равно приходят новые захватчики и умирают новые люди.       Сколько бы он ни подавал вещей, ни учил музыке, ни утешал — страданий и депрессий не становится меньше, инвалидов в заведении прибавляется с каждой неделей.       Паучок как-то сказал: «Обладая такой силой, ты всегда будешь виноват в том, что не предотвратил!». Мстители — те, кто променял свою человеческую жизнь на силу, вольно или невольно, на возможность изменить мир.       Но мир не меняется. Утратив свою силу, пытаясь не изменить — сделать хоть немного лучше окружающий мир, Клинт видит его неизменность: страдания не прекращаются, боль и отчаяние увеличиваются, пострадавших всё больше. Его охватывает смутное ощущение, что что бы он ни делал — помогал или убивал — мир не изменится, не станет светлее, лучше, и «Джереми» почти сходит с ума от этого открытия. Днем он мягок, добр, осторожен, он готов помогать даже тем, кто отказывается от помощи, он ищет любую работу, — а ночью на него наваливается отчаяние. «Джереми» утыкается лбом в подушку и, кажется, уже мечтает начать убивать — просто чтобы понять, поменяется ли что-нибудь в окружающем мире.       Новые дни влекут за собой новые безумные размышления, новые ночи — новое желание выжить, вопреки всему, и он клянется, клянется петь только поддерживающие радостные песни, помогать только с добрым лицом…       Он мало ест: переходы между тишиной и общими требованиями выматывают до состояния отупения. В новостях говорят — Мстители опять с кем-то сражались и убили кого-то из мирных жителей, и ночью Клинт смеется в подушку.       Мир не меняется.       Когда через месяц его вызывают ко входу — «Мистер Реннер, к вам посетительница», Клинт почти не удивлен. Если б он хотел скрыться от Наташи, взял бы себе другое имя. Странно только, что она так долго не появлялась — вероятно, была на миссии. А может…       Нет, обрывает он мысль в самом начале, в друзьях сомневаться — последнее дело.       — Привет, — говорит она, и в голосе мелькает жалость. Клинт улыбается — впервые за последний месяц искренне. Не потому, что он рад её слышать — а потому, что только теперь понимает: в своём нынешнем состоянии он достоин только жалости. Наконец после травмы друзья оценивают его именно так, как он заслуживает. Это радует, искренне радует, и Клинт понимает, что он болен. Очень. Депрессия, вероятно.       «Здравствуй», говорят его пальцы. «Рад тебя видеть. Хотя здесь не место тебе».       — Что ты делаешь здесь, Клинт? — из голоса не выветривается жалость, хотя Наташа не склонна показывать унижающие его эмоции. Клинт кивает. Всё в порядке.       «Живу».       — Здесь? — он представляет, как подруга окидывает взглядом коридоры — наверняка неказистые, учитывая, что жизнь здесь финансируется социальными фондами — и снова улыбается и кивает.       «Удивишься, но здесь жить проще, чем в Башне Старка».       — Хочешь сказать, не вернешься?       «Я больше не Мститель», — пальцы складываются без дрожания.- «Да и наши расторгли со мной договор по профнепригодности. Здесь мне самое место».       — Знаю про договор, — судя по голосу, она хмурится. — Не хотела тебе говорить.       «Я так и понял».       — Ты… ты тут надолго? — она растеряна, видимо, что-то чувствует, что не позволяет ей сказать, как обычно: «Ты же знаешь, что я от тебя не отстану».       «Как кости лягут». Клинт тихо смеется, осознав двусмысленность фразы. «А ты тут по делу?».       — Вообще-то чтобы тебя вытащить…       «Прости. Не выйдет».       — Вижу, — она вздыхает — и неожиданно обнимает его. — Потерпи немножко. Я вернусь, ладно?       «Я буду рад тебя видеть снова».       Он тоже обнимает Наташу, целует в висок. Она пахнет сиренью, обнимает мягко — и Клинта на минуту охватывает печаль. И всё же здесь он там, где должен быть.       Раз в пару месяцев Романова приезжает узнать, как он здесь. «Джереми», кажется, уже пообвыкся: он встречает подругу более бодрым. Размышления о том, что мир не меняется, уже теряют свою остроту, хотя и глубоко укореняются в голове слепца, и всё становится легче.       Джеймс исчезает: ему дают социальное жилье, за ним будет ухаживать работник — и Клинт немного рад за друга.       К нему подселяют апатичного инвалида — администрация заботится о том, чтобы «глухой вел слепого», чтобы инвалиды помогали друг другу — и Клинт честно старается расшевелить соседа. Судя по голосу, это преклонных лет человек, бывший военный, и «Джереми» почти злится: руки есть, глаза и уши есть, живи! Но тот словно и не видит мира. Ни мира, ни соседа по комнате.       А потом приезжает Сэм.       Бартон ещё не знает, что это Сэм, просто куратор их крыла врывается в комнату, командует: «Джерри, вывози Генри!», и «Джерри» послушно вывозит кресло с апатичным Генри, пытаясь взбодрить его знаками на ходу.       И замирает, только слышав: «Клинт?».       Куратор суетится, перехватывает Генри у «Джереми», Клинт улыбается и отходит в сторону, сунув руки в карманы. Приехали не за ним, так чего обзор заслонять…       Сэм что-то тепло говорит Генри, который, впрочем, реагирует слабо, потом его шаги шуршат всё тише, и Клинт направляется к себе. Теперь уже совсем к себе — в комнату одинокого инвалида. Ничего, в ближайшее время подселят кого-нибудь, — а пока можно раскинуться на своей кровати и не думать о том, что кому-то нужна помощь…       Снова звучат шаги, открывается дверь.       — Привет, — кровать скрипит под весом, и Бартон, усмехаясь по-дурацки, машет рукой приятелю. — Везде тебя искал, а здесь встретить не думал.       Клинт беззвучно фыркает.       «Самое место для меня!» — складывает он пальцами. — «Мне нравится…» — и вздрагивает, когда чужие пальцы скользят по щеке. Ощущения от этого прикосновения разливаются по телу сладостью, у него мгновенно встает, и Клинт сгибает ногу в колене, скрывая стояк.       — Я так понимаю, в Башню Старка ты не вернешься…       «Моё место здесь».       — А если я тебя к себе в гости приглашу?       «А я здесь при чём?!» — Клинт почти огрызается, пальцы пляшут, дышать всё тяжелее. — «Моё место здесь!».       Рука Уилсона касается шеи, и Клинт выдыхает, откидывая голову — а потом резко садится.       «Этот Генри… он тут случайно оказался, да?».       — Да. Бывший сослуживец, родные забили тревогу, вот я и поехал его искать…       Мир становится простым и понятным, и Клинт кивает и улыбается.       «Хорошо, что нашёл».       — Ты хоть тренируешься? — спрашивает Сэм. Клинт кивает.       «Иногда по воскресеньям меня возят в местный парк развлечений пострелять. Результаты не худшие».       — Значит, не вернешься?       «Каждый должен делать то, что может».       Уилсон вздыхает, встаёт с кровати друга. Встаёт и Клинт, ощущая на секунду разочарование: что, он вот так уйдет и всё? Не будет настаивать, уговаривать? Потом в душе смеется над собой: он сам ушел, сам отказался, а Сэм… Ну, они даже не пара.       «Привет нашим».       — Конечно.       Уилсон обнимает его и темнота поглощает его шаги.       И Клинт совершенно не удивляется, когда тем же вечером обнаруживает на кровати напротив Пьетро.       Ангел качает ногами, ест яблоки и дергает крыльями, исподлобья глядя на Бартона.       «Привет. Я рад, что ты жив» — слова Клинт произносит мысленно, улыбаясь. Он и вправду рад. Пьетро передергивает крыльями.       — Я уже несколько лет не жив, ты же знаешь. Ну, не мертв. Самопожертвование засчитали и дали ещё один шанс.       «Но не рядом со мной».       — Откуда ты знаешь? — парень удивленно всматривается в Стрелка. — Ууу… Сколько в тебе там уже… Да, хранителем и наблюдателем мне не быть, зато завтра днем я рождаюсь человеком. Причем даже не знаю, какого пола.       «Разве пол не зависит от души?».       — Души бесполы, друг мой, — Пьетро смеется мягко. — Вроде детских куколок. Поэтому истинная любовь может быть между кем угодно, — он вздыхает, когда Бартон понятливо кивает. — Сказал бы, что мне жаль, каким ты стал из-за меня, но, кажется, ты стал лучше.       «Может быть. Я рад, что знал тебя. Скажешь хоть, во сколько рождаешься и где?».       Максимов качает головой, лукаво улыбается.       — Нет. Пусть для тебя все детишки будут немножко мной и немножко ангелами.       Клинт кивает, на глаза неожиданно наворачиваются слёзы. Они не тяжелые, это не слёзы тоски или отчаяния: он прощается с другом навсегда, но знает, что друг сделал всё, что хотел, и уходит в новую жизнь без незаконченных дел.       Хотя это, конечно, и не слёзы счастья. И всё же что-то, что лежало на душе грузом, исчезает.       Ангел оказывается рядом, сводит над ним крылья — такое вот ангельское объятие, раз уж коснуться не может, — и протягивает руку, ловя на ладонь слезу своего человека.       — Спасибо, — шепчет он. — Скажи… раз уж ты понял… ради чего живут люди? Ведь мир не меняется…       «Всё, что нужно — это любовь», — Стрелок наблюдает, как слеза впитывается в ладонь Пьетро, как крылья становятся легче, чувствует запах цветов, идущий от них. — «Она не изменит мир, и вряд ли сделает его лучше, но без неё всем тяжело. Скажешь, почему ты попал ангелом ко мне, а не к Ванде?».       — В Соковии я спасал тебя, а не сестру. Мы одно, и если б я явился к ней — Ванда бы застряла, никогда бы не смогла стать сильнее, успокоиться и идти дальше. Хотя я поначалу тоже не понимал, злился… и на тебя тоже злился. Думаю, сейчас она поймёт.       Клинт кивает, переводит взгляд вбок: там всходит солнце.       «Ты мне снишься?».       — Таковы правила. Мне разрешили с тобой проститься только во сне. Но я оставлю перо на кровати твоего соседа, чтоб ты не думал, что я всё же умер.       «Я его найду. Спасибо».       Прощай.