Тёмная комната

      — Привет, — Сэм врывается на кухню лучом света. Бартон усмехается, салютует ему чашкой кофе.       — Привет. Только приехал? Сварить кофе?       — Не откажусь. Тяжелый денек.       Клинт кивает и принимается варить ещё кофе. Потом, подумав, вытаскивает пиццу: наверняка скоро примчатся голодные Питер и Лэнг, за ними потянутся Ванда и Тони, а следом и все остальные, почему бы не порадовать друзей.       — Держи, — он протягивает приятелю кофе. — Чёрный, крепкий — точно не заснешь, — Стрелок ухмыляется. Фраза имеет для него особый смысл, а для Сэма — нет, и это ещё одно, что их разъединяет. Он много обнаружил того, что их разъединяет, чтобы даже не думать объединиться.       Сэм кивает и берет кофе, прикрывает глаза и тянет напиток небольшими глотками.       Они оба любят кофе.       То, что их объединяет, само напоминает о себе, и Клинт отворачивается, чтобы поставить пиццу греться.       — Что, всё так плохо?       — Да как сказать… Перенервничал, ещё во время тренировки мышцы плеча потянул… — Сэм морщится, разминая правую руку — и Клинт неожиданно для самого себя предлагает:       — Хочешь массаж?       — Очень хочу, — Сокол кивает и допивает кофе. — До твоей комнаты быстрее.       Стрелок кивает. После того случая Сэм ни разу не пытается вызвать его на разговор, зато регулярно приглашает на ужин. Бартон всегда отказывается, по-птичьи наклоняя голову — так и не избавился от этого странного жеста, получив «глаза» — а Сэм кивает, и на следующий день снова приглашает. Тони уже шутил — или не шутил — что Мстители делают ставки, через сколько свидание всё-таки состоится. Клинт думает, что оно не состоится ещё долго.       Однако сегодня Сэму, похоже, не до свиданий.       — Сходи в душ, не массажить же мне тебя потного, а я пока возьму масло, — бросает ему Клинт, и приятель скрывается за дверями ванной.       Бартон вспоминает, чему его учили, пока прихватывает с полки массажное масло и спешит обратно. В принципе, основам массажа учили их всех. Наташа добавила ещё кое-какие тонкости и как-то продемонстрировала, так что Клинт уверен, что сможет достаточно сделать для Сэма.       Когда он заходит, тот уже, по пояс раздетый, лежит на животе на кровати Клинта, вытянув руки по бокам и, кажется, дремлет. Клинт беззвучно вздыхает, подходя. Похоже, день и вправду был тяжелый…       — Мм… Массаж? — приоткрывает Уилсон глаза.       — Точно. Можешь даже не просыпаться: напрягаться тебе не придется, — улыбается Клинт, садясь приятелю на поясницу и принимаясь за массаж — сперва разминая, потом разогревая, от слабых воздействий к сильным.       Кожа у Сэма влажная, с шеи изредка соскальзывают мелкие капли, и Клинт собирается протереть его полотенцем, но потом забывает, уйдя в массаж Уилсона с головой, а когда он делает последние, ласкающе-расслабляющие, направленные на охлаждение, движения ладонью, Сэм, похоже, уже вовсю спит: ровное дыхание разносится по комнате.       Несколько минут ещё Клинт машинально поглаживает чёрную кожу кончиками пальцев, потом встряхивается, поднимается с Сэмовой задницы, прикрывает обнажённую спину одеялом и неожиданно для себя наклоняется, чтобы еле ощутимо коснуться губами шеи Уилсона. А потом уходит ставить масло на место.       К вечеру Сэм ещё не просыпается, и Бартон сперва шарится в Интернете в поисках названия того фильма, который он видел в списке приятеля две недели назад, потом закрывает вкладки и раздумывает обо всём этом, тихонько наигрывая на гитаре.       В тёмной комнате уже почти ничего не видно, и Клинт играет наощупь. Не самая тяжелая задача для бывшего слепца. Или не бывшего, поправляет он себя. Ведь новые глаза так и не появились.       И, заигравшись, он совсем пропускает момент, когда тело на кровати ворочается, поворачивается и ловит его правой рукой за талию.       — Привет, — говорит Уилсон хрипловатым со сна голосом.       — Привет, — Клинт аккуратно откладывает гитару, пытается встать, но его захватывают ещё и второй рукой, тогда Бартон сдается. — Выспался?       — Отлично выспался. Но реальность лучше, — руки притягивают Клинта ближе, и тот вздрагивает. — Раз темнеет, значит, уже поздно. Можно, посплю сегодня с тобой? Как раньше?       — Чудная фраза, — бормочет Клинт, пытаясь не шлепнуться сверху и не отдавить Соколу… что-нибудь важное. — А если я против?       — Клинт, — его рывком утягивают на постель, крепко обнимают со спины — и Бартон не смеет выдохнуть в сильных объятиях, немеет на мгновение от запаха Сэма, от надёжности его защиты — и удивительно просящего шёпота. — Что я сделал не так?       — Я… я не понимаю, — обреченно лжёт Клинт. Он знает, что уже пропал в этой силе и надёжности, в этом шёпоте и запахе, но всё ещё надеется на что-то. Ведь они такие разные…       Сэм рядом вздыхает куда-то ему в шею — Стрелок вздрагивает от ощущения толпы мурашек, проносящихся по позвоночнику — и приподнимается, нависает над ним — чтобы в следующий миг плавно наклонить голову и накрыть губы Стрелка своими.       Клинт задыхается на секунду, он забывает, как дышать, пока в животе скручивается тугой клубок возбуждения — мгновенно, будто так и надо — а потом тянется, мучительно медленно, как во сне, стремясь обнять, прижаться так плотно, как можно — и при этом продолжить целовать жесткие тёплые губы любимого человека.       — На тебе слишком много одежды, — бормочет Сэм, теплые, уже горячие руки проскальзывают под футболку, чтобы снять её — и это очередное прикосновение выносит ещё часть мозга. Стрелок коротко то ли стонет, то ли всхлипывает, подаваясь всем телом к ласкающим рукам. — Чёрт, Клинт, да дай же мне это с тебя снять…       — Кто бы… говорил… — голос Стрелка пытается быть смешливым, но срывается на хрипотцу от возбуждения, от осознания, что пальцы, пытающиеся стянуть с Сэма его джинсы, нащупывают чужой стояк, потом сзади — полоску кожи — чёрной кожи, думает Клинт, и снова стонет, прижимаясь бёдрами к Уилсону, запрокидывая шею. Извечный знак подчинения у животных, проносится в голове абсолютно некстати, и ещё Клинт понимает, что вот теперь он попал абсолютно и бесповоротно.       — Отключите мне мозг… — бормочет он, пока руки Сэма всё же избавляют их обоих от одежды.       — Сейчас отключу, — отзывается в темноте голос Уилсона. Клинт вздрагивает, ощущая сильную хватку на бёдрах, сам покорно разводит ноги — и снова вздрагивает. Влажный, жаркий… неизмеримо умелый язык ласкает его член. Затем Уилсон берет в рот, и мозг и впрямь отключается. Стрелок не знает, что он выстанывает, вцепившись в сбившееся покрывало, о чём просит, двигая бёдрами, как последняя шлюха, навстречу нежному и требовательному рту, но когда внезапно ласки прекращаются, он мотает головой, выдыхая, и просит, даже умоляет:       — Не останавливайся…       — Тсс, тише.       Уилсон успокаивает его, и Клинт снова чувствует себя беспомощным неумехой… и это ему не нравится.       — Не… — выдыхает он, собираясь возражать, но не успевает, потому что чувствует, как палец Сэма проскальзывает внутрь, смазывая, лаская, массируя — и откладывает явившееся понимание в дальний уголок, захваченный очередной волной возбуждения, выгибается под умелыми ловкими пальцами, выговаривая то, что не хотел бы говорить никогда.       — Чёрт, Уилсон, да трахни ты меня уже…       — Нетерпеливый… — голос Сокола ласкает, пробегает огнем по коже, причиняет боль — и Клинтон делает то, что поможет скорее закончить эту пытку: выворачивается из пальцев чернокожего, встаёт на четвереньки и демонстративно виляет задом. Сэм вряд ли устоит, ухмыляется зло он. Он сам бы точно не устоял…       — Красивый…       Это слово словно переключает эмоции в Стрелке, он вдыхает, выгибается, припадает к постели грудью, когда Сэм входит.       Наслаждение смешивается с душевной болью, и Стрелок сам не знает, от чего он больше стонет — от первого или второго.       Сэм Уилсон — отличный любовник.       Клинт почти ненавидит Сэма. Но сейчас, чувствуя его пальцы на своём теле, его член в себе, его голос в своих ушах, Стрелок чувствует себя наполненным Сэмом, как никогда.       И ещё он противен сам себе.       Предоргазменная дрожь сотрясает тела обоих, Бартон вскидывает голову, чтобы не давить стон, чувствует обжигающую влагу изнутри — и сам взрывается, словно рвется на части под этой странной, дикой смесью эмоций и ощущений, чувствуя себя нелепой точкой в пустоте, где пересекаются боль, удовольствие и отвращение.       И ещё он чувствует себя снова слепым.       В комнате темно.       Едва к нему возвращаются силы, Клинт отползает от таких теплых рук, утыкается лбом в стену.       — Ненавижу тебя, — глухо произносит он, и руки замирают, пораженные этим заявлением — а может, эмоциями в голосе Бартона?       — Клинт…       — Уйди.       — Клинт, ты что? — руки встряхивают его за плечи, и Стрелок поднимается, бьёт наугад — больше из отчаяния, чем из желания действительно причинить боль.       — Я сказал — вали отсюда! Ты же меня уже трахнул, получил, что хотел? Ну, и вали!       — Так… — тёплые руки никуда не деваются, обхватывают поперек груди, словно спеленывая, прижимают его собственные руки к телу, Сокол ложится, продолжая держать его, сковывая все движения Стрелка, надёжный, как скала, — и у Бартона разом пропадают все силы. Всё, что он может, — дождаться, пока Сэм повернет его лицом к себе, уткнуться лбом ему в плечо и замереть, чувствуя себя опустошенным и испоганенным.       И он не плачет, абсолютно. Он же Мститель, супергерой…       … слепой урод…       … просто дыхание подводит.       Горячие надёжные руки гладят по лопаткам, словно пытаясь стереть все следы прикосновений, и Стрелок молчит, доверяя этим сильным рукам.       — Успокоился? — спрашивает Сэм после долгого молчания. Клинт кивает, бормочет устало:       — Извини. Дело не в тебе.       — Пошли-ка в душ, поговорим, — Уилсон поднимает его, Бартон делает шаг и оглядывается, на мгновение поражаясь, как красиво смотрится фигура Сэма на фоне ночного окна, затем протягивает руку.       — Идём.       Сэм молчит, пока регулирует душ, затем намыливает Стрелка и всё же заговаривает.       — Я тебя не понимаю. Мне казалось, это было взаимное желание друг друга, нет?       — Это… я не хотел… так, — Клинт, запинаясь, не смотрит на Сэма, потом всё же вскидывает голову — и зацепляется взглядом за зеркало поверх чёрной спины приятеля. Лицо «Клинта, версии 47» смотрит на него из зеркала тоскливым взглядом, и на минуту Бартону становится всё равно.       — Как я уже говорил, дело во мне, — он садится на бортик ванной, отбирает у Сэма мыло, как переходящий флаг, и принимается намыливать черную кожу. Бархатистую черную кожу. Он задумчиво проводит пальцами от груди Сэма до его шеи. — Ты красивый.       И поднимает глаза, — чтобы увидеть серьезное внимание в темных глазах.       — Так, — голос Сэма звучит почти беспощадно, и Клинт продолжает, снова опуская глаза:       — Ты мне нравишься. Очень. Я хочу тебя… слишком часто. Но… — он запинается. Обнаженный Сокол — сплошное внимание и терпение. — У меня… не было до тебя… опыта с мужчиной.       — Я понял, — в голосе — ни капли насмешки, простое подтверждение факта. Бартон вздыхает, поднимается, прижимает чернокожего к стенке, придерживая за горло — аккуратно, чтобы продемонстрировать, а не причинить боль.       — Иногда мне хочется тебя взять. Резко. Жёстко. Засадить до конца и сделать тебя своим навсегда, — шепчет он на ухо своему внимательному слушателю. Потом разжимает руку и отходит на шаг, снова садится на бортик ванны. — У меня слишком мало опыта, я чувствую себя полным неумехой, особенно рядом с твоей… идеальной заботой и опытностью, — он хмыкает невесело. — После того, как ты меня… Я чувствую себя просто использованным, не умея ответить достойно… — он наконец затыкается и протягивает мыло молчащему слушателю, гадая, обидится тот или разозлится. — Думаю, я психически нестабилен. И дело совершенно точно во мне. Так что… извини, — он прикусывает губу, склоняет голову, продолжая держать мыло на раскрытой ладони. О том, что шепот Уилсона «Красивый» каждый раз что-то будто ломает в нем, Стрелок даже не заикается. Хватит и этого признания…       Сэм присаживается на корточки, берет с его ладони мыло и принимается мыть Бартона с таким видом, будто ничего и не случилось.       — Прости, я не знал. Если хочешь, я могу тебя научить всему, что знаю. Ты мне нравишься, Клинт, — жесткая розовая ладонь касается его щеки, проводит по волосам, заставляя вздрогнуть от нехитрой ласки. Почему у чёрных всегда ладони розовые? — Правда, нравишься. Начнём по-другому? — мыло лежит на ладони Уилсона, как знак доверия, надо просто протянуть руку и взять…