Шторм. Спасите наши души

Звук от хлопка входной двери разбудил, и Никита, замерев на границе сна и яви, несколько секунд вглядывался в темноту, не соображая, где находится. Заново прикрыв глаза, он глубоко вдохнул и, уловив знакомый аромат, счастливо улыбнулся. Ладонь, неосознанно нырнув под резинку плавок, сначала погладила, а затем обхватила ствол… Блядь?! Подпрыгнув, Кит едва не сверзился на пол и в панике замахал свободной рукой, ловя равновесие, второй же по-прежнему надежно держа член… Это не то, о чем я подумал! Не то! А о чем?! Просто утренний стояк!.. Вновь принюхавшись, он уверенно сообщил себе — Лешина туалетная вода практически не ощутима, ее перебивает стойкий запах моющего средства, которым вчера драили пол… Звиздец, я перевозбудился от «Мистера Пропера»?! Эммм… ясно, что так считать лучше… На самом деле, что именно лучше, Никита не имел понятия, как и в целом не имел понятия — о чем он не имеет понятия. Однако результат не заставил себя ждать — ладонь он из трусов вытащил. Натянув джинсы, Кит обследовал квартиру и, не обнаружив ротного, почему-то жутко обрадовался, после чего заперся в ванной. А закончив с водными процедурами, нашел Лешу на кухне, пьющего кофе. — Завтракай, — кивнул тот на тарелку с бутербродами и подвинул Никите кружку, наполнив ее из турки ароматной жидкостью, — и подброшу тебя до Бурсы. — У меня увалы на два дня, — возразил Кит, хмыкнув: — На себе меня подбросить собрался? Не надорвешься? — Одолжил на период отпуска машину у земляка, — спокойно пояснил Алексей и обратился к важной, по его мнению, теме, заявив менторским тоном: — Какие могут быть увалы в зачетную неделю? — Я перезанимался. Перерыв нужен, — опустил голову Никита, понимая, что отговорка глупая… Выходные сейчас совершенно ни к чему… Но не объяснить, в первую очередь себе, почему оставлять ротного не хочется… И по дороге к бабуле, устроившись на заднем сиденье рядом с детским креслом Реги, Кит, гипнотизируя затылок Алексея, в сотый раз пытался настроиться на размышления о необходимости поиска обоснуев. Но мозг, получавший с каждым вздохом электрический разряд туалетной водой ротного, наотрез отказывался разбираться, а мысли, опьянев от молекул запаха, окончательно перестали отличаться даже минимальной конкретикой и представляли из себя что-то невнятное. Два дня в родном доме пролетели незаметно, наполненные под завязку разговорами, смехом, возней с Регинкой, совместными прогулками, а также свалкой в голове и… бомбежкой приступами внезапного налетевшего смущения, рождающего внутри Никиты панику. Отчего и вёл он себя соответствующе. Ни с того ни с сего зависал на Лехе, замолкая на середине фразы в разгар беседы, или, наоборот, начинал неуемно болтать, неся не бог весть что. — Никитушка, с тобой все в порядке? Шибко беспокойный ты сегодня, — осторожно поинтересовалась Антонина Никитична уже вечером, когда, отдав свою комнату с родным диваном в безраздельное пользование Реги и Лютого, он устраивался на раскладушке в ее спальне. — Сессия приближается. Нервничаю. Два курсача, зачетов пять штук, столько же экзаменов. А семестр короткий был, — отрапортовал явные причины должные объяснить бабуле странности его поведения, сожалея, что самому себе не сумеет так же просто растолковать. Полночи он прокрутился на скрипучем ложе, пытаясь заснуть, но вместо того, чтобы отключиться, опять искал разъяснения, сам не врубаясь чему. И вновь у него ничего не вышло. Рецепторы в носу, забитые знакомым ароматом, не улавливали ничего, кроме него, а голову занимали картинки с одним и тем же образом — смеющийся Леха, задумчивый Леха, нахмурившийся Леха, ведущий машину, играющий с Реги и даже кушающий Леха, вытеснившие остальное. Возвращаясь в Питер, Кит всю дорогу промолчал, сравнивая себя с выжатым… лимоном, и, попрощавшись с Лютым, прямиком направился к Кате. Первым, кого он улицезрел, отперев дверь, оказался Богданчик, выплывший из гостиной и по-королевски махнувший ему. Сама же хозяйка жилплощади обнаружилась в спальне, погруженная в мир макроэкономики. Расположившись на кровати и обложившись учебниками и конспектами, она что-то быстро строчила в ноутбуке. Не отвлекаясь, Катя подставила в приветствии губы, рефлекторно погладила Кита по спине и попросила сегодня ей не мешать. Поужинав, он послонялся по квартире, упорно ища, чем себя занять, чтобы отвлечься от воспоминаний о быстро промелькнувших трех днях и накрывшего сожаления из-за своего отказа поехать с Лешей к его армейским друзьям… Спать не хотелось, учеба надоела до оскомины и, устроившись на диване под грохот, доносящийся из телевизора, Никита полез в группу роты в ВК, где, как водится, стоял шум и гам. Что свидетельствовало, насколько семнадцатых притомила подготовка к сессии, и они вернулись к неизменному воплощению в жизнь девиза — чем бы не заниматься, лишь бы нихрена не делать. Сегодня народ уже несколько часов мусолил тему — автостопом до Владика. И когда, наконец, бурсаки, переругавшись пару раз и перестебав друг друга, разработали маршрут, посчитали время в пути, определили города для ночевки, включая те, которые не по дороге, но в выборе рулило — «Я там не был. Давайте заскочим», то возник законный вопрос: «Что берём?». Естественно, тут же влез Пабло с перечнем самого необходимого, состоящего исключительно из ассортимента секс-шопа. И понеслось… Читая обсуждения, Никита, не удержавшись, заржал, а развалившийся рядом Богдан заинтересованно посмотрел на экран: — А ну-ка… — По-хозяйски развернув к себе ноутбук, он ткнул пальцем в аватарку Кири. — Кто у нас такой хорошенький? — Друг мой, — пробухтел Кит, а Богдан уже вышел в альбомы и, открыв посвящённый Глебу, прочитав посты, молча перешел в следующий — годовалой давности, и начал пролистывать фотографии бурсаков. — Шесть из семи, — сообщил он, просмотрев первые с ухохатывающимся Пабло, висевшем на Славке, поджав ноги. — Что из семи? — проворчал Кит, совершенно не догоняя, о чем тот. — У меня шкала оценки парней — до семи. Раньше пределом являлась цифра пять, но позже увеличил градацию. Семь — нереальная круть, — важно заявил мандариноед, заставив Никиту впасть в задумчивость по вопросу — с каких хренов Богданчик рассматривает бурсаков и оценки им выставляет по дебильной шкале… Но пока он предавался размышлениям о неправильности подобных действий, палец в мандариновом соке ткнул в Кирю: — Пять из семи. — Почему пять? — засопел Кит, внезапно обидевшись за Вадьку. По его мнению, друг ржачно выглядел. Залез на парапет и плясал, держа мицу в одной руке и метлу в другой. У них в тот день наряд по уборке территории был. И Киря еще пел тогда: «Ай лайк ту мувет мувет!». Тьфу ты… Меня этот Мадагаскар преследует? — Блондинов не очень, — глубокомысленно изрек Богданчик. — А сам-то? — покосившись на светло-русую гриву недоделанного ценителя, хмыкнул Кит. — Я уникален! — безапелляционно заявил мандариноед, хлебнул шампанского из кружки с изображением клубнички и… началось… Пребывающие в сладком неведении семнадцатые оказались участниками конкурса «Ябемудаль», спешно организованного Богданчиком, раздухарившимся то ли от перебродившего виноградного сока, то ли от количества парней, а, вероятно, от всего скопом. По правилам конкурса, каждый из бурсаков получал от трех до семи баллов, и результаты пересмотру не подлежали, так как приговор выносило неподкупное, но весьма привередливое жюри в лице того же Богданчика. Поначалу Кит разозлился на его наглоту, но постепенно — от фотографии к фотографии, возмущение сменилось удивлением, вызванным оценочной системой: чем руководствовался любитель цитрусов в шампанском в присвоении баллов и почему меньше трех не присуждал. — Десять из семи! — дольше, чем на других, зависнув над фотографией Гора, постановил Богдан. — У тебя же семибалльная шкала, — решил освежить ему память Никита, рассматривая изображение Кравченко, мрачно ухмыляющегося и показывающего фак, точно он еще тогда догадывался, что однажды станет объектом пристального интереса Богданчика, и заранее адресовал тому свое послание. Кит даже припомнил, что дело происходило в курилке по возвращении роты с практики на «Неве». Шторм со Славкой и Глебом ржали, фоткая всех подряд, и назавтра в альбом залили, включая Гошкино приветствие, а Димка тогда написал под фото: «Горыныч и его, ещё пока не сломанный, палец». — Десять! Не меньше! Он — космос! — И что в Горе космического? — Не, Гошку Никита уважал и считал самым крутым челом. К тому же они друзья. Но внешне… Честно признаться, ничего в нем сверхъестественного не было… Самый обыкновенный и совершенно неприметный. Пожалуй, глаза чудные, но он хмурится постоянно, не разглядеть… Может, у Богдана фишка, чтобы его посылали. А тут и выпрашивать не надо, сразу же отправили. — Все! Сам посмотри! — возразил тот и, окончательно обескуражив Никиту, вздохнув, вдруг сообщил, забыв о своей исключительности: — С такими я никогда не мутил. — Даже не мечтай! — заржал Кит, офигевая от самой беседы на данную тему. — Узнай Гор о чем мы трем, тебе кобздец! И мне за компанию. — Ну да. Подобного счастья не бывает, — не отрывая глаз от изображения хмурого Гошки, пробормотал мандариноед себе под нос и продолжил присвоение оценок. Как бы то ни было, но, кроме Кравченко, никто больше не удостоился высшего балла. Шторму Богдан присвоил девять. На фото тот, странно улыбаясь, смотрел через плечо, но не в камеру, а куда-то в сторону. И сделано оно было в той же курилке, по-видимому, Глебом, потому как Славка стоял рядом со старшиной. — Ты же блондинов не любишь? — ехидно полюбопытствовал Никита. — Потому и снял балл, — не раздумывая ответил Богдан, внимательно разглядывая фото Шторма, а следом выдал абсолютно необоснуйное. — И люблю я члены! А цвет волос не принципиален. — Давай без уточнений! — Полный атас, а не разговор… Между тем Богданчик одарил Славку и Большого — присвоив по восемь баллов, и… добрался до фото Лютого: — Что за серьезный перец? Прикольный… — Не твое дело! — захлопнув крышку ноутбука, рявкнул Никита, которого моментально разорвало от ярости в лоскуты от самого факта, что мандариноед посмел рассматривать ротного с точки зрения оценки и в принципе от интереса к нему. — Харэ тут смотрины устраивать! — Я просто спросил, — пристально оглядев его, спокойно произнес Богдан и слегка прищурился: — Не нервничай так, Ники. Но Кит, психанув уже на себя — за дикую реакцию, спешно упылил в спальню, где Катюшка спала в обнимку с лэптопом на разложенных конспектах. Аккуратно, чтоб не разбудить, он вытащил из ее объятий ноутбук, собрал тетради и книги и прилег рядом, правда, закемарить смог опять под утро.

***

Отработка несостоявшегося позавчера дежурства, нагнавшая его на следующий день, пришлась как нельзя кстати. Требовался передых. Пусть условный — предполагающий временное отсутствие Лютого в непосредственной близости. И робкая надежда на восстановление способности — хотя бы ее малой толики, к анализу своих поступков. Но настроиться на размышления не получалось, таламус находился в глубоком похмелье. И пошарахавшись по непривычно тихой роте: семнадцатые готовились к сдаче курсовой по технологии, потрепавшись с вахтенным, Кит по примеру остальных тоже засел за курсач. Но идеи и вдохновение его так и не посетили и, устроив перекур мозговому штурму, он отправился в баталерку. Большой и Гор неизменно пили чай и смотрели очередной Марвеловский шедевр, где очередной супергерой в который уже раз спасал мир от очередных злодеев. Без интереса понаблюдав за скачущими персонажами, Кит не выдержал: — Настроения нет совершенно. — Ты зубы мне не заговаривай, — повернулся к нему Гор. — Три дня где-то шароебился. Имей в виду, за твои резкие срывания, чтоб не расслаблялся, навешаю внеочередных — не разгребешь. — У меня дела срочные образовались, — проворчал Никита, прикинув, что внеочередные неплохой выход из происходящих с ним заморочек в жизни и голове. За исключением одного — не выйдет до отъезда Леши столько наполучать. — Вы сами скоро? — Тридцатого! — развалившись на стуле и довольно улыбаясь, Матвей раскинул руки, попытавшись изобразить: то ли птицу, то ли птеродактиля, и едва не свалился от усилий на пол. — Надо Ирке написать. Что у них в этом году намечается? В прошлом зачипически гульнули! — Зажгли знатно, — усмехнувшись, подтвердил Гор, вспомнив горланящего и скачущего орангутангом на городской площади Большого. — Да зачем писать? Сейчас напрямую узнаем, — расплылся Матвей, напомнив кота, обожравшегося сметаны. Положив смарт посредине стола, он набрал номер и включил громкую связь. После долгих гудков, когда они уже решили, что звонок впустую, вызов наконец приняли: — Ирка, приветы! Едем с Гором домой. Программа на Новый год готова?.. — Ну здравствуй, козёл! — перебил его мрачный голос, заставив троих бурсаков недоуменно уставиться на телефон. — Ты там пирожков с галлюциногенами обожралась? — пораженно поинтересовался Матвей и, проверив на всякий случай точно ли он набрал нужный номер, поднял глаза на Гошку, удивленно созерцающего смарт. — Чего я нажралась, не твоя забота, козёл! — раздалось немедленно в ответ, и трубка замолчала, издавая прерывистое дыхание. — Ирина, ты меня «козлом» уже дважды назва… — Да потому что ты — козёл! — не выдержав, заорала она. — Только появись, все выпирающее тебе поотрываю, козел, чтоб больше не смог свой флешмоб уродский устраивать — заделай ребенка в новогоднюю ночь! — Ты чего несешь? Какого ребёнка?.. — прервал ее Матвей, а Никита, громко икнув, торопливо прикрыл рот ладонью. — Своего! Козёл! Поздравляю, папаша, у вас сын! Я Любке пообещала молчать! И не звонить тебе! Но ты сам с визитом собрался, козёл! Так что встречу, как дорогого гостя! — Далее разговор прервался, а в баталерке установилась кладбищенская тишина. Матвей, замерев, гипнотизировал Гошку, продолжающего хмуро взирать на телефон, Кит растерянно таращился на них обоих, и спустя пару мгновений, снова икнув, сообщил: — Шесть, — и заметив обращенные на него непонимающие взгляды, по-товарищески разъяснил: — Она тебя шесть раз «козлом» назвала… — Сын? — отвернувшись, заторможенно прошелестел Большой. Не в силах постичь глобальность момента. — Поздравляю! — в очередной раз отличился Никита. Смысл услышанного озадачил, а сам факт крика незнакомой Ирины — ошеломил… На него никогда так не орала ни одна представительница прекрасного пола. Да и вообще никто… Почти… Леха не в счёт… И очень хотелось поддержать Матвея. Единственное, он не догонял, каким образом. Поэтому абсолютно не вникая в смысл, брякнул первое, что возникло в пустой голове. — Может, Александром его назовём? — Александр Матвеевич? — удаляясь в ступор, прошептал новоявленный папаша. Начиная понемногу вдуплять безграничность пиздеца. — Вы ебнулись оба? — угрюмо полюбопытствовал Гошка. — А если Кристофером? — упорно не включая мозг, предложил альтернативу Никита, но Большой, окончательно провалившись в прострацию, уже не вникал в посторонние звуки. — Повторяю вопрос! — пробасил Гор, но, поняв, что оба не совсем вменяемы, схватив Кита за локоть, тряхнул: — Перекрыло от нежданчика? Ладно Большого! Тебя-то с каких бобров? — Я чет так проникся… — чистосердечно признался кинолюбитель. — От количества слова «козёл»? — предположил Кравченко и, увидев, что Никита, лупая зеньками, постепенно возвращается на землю, добавил мягче: — Ребенку месяца три. Считаешь, он безымянный до сих пор? — Я же не знаю, как его зовут! — внезапно подскочил Большой, резко выпав в реал, и принялся судорожно тыкать в экран смарта. После нескольких безуспешных попыток дозвониться, он сдулся и бухнулся обратно на стул. А Гошка набрал номер Иры со своего. Ему она ответила сразу и, не прерывая вопросами ее словесный поток, он изредка угукал, а по завершении разговора обратился к Матвею, становящемуся по мере передачи информации смурнее и смурнее. — Люба родила 28 сентября. Сына назвала Тимофеем. Живет у тетки. Кто отец, никому не сказала. Ира не сомневается, что ты, но Люба все эти месяцы отрицала… — А с чего тогда уверенность, что ее ребенок мой? — колупая ногтем шпон на торце крышки стола, пробухтел Большой. — Я Любаню до прошлого года со второго курса не видал. — Никитос, мне перетереть надо с Матюхой. Наедине… — красноречиво посмотрел на него Гор. Согласно кивнув, Кит поплелся к входу, ругая себя за неумение поддержать друзей и охеревая от предложенных им же вариантов имён… По-любому у меня от мадагаскарского сна тюбетейку унесло в космос… Интересно, я с катушек слетел до или после?.. А крейзи в курсе, что они крейзи?.. Скорее бы Леха уехал, что ли… — Ира утверждает, что сходство Тимки с родным отцом очевидно. Твоя копия. Правда, Люба не признавалась, но месяц назад Ирка таки приперла ее к стенке, дав взамен слово, что никому, — продолжил Гошка, дождавшись, когда они останутся вдвоем. — Это ничего не доказывает. Кто что сказал и кто на кого похож. У нас каждый второй чернявый, — не сдавался Матвей, боясь принимать новость. Да, что там. Такой ахуй его никогда не накрывал… — Мэйби. Непонятка в одном, почему все-таки она тебе не позвонила, если ты отец… — начал Гор, но дернувшийся Большой привлек серьезный взгляд: — Или? — Да! Но про беременность молчала! — сорвался тот, чувствуя себя отчего-то конченной сволотой. Люба набирала его. Впервые он принял вызов от неизвестного тогда абонента в конце февраля. Услышав, кто говорит, сообщил немедленно, что дел невпроворот, и отключился. Она перезвонила спустя два дня — Матвей не взял трубку, а дальше еще и еще. Последний раз, находясь в разобранном состоянии, он рявкнул: «Отвали уже от меня, малахольная!». Больше Люба не давала о себе знать… Пиздец! Получается… — Раз пять звонила. Я не отвечал. А в марте, помнишь, нас… после… Послал ее. И номер стер. — Ты редкостный ебала́, Большой. Сам же толмачил, что с ней общался только приезжая домой, а по возвращении в Питер ни по телефону, ни в соцсетях. И тут она начинает настойчиво названивать. Спросить, с чего вдруг — не судьба? — Что же делать? — растерянно посмотрел на друга Большой. Уверенный — Гор обязалово знает, что предпринять. — Ехать ведь надо… Ты со мной? Батя прибьет… Переговорив с ротным и оформив им с Матвеем увалы с завтрашнего дня, Гошка занялся обменом билетов. И прослушав по телефону авиакомпании информацию, не откладывая, рванул в аэропорт, таща за собой баталера, до сих пор пребывающего в придурковатом состоянии. А на следующий вечер они уже сидели в аэробусе, готовящемся ко взлету. — Гош, а как теперь с Серегой? — неожиданно спросил Большой, отвлекая Гора от разглядывания отъезжающего трапа, и, увидев недоумение друга, пояснил: — Он ведь вернется… — И при чем тут ты? — Ну я же его… — Большой, не тупи, а? — оборвал очередной бессмысленный бред друга Гор… Нашел время!.. Приколы Матвея поднадоели. Он месяцами не вспоминал о Серёге, прыгая от одной девушки к другой... Нет, Гор не морализировал по поводу неуемного либидо друга — физиология, мать ее. Против не попрешь… И старался отключить свои заебы, не оценивая поведение Большого с их точки зрения… Но того, без объявления программы передач, перемыкало — естественно, по пьяни, и начиналось нытье… «Джуня суперский… Сволочь он! Пусть лучше на глаза не показывается… Вернулся бы…» Однажды даже докопался до Гошки, прося качнуть какой-нибудь текст по-французски и прочитать ему вслух. Угомонила баталера лишь реальная угроза — получить по башке стулом. — Гош, это же засада… — вдохнул рядом Матвей, массируя себе виски. Голова больше суток болела зверски. — Угу… не засаживал бы без презиков… Сейчас бы не парился. — Ты поддержать друга можешь? — вызверился тот и гневно уставился на Гошку, вместо реальных советов издевающегося над ним. — Нормальный ход! Расскажи — послушаю. Может, поплакать за тебя, придурка? — Достал! — психанул Большой. Нервы все же рвануло от событий, внезапно рухнувших на темечко. — Со своей житухой разберись! Телок перебираешь одну за другой, а туда же — стебать! Про интимные подробности своих встреч с девушками Гор никогда не распространялся. В том числе и Матвею. Дело исключительно личное и никого не касается. В разговорах же между бурсаками, где большая часть тем неизменно сводилась к сексу, — отмалчивался, а на прямые вопросы — отшучивался… Он до сих пор сам толком не разобрался, что с ним не так… Ежу ясно — отклонение… Ненормально, если при абсолютном здоровье… в штанах слабое шевеление. Нет, если напряжение подкатывало, снимал его и с первой встречной. Но откровенно, данная потребность возникала не так уж и часто, ко всему нереальный кайф, о котором рассказывают, он не ловил… и продолжать не тянуло… Все менялось, если девчонка цепляла… Эмоционально, душевно. Тогда отношения становились возможны, в том числе регулярный секс… Сюр! Где такое видано?! Вместо — валить и трахать, мужика в двадцать лет, помимо внешности девушки, интересует в большей степени богатство ее внутреннего мира. Вот и заканчивалось все, даже не начавшись. Для начала требовалось узнать личные качества и испытывать симпатию. Сильную. И доверие… Однако подобное невозможно, если встретились пару часов назад… Да и к внешнему облику своих пассий, включая первых встречных, у Гора были определенные требования, неизменные ни при каких условиях. Его девушки выглядели, точно под копирку — высокие блондинки. И свои предпочтения, больше напоминающие заскок, он объяснял одним — полная противоположность матери. Рост, цвет волос… и глаз. С Мариной, держась за ручки, будто дети, они гуляли без малого полтора месяца… А когда случился интим, Гошка прекрасно осознавал, что оказался не на высоте. И в последствии не лучше. Поэтому принятое Мариной решение — расстаться, считал правильным. Конечно, он привык к ней, прикипел и скучал сильно. Хотя не обманывал себя — не загорелось. Чтоб до потери пульса. Вероятно, не дано… К тому же на черта ей — красивой, умной девчонке возиться с ним… Бракованным… К тому же извращугой… — Гошан, — отвлекая от невеселых мыслей, осторожно тронул его за плечо Большой, матеря себя распоследними словами. — Ты это… не слушай меня. Знаешь же, такую порой хуйню горожу на нервяке… — Заткнись и не отсвечивай до посадки, — вздохнул Гошка и прикрыл глаза в надежде подремать. Ночью не вышло — заканчивал бумажные дела роты, а сегодня весь день проносился по зачетам: своим и Большого.

***

— Георгием решил прикрываться! Что щитом! — встретила их Ирка, горлапаня на весь аэропорт, не обращая внимания на пассажиров, с интересом прислушивающихся к задушевному приветствию. — Не беси меня! — враждебно уставившись на подругу, гаркнул Матвей, так же не смущаясь публики вокруг. — Предупреждаю — я не в адеквате! — Посмотрите-ка, какие мы предупредительные! — рявкнула та в ответ, уперев руки в боки. — И я тебя предупреждаю — обидишь Любку еще раз, пожалеешь! — Ир, мы пришли с миром, — улыбнувшись, приобнял кипящую от возмущения девушку Гор. — Гоша, тебя я всегда рада видеть, а его… — Он к Любе приехал, можешь и не смотреть в его сторону, — продолжая лыбиться, Гор подхватил ее под руку и повел на выход из здания, а мрачный Матвей потопал следом. Пока добирались на старом пазике до хутора, Ирка слегка подуспокоилась и, поразмыслив, решила не пугать новоявленного папашу. Сменив гнев на милость, она принялась рассказывать про житье-бытье Любани… Еще по весне разругавшись с родителями, та ушла из дома. Тетка приютила, и Люба до сего дня живет у нее. Рождение Тимошки, безусловно, всех примирило, и мать с отцом много раз заговаривали о возвращении, но она не торопится. А малыш растет красавчиком и крепышом, весь в папашу. — Я не сказала ей о нашем разговоре. И что ты едешь, — открывая калитку, вспомнила Ирка. — Не представляю, как она… Лампочка над крыльцом, разгоняя темноту в части двора, высветила тоненькую фигуру, развешивающую белье. Отвлекшись от своего занятия, Люба молча уставилась на незваных гостей. А спустя мгновение, не говоря ни слова, забыв о своем деле, развернувшись, побежала к дому и, залетев в двери, заперла их. — Что-то вроде я и предполагала, — пробормотала Ирка и решительно направилась к крыльцу. Безуспешно подергав за ручку, она забарабанила по дверной коробке. — Открой! Сейчас же! Дуреха! — Люба! Давай поговорим! Лю-ба! — перенял эстафету Матвей и под его ударами деревянное полотно, казавшееся когда-то надежным, начало трещать, намереваясь сложиться в набор досок. Но за минуту до распада оно распахнулось, и в проеме возникла крупная фигура. — И кто у нас тут такой буйный? — поинтересовалась похожая на гору женщина. — Руки-то побереги, выдерну! — Здрасте, — только и смог выдохнуть от неожиданности Большой, припоминая о наличии у Любани тетки. — Я Матвей. — А я Сталина Евгеньевна, — оглядев гостя, прогудело каменное изваяние. — Но мой вопрос не отменяется. — Теть Сталь, знакомьтесь, папашка Тимки, — отрапортовала Ирка, сдав враз пароли и явки. — Прибыл для серьезного разговора с Любаней. — Так вот ты какой, северный олень? — нахмурилась Сталина Евгеньевна, ещё более детально осмотрев залетного ухаря. — Задержался ты с беседами. — Я вчера узнал! — разозлился Большой, по прилету все его бесили, прям спецом. — Отойдите и не мешайте! — Ишь ты, — хмыкнула тетка и посторонилась. — Ну проходи, добрый молодец, глаза твои кобелячьи, поглядим, каким гостем будешь. Невзирая на предпринятые маневры, обойти ее у Матвея не получилось и, понаблюдав за его тщетными попытками протиснуться между ней и дверным косяком, Сталина, плавно развернувшись, неспешно поплыла вглубь дома, а три нарушителя покоя поплелись за ней гуськом. Оказавшись в ярко освещенной комнате, Большой, не обнаружив Любу, внезапно растерял весь свой героический пыл, и начал переминаться с ноги на ногу… Крепость взята, но где вход в башню — неизвестно. Да и дракон начеку… — Следующая дверь по коридору, — прогудела ему Сталина и обратила грозный взор на хмыкнувшего Гошку. — А ты кем будешь, сокол ясный? Выскочив в коридор, Матвей вломился в первую же дверь и получил по лбу палкой, оказавшейся черенком швабры, а само помещение — кладовкой. Вывалившись обратно в проход, переждав, пока из глаз перестанут сыпаться искры, он осмотрелся и, потирая место ушиба, направился к комнате с другой стороны от гостиной. На его появление Люба не отреагировала. Сидя на диване, вытянувшись в струнку и вцепившись в деревянную рейку детской кроватки, она не отводила глаз от спящего сына. — Люб, — подойдя ближе, Матвей замер, вмиг забыв заранее приготовленные слова. Безусловно, он не ждал, что его встретят с распростертыми объятиями, но нежелание разговаривать почему-то не предусмотрел. Пауза затягивалась и, судя по всему, Люба не собиралась ее прерывать. Сделав шаг к кроватке, Большой посмотрел на сопящего малыша… Совсем кроха. Волосики темные. Смешной… Из-за приглушенного света разглядеть подробно не представлялось возможным и, наклонившись, Матвей дотронулся до маленькой ладошки. Тимка тут же сжал его палец и причмокнул во сне. — Маленький какой… — Посмотрел? А теперь уходи, — вдруг твердо произнесла Люба. — Прости меня за те слова, — повернулся он к напряженно застывшей девушке. — Сам не свой тогда был. — Прощаю, — сообщила она ровным тоном, а у Большого не осталось сомнений, что Люба не забыла обидных слов. — Ты иди, Матвей. — Что же нам делать? — Не слушая ее, он присел на диван и обхватил голову… Вот так живешь, живешь, а потом — бац. И ты отец. И теперь отвечаешь, помимо себя, еще за двоих. Времени бы, чтоб обмозговать внезапное изменение своего статуса, но его как раз и нет, и предоставлять никто не собирается. А ты ловишь себя на мысли, что абсолютно не готов к такому повороту судьбы. — Нам — ничего. Уезжай в Питер, — по-прежнему не глядя на него, отрешенно проговорила она и, помолчав, добавила: — Я соврала — ребёнок не твой. Зря приехал. — Соврала… — Вот же, до двадцати лет дожила, а обманывать не научилась. Как вообще можно быть такой простодырой? Не украсть, не покараулить. Любой обдурит… Угу… один уже… Но я ведь и не хотел… И не обещал ей ничего. — А сейчас нафига врешь? — Мне Тимку надо покормить, — проигнорировала она вопрос и попросила тихо: — Выйди. — Нет. Но смотреть не стану, чтобы не смущать тебя, — пообещал он, и Люба, понимая, что просить повторно бессмысленно, подхватила ребенка и отошла к низкому столику, где, переодев кряхтящего малыша, уселась спиной к Большому на стул и начала кормить. И вслушиваясь в причмокивание крохи, в уставший мозг Матвея вползла странная мысль, что подобная картина привычна для него и словно так и должно быть. Люба кормит их сына, что-то тихо говоря ему, а у него в душе расплывается необъяснимое чувство радости. Задумавшись, он очнулся, когда Люба поднялась и, взяв малыша, вертикально облокотила на себя. — Я сам в шоке, чувак, — неожиданно сообщил Большой Тимке, внимательно рассматривающему его, на что тот, хлопнув глазками, отрыгнул и опустил головку на плечо матери. — Матвей, я не звала тебя и мне ничего не надо, — спустя время, осторожно уложив сына обратно, повернулась к нему Люба. — Не понимаю, зачем ты приехал? — Тимка мой? — желая услышать прямой ответ, хотя ни на миг не сомневаясь, что его, упрямо спросил Большой. — Если и так, что изменится? — Соврать, глядя ему в глаза, она не сумела. — Все! — в запале выкрикнул он, а малыш всхлипнул, заставив приглушить громкость, и Матвей продолжил шепотом: — Все! Мы же пожениться тогда должны… — Никто никому ничего не должен, — так же вполголоса выкрикнула Люба. — И какая свадьба? Тебе не нужны ни семья, ни ребенок, ни я… малахольная… — Ааа, не простила, значит! И отличненько все за меня порешала! — психанул Большой, органически непереваривающий, если ему кто-нибудь начинал рассказывать, что он якобы на самом деле думает или считает. — Ты меня не любишь, мы с Тимкой для тебя обуза. Что за жизнь у нас получится? — не сдавалась Люба. Заглушая потребность зарыдать от отчаяния в голос, что до сих пор верит в глупые придумки о прекрасном принце, который влюбляется в принцессу с первого взгляда, и они живут долго и счастливо. Она отболела еще два с половиной года назад, когда Матвей первый раз бросил ее, а по весне, прорыдавшись, считала, что излечилась. Но не прошло, так же ноет внутри и мечта о сказке продолжает существовать. — Нормальная жизнь! — злясь на поразительную упертость с виду хрупкой девочки, заорал он. — У-х-о-д-и! Ты нам не нужен! Разговор окончен! — осознавая, что еще миг и сдастся, оборвала она его дальнейшие попытки. Не сомневаясь, что сейчас сорвется и продемонстрирует зарисовку — баталер семнадцатых в крутом пике, он выскочил в коридор и, выровняв дыхание, решил пока не возвращаться, а поразмыслить в спокойной обстановке о разговоре и что делать дальше. В гостиной его встретил накрытый стол и радостное оживление, причина которого находилась посредине скатерти самобранки в пузатом графине, художественно окруженная тарелками с яствами. Остановившись на пороге, Матвей несколько секунд рассматривал честную компанию, привыкая к резкому контрасту между атмосферой детской и гостиной. Ирка неизменно тараторила, а Сталина с обожанием разглядывала Гошку, лопающего борщ. — Вкусно! — доев, сообщил тот радостно, а тетка расплылась от удовольствия. — Георгий, да где ж тебя носило долгие годы. И чего ты не родился лет тридцать назад. Землю бы перевернула, но тебя отыскала! — Теть Сталь, я его уже заняла, — пьяненько захихикала Ирка, но отвлеклась на Матвея, рухнувшего на стул рядом. — Помирились? — Нет, выгнала, — хмуро проскрипел Большой. Гоняя в голове мысль, что Люба ему только что предоставила свободу действий. И никто и абсолютно ничего ему не мешает сейчас же собраться и уехать. И забыть эти сутки, как страшный сон… Да… Но… — И правильно сделала! — согласилась Сталина с решением племянницы. — Мало она слез по тебе, кобелине, выплакала! — Ваша правда, — поддержала ее Ирка и явно под влиянием содержимого графина разоткровенничалась: — Я уже тыщу раз пожалела, что их познакомила. Любка наша с первого взгляда втюрилась. Прям под гипнозом была. Матвей… Матвей… Через полгода вроде успокоилась, но увидела его опять, и по-новой. Ууу, еще фотки твои сохраняла из группы роты, кобель. Там, где ты один. А те, на которых с разными девками в обнимку — нет… Фу на тебя! — Вот! Он по бабам будет шляться, а Любаня плакать? — рассверепела тетушка и отрезала: — Не согласная я! Вырастим Тимку сами, без отца. Не хуже! — Вы, как посмотрю, Сталина Евгеньевна, со своей племянницей решалы знатные! И горазды за других выбирать — кто и что! — рявкнул Матвей, вновь заводясь… Какого хуя, вообще? Его кто-нибудь спросил, что он думает?! — С гонором, — спокойно констатировала Сталина и, плеснув в пустую рюмку своей наливки, подвинула Большому. — Давай-ка выпьем, зятек, зенки твои бесстыжие! А утром поговорим. После трех рюмок, Матвея, видимо, от перенапряга мозга за прошедшие сутки, показавшиеся бесконечными, сморило прямо за столом, и хозяйка, резюмировав: «Еще и слабак!», свернула пиршество. И, распределив гостей по спальным местам, сама отправилась в опочивальню. Дом уснул до утра… Разбудил Гошку детский плач за стенкой и, посмотрев на часы, он понял, что вряд ли уже заснет. Одевшись, вышел в коридор и, поразмыслив — не рановато ли для визитов, тем не менее направился в комнату, откуда доносились звуки. — Можно? — заглянув внутрь и получив согласие, тихо ступая он сделал три шага и остановился, следя взглядом за Любой, ходящей от одной стены к другой, укачивая всхлипывающего малыша. — Животик болит, — устало пояснила она, а Гошка, подойдя к ней вплотную, уставился на кроху… Маленькие дети для него всегда казались чем-то далеким, вроде инопланетян. — Точняк Большой, — улыбнулся он, разглядывая темненький хохолок, но, заметив тотчас нахмурившуюся девушку, добавил: — Люб, манать тебя разговорами за жизнь не собираюсь. Не мой метод. — Гош, я боюсь его… И себя, — вдруг призналась та, доверчиво посмотрев на Гора голубыми, словно в туманной дымке, глазами, и встретившись с непонимающим взглядом, пояснила: — Я же ему все прощу. Всегда. — Сложно, — полностью понимая, о чем она, вздохнул он и, немного помолчав, прекрасно осознавая — не дело лезть, куда его не просят, все же предложил выход из создавшейся ситуации, считая, что перво-наперво Матвею и Любе необходимо хотя бы узнать друг друга. — Но дай вам шанс. Месяц. Вместе. Подумай, может, стоит рискнуть. А если поймешь, что вдвоем вам не вариант, обещаю, лично отвезу тебя и Тимку к Сталине. Вырублю Большого и отвезу. — Месяц, — эхом повторила Люба и, задумавшись на некоторое время, кивнула, в душе глупо, по-детски надеясь, что месяц продлится сто лет и сказочный принц полюбит ее. За завтраком Матвей, единственный из присутствующих не ведающий о разговоре, состоявшемся около двух часов назад, неожиданно поднялся и загорланил, не изменяя себе: — Люба, не хочу слышать левых отмаз! Собирайся, мы едем к моим! И точка! Я так решил! И не вздумай сказать нет! В чем есть уволоку! — Орёл! — хмыкнула Сталина. — Оглушил тут всех своими речевками! Сядь и дай позавтракать спокойно, а Любаша уже вещи собрала свои и Тимки. — Не понял, — растерянно моргнул Большой, настроившийся сражаться с теткой до последнего, а если придется, то на кулаках, и перевел взгляд на девушку, внимательно рассматривающую содержимое тарелки. — Я, как обычно, пропустил что-то важное? Пока добирались до станицы, Матвей старался не представлять встречу с родителями. И всю дорогу косился на Любу, сидящую рядом. Размышляя, что совершенно не знает ее — по сути чужую ему девушку. Что ей нравится и какая она на самом деле. Их связал малыш, крепко спящий у него на руках. А что дальше? Вопрос для него оказался из разряда краеугольных, ответов можно было отыскать тысячу и в то же время ни одного. И в голове рядом со всей этой кашей бродило упрямое: «Прорвемся!». Родной дом встретил тишиной и покоем, дойдя до крыльца, они дружно остановились и переглянулись. — Не боись, — пробормотал Большой неясно кому и поднялся на первую ступеньку. В эту минуту дверь открылась. Мария, застыв на пороге, перебегала взглядом по сыну, ребенку у него на руках и по Любе. — Здраствуй, мам… А мы тут… Вот… — Проходите, — одними губами прошептала она, пытаясь прийти в себя, и сделала несколько шагов назад, не отводя глаз от малыша, но когда Матвей и остальные прошли в сени, резко повернулась к Любе, не выдержав: — Отыскала все же, кого охомутать! Десяток секунд, онемев, вновь прибывшие таращились на мать Матвея, а затем Большой, аккуратно передав малыша Любе, кивнул на дверь в основной дом: — Пойдем-ка, мама. — Люб, да не переживай. Матюха дипломат, — сам не особо веря, постарался успокоить расстроенную девушку Гор, оставшись с ней наедине, и, поставив в угол огромную сумку, снял рюкзак. — Щас он всё разрулит. — Что значит «отыскала»?! — загрохотало из дома, а Люба, сжавшись на лавке, опустила голову, предчувствуя, что будет дальше. Сколько за предыдущие месяцы она выдержала шипения в спину и плевков от пары кумушек на хуторе — не сосчитать. Сил порой не хватало игнорировать их злые слова. Впервые столкнувшись с оскорблениями в свой адрес, сказанными соседкой, Люба спросила: «За что вы так со мной?», помня, как по-доброму та относилась к ней. «Нечего ноги раздвигать перед каждым!». Сталина тогда еле успокоила рыдающую племянницу, объясняя, что Томка озлоблена на весь мир лет пятнадцать уже — ее муж к молодухе ушел. А соседке пообещала переломать кости и хату спалить. Та в открытую перестала поливать грязью, но не упускала возможности сказать вслед гадость. — Полрайона знает! Нагуляла неизвестно от кого! А тебя, дурака, нашла, чтобы срам свой прикрыть! — закричала Мария, отчаянно защищая его от него самого… И не пожил сынок, а уже собрался чужое ярмо на себя взвалить. И ведь будет тащить, сама такого воспитала… Стремительно подскочив к Любе, Гор закрыл ладонями ее уши. Ясный, прозрачный взгляд встретился с испуганным, полным дрожащих слез, готовых вот-вот пролиться и, ободряюще улыбнувшись, он склонился над ней, громко зашептав, чтоб заглушить доносящиеся крики: — Не слушай. Незачем, Люб. Пойдем-ка лучше во двор, — неумело подхватив одной рукой Тимошку, а другой уцепив девушку за локоть, Гор быстро преодолел расстояние до двери и, уже на улице, поудобней взяв малыша, продолжил: — Матвей никогда не слушает сплетен. И тебя в обиду не даст. Несмотря на теплый декабрь, небо затянуло тучами, а в воздухе разлилась стылость, что усиливало нерадостность ситуации. Гошка бродил туда-сюда по двору, слегка покачивая Тимку, и размышлял, что по-хорошему им лучше уйти. Надо дать родителям Большого возможность спокойно обдумать случившееся и принять. Зная их, он ни на грамм не сомневался, что они не откажутся от внука, да и от Любы. А сам малыш, будто уловив серьезность момента, проявлял удивительную стойкость, ни разу не заплакал, лишь покряхтывал и, иногда приоткрыв сонные глазки, рассматривал черными пуговками лицо незнакомого дяди, улыбающегося ему. И, отзеркалив в ответ, Тимка засыпал, чувствуя себя защищенным в кольце чужих рук. Грохнув дверью, Матвей выскочил из дома минут через десять, кипя от праведного гнева. Подбежав к ним и не произнеся ни слова, молча вынул из рук Гора сверток с сыном и зашагал к калитке, но, не дойдя, обернулся: — Мы уезжаем! В Питер! — рявкнул он и вышел за ворота. — Иди, Люб, — подтолкнул Гошка в сторону выхода растерявшуюся девушку. — Я догоню. Вещи наши заберу. Его рюкзак и баул Любы так и стояли в сенях, а из дома доносился женский плач и, не раздумывая, Гор толкнул дверь. — Гоша, что же это? — вскинулась Мария. — Сказал, не вернется. Из-за девки… мать с отцом оставил… — Замолчи, — прикрикнул Иван и подъехал на коляске к Гору. — Ты передай Матвею, чтоб не держал на нас зла. Не успел ему сказать. А звонить бесполезно. Знаешь же Матюху моего — пока не отойдет, слушать никого не станет. Время надо. И Марии тоже. — Не переживайте, дядь Вань, переговорю с ним и перезвоню вам, — кивнул Гошка, подхватив рюкзак. И уже на выходе, оглянувшись, улыбнулся и уверенно произнес: — Увидимся через месяц в Питере. На первой свадьбе семнадцатых погуляем.

***

Песнь норн

Ночное море шумит, в ритме ведомом одному ему, неспешно накатывает на берег волны-строфы, складывая из них песнь вечности. Для двоих. Музыка моря и мерцание звезд, переливаясь звуками и светом под бескрайним небом, окутывая двоих коконом, дарят им свободу. — Я верю в нас… — губы прикасаются к скуле и следуют ниже, доходят до нижней части щеки, где начинаются неровности, выцеловывают миллиметр за миллиметром перековерканной кожи и медленно спускаются на шею. Все эти годы он по-прежнему мечтает забрать себе боль, испытанную когда-то его жизнью. Стереть из памяти, чтобы ничего не напоминало… Знакомое дерганье плечом. Щекотно. Он давно изучил каждую реакцию своей жизни, его малейшее движение. И это. Когда он невесомо дотрагивается до отметин огня. — Так что там с двумя звездами?.. — шепчет, обратив к нему лицо. Родное. — Мы с тобой… — на выдохе, практически слившимся с шумом волн. — Почему именно они? — после долгого молчания шорох губ. — Понятия не имею… Но это мы, — зеркаля движение. Волны, играя свою симфонию, цепляются за их ноги, окатывают теплой водой, бросают смеющиеся брызги на полуголые тела. И небесные светила подмигивают морским каплям. А затем вновь заводят свою песнь.