Шторм. Спасите наши души

Что-то помешало, прервав бег. Выдернуло из антрацитовой ямы. Лишило кислорода… Задохнувшись, Дима рефлекторно дрыгает ногами, сбивая одеяло в ком, сжимает в кулаках — до треска полотна, простыню. Выгнувшись дугой, судорожно хватает пересохшими губами плотный воздух. С трудом проталкивает его по расцарапанному криком горлу дальше — в разорванные сумасшедшим бегом легкие… Кромешная тьма вокруг дезориентирует. Не даёт ответов… Секунду назад несся по аллее вдоль провала к ярко освещенному крыльцу, на краю которого замер Глеб, раскинув руки-крылья… Где Глеб?!. Сквозь черноту ночи светлеющими, расплывающимися штрихами начинают проступать очертания предметов, затягивая в ненавистную воронку сумрачной действительности, наполняют глаза предательской влагой. Темнота скрывает катящуюся по щеке соленую каплю от растопленной ледяной иглы. Взрывом в тишине кубаря всхлип — эхо воющего зверем среди торосов студеного ветра… Возвращение всегда болезненно… Сознание короткий период балансирует на границе сна и яви… Безвременье. Пропасть между отвесными черными скалами реальностей, наполненная клубящимся туманом… Резко присев и спрятав лицо в ладонях, Дима в который раз мысленно погружается во мглу… Перебирает каждый миг кошмара. Тщательно. Детально. С упорством маньяка препарирует себя. Не сомневается — сегодня успел бы… Мгновение… И туман начинает безжалостно поглощать кадры его дороги к Глебу… Три дня назад было девять месяцев… Всплывшая в голове мысль с датой обрывается… Она всегда не закончена. Месяц… Два… Три… Девять… Воздух вновь сгущается до вязкой субстанции, разливается свинцовой тяжестью в атмосфере. Закупоривает горло. Давит тоннами на каждый миллиметр тела. Расплющивает. Преодолевая сопротивление, Шторм натягивает треники и выскакивает в коридор. Свет тусклых ламп заставляет зажмуриться, ослепив вспышкой, как от ядерного взрыва… Действительность беспощадно топчет мир снов… — А, Димас… — кемаривший на тумбочке вахтенный, сонно лупая глазами, провожает высокую фигуру, направляющуюся в сторону раковинных… Странный этот Лазарев… Седой, хрипатый, нелюдимый… Хотя если уж по чесноку, то странный — еще мягко сказано. Контуженный на всю черепуху… Поначалу 23-я рота не придала значения причудам новенького… Ну подумаешь, шарится чувак ночами по коридору или сваливает на улицу, появляясь перед подъемом. Акклиматизация!.. В роте куча народу не спит. Что с того?.. Да только самые забойные геймеры роты, гамающие ночи напролет, и то иногда вырубались от недосыпа… а питерец нет. И списание его странностей на смену часовых поясов вскоре перестало прокатывать. Пора бы уже привыкнуть… В результате вопрос: «И чего Лазарев шароебится?», стал в роте одним из самых животрепещущих… Гипотезы выдвигались разнообразные. От авторитетного утверждения Севки Рябчикова, про которого каждый знал, что тот никогда не брешет, — «У Димаса телка в соседнем доме! Лично их видел!», до версии, рожденной воспаленным разумом пятого кубаря — «Он маньяк! В Питере спалился и во Владик драпанул! Скоро за нас примется!». И неизменно нашлась, куда же без них, парочка долбодятлов, уверовавших в придуманный ими же фэнтезийный вариант: «Оборотень! Вы гляньте на него — все в масть!», сбив тем самым намечающиеся серьезные дебаты — «дева» или все же «живодер», в рубку. Громче всех орал Рябчиков, всерьез доказывающий, что обернуться, не порвав одежду, не получится. А фокус с раздеванием при такой холодине, ветродуе и густонаселенном районе проделать невозможно… Погорлопанив, бурсаки по итогу порешили — не их дело Димкины загоны… Кроме парочки любителей сказок, обратившихся за разъяснениями к Женьке Тену. Осмотрев любопытных сокурсников нечитаемым взглядом раскосых глаз, тот коротко выдал: «Бессонница»… Что за нах? Какая к лешему?.. Но других пояснений они больше не услышали, тем и утерлись… Бессонница, хули. Распахнув окно в раковинной, Шторм жадно глотает декабрьский воздух. Захлебывается. Давится. Не чувствует стылость… Разбившись на обрывки, сотни мыслей и воспоминаний не соединяются. Не распознаются… Спустя выкуренные до фильтра три сигареты подряд, пробивается ненавистная. Не принимаемая… До болезненного спазма… С марта ты существуешь в двух параллельных реальностях. В одной физически. Или это только кажется, что она материальна… Для тебя же важнее, нужнее, осязаемее — другое измерение. Сотканное из ужаса и оборванных шансов, в основе системы координат которого изначально зашит оживший кошмар; у времени страшный ход; главный принцип существования — успеть, и где ты раз за разом превращаешься в кровавые торосы… Но в страшном мире есть то, чего нет и никогда не будет в настоящем… Надежда… что сегодня ты успеешь… Хрупкая, похожая на купол из тончайшего стекла, живущая всего-то краткий миг, а следом разбивающаяся на тысячи осколков, рассекающих замерзшую плоть на бессчетное количество частей и открывающих проход смертельному холоду. Призрачная и мимолетная… И ради нее ты готов впасть в летаргический сон. Ощущение, что эфир иной реальности истончается, появилось около двух месяцев назад… или трех. Сначала мелькнула тень понимания и едва дотронулась тонкими, нервными пальцами сознания. И с каждым днем касания становятся настойчивей, отодвигая другое измерение дальше и дальше. Отчего хочется вцепиться в мир снов и не отпускать. Пальцы автоматически летают по сенсору. Гудок… Еще… — Опять не спишь? — ставший родным голос. — Здравствуйте, Галина. — У них необходимость друг в друге. Звонки, сообщения, скайп. Разговоры минутные или часами. Потребность. Формула «они без меня не справятся» давно скорректирована. Я не смогу без них. Когда возвращается в кубарь, темнота и тишина, нарушаемая сопением Женьки, переносятся немного легче. И одновременно больнее… Это его одиночество. Вековое. Оно, словно физическая величина, неизменная в целом, но меняющаяся значениями… Вытянувшись на койке, Дима рассматривает потолок, белеющий сквозь ночь. Считает тягучие секунды долгих часов до подъема. Внутри что-то резко дергает. Сбивает. Сине-зеленое нечто. Оно все там же — под толщей льда. И сейчас поет. Едва различимо. Тонко. Тоскливо… Злит… Не желая слушать, в попытке отвлечься, Шторм тыкает в ярлык на экране телефона. В группе семнадцатых несколько раз перечитывает сообщение от Горыныча, пришедшее три минуты назад… Непонятное накатывает волной… Карапет… Гор >Мужики, срочно! Найдите квартиру. Желательно поближе к Бурсе. Состояние — не ниже отличного, подходящее для трехмесячного ребенка. Через четыре часа мы с ним прилетим.

***

Проще всего сказать: «В Питер!» и топать, движимый бушующей яростью, не замечая, что нервно потряхиваешь сверток в руках и заведенно приговариваешь крохе, сосредоточенно рассматривающей тебя: «Нахер все, чувак!» — Большой, харэ пацану американские горки устраивать, — громкий голос прервал путешествие к центру земли. И, осмотревшись, Матвей обнаружил, что стоит посредине маленького автобусного вокзальчика. А друг, нокаутировав взглядом, осторожно вынул сверток из его рук и передал Любе. — Ладно у тебя мозги набекрень, Тимке тоже решил обеспечить? — Мы на самолет успеваем? — переведя дыхание, Матвей понял, что весь путь от дома до станции бежал. — Задержаться не планируешь? — скорее для проформы, хмуро полюбопытствовал Гошка, прекрасно отдавая себе отчет, что Большой временно отключен от адеквата, и в таком состоянии его проще вырубить, чем переубедить. — Люба предлагает к её родне заехать — познакомиться. — Хватит с нас на сегодня родни! — рявкнул Матвей. Вторые сутки дурдома набирали обороты. И если уж мать — понимающая, добрая, мудрая — так приняла, то с Любиными однозначно светит мордобой… В принципе, хорошая махаловка в настоящий момент очень годный вариант. Выход для дурной энергии. Только для начала самому бы разобраться, что к чему, а дальше видно будет… — Летим домой! — Как скажешь, большой папа. Места в роте выше крыши. Баталерка — хоромы. Нянек, аж сто челов. Все как на подбор! Плохому не научат. Дело за малым, Тимку с Любой мимо вахты в чемодане пронести, — хмыкнул Гор, направляясь к подкатившему автобусу. — Твою же, мою же! — уже устроившись рядом с молчаливой Любой, ругнулся Матвей, постигнув смысл сказанного, и, подскочив, пересел к Гошке на соседнее сиденье, но вместо разговоров молчал около часа, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Затмение, случившееся от слов матери, немного пошло на спад. Хотя все внутри по-прежнему продолжало орать от возмущения. Обвинять девчонку, не зная толком ни ее, ни ситуацию… Матвей всегда ненавидел сплетни. И никогда особо не размышлял над вопросом — отчего люди верят пересудам и пересказывают их. Бабские дела. А мужику стрем такое обсасывать. Для него все выглядело элементарно и понятно — нехрен осуждать человека, веря чужим базарам, и рвать, уверовав с каких-то хуев, что вправе это делать. Высший разум лично эсэмэску прислал, что ты прав? Тогда откуда такая категоричность?.. Большой вздохнул. Рассуждения завели в тупик… Потому как сам поступил именно так… в запале обвинил мать. Чем же он лучше?.. Вот именно. Ничем… Ко всему, на психе позабыл, что не один. Не, когда свободен, как диарея в сортире, можно нестись, куда глаза глядят, забыв о сне и жрачке. А если у тебя на руках трехмесячный пацан, да девчонка, наивная ромашка, то… Баклан я, он и есть… — С деньгами засада. Мизер. С натягом на пару месяцев хватит. И то не факт… На малого много, наверно, надо… Квартиру опять же снять… Завтра с утра работу начну искать, — понизив голос, поделился Большой, прервав Гошкины поиски выхода из образовавшегося трындеца… — Работы-то завались. Остается впихнуть ее в наш невпихуемый график. Сессия куцая, всю неделю, кроме воскресений, загруз до пяти-шести. Плюс дела баталерские. Посему в твоём распоряжении вечернее и ночное время… — отрезвил его Гор и, покосившись на насупившегося друга, плеснул в море уныния того немного оптимизма. — Для начала проарифметим доходы. К степухам доплаты за баталерство и старшинство. Возьму больше заказов по контрольным и курсовым. Допом все же тему с переводами прокачать… — Гош, денег не возьму, у тебя самого вечный подсос, — перебил его Матвей, совершенно не воодушевившись… В принципе, надо продержаться всего-то пару лет. Чего проще! Казалось бы… Еще бы кто-нибудь рассказал, как… — На заочное переведусь. — Шизанулся?! Ухаракирю! И деньги я не тебе собрался давать, а Тимохе, — отрезал Гор и, уткнувшись в телефон, принялся что-то быстро набирать. — Значит, так. Проблемы разруливаем по очередности. Сначала жилье. Нашим написал, что ты с сыном едешь. Сейчас народ подключится. Однако, судя по оглушительной тишине в эфире, Никита, будучи единственным посвященным в цель отъезда, как водится, сыграл в старинную партизанскую забаву — молчанка, в связи с чем бурсачи, находясь в сладком неведении относительно причин отсутствия чечеточников, в полном составе впали в крайнюю степень изумления от сообщения. По всему выходило, что розыгрыш. Единственное, всех смутила личность автора — нынешний старшина подобным образом шутить не любил… Даже Шторм… еще до марта… изредка постил дурацкие приколы… касаемые роты в целом. То организовывал для семнадцатых ускоренные курсы казахского, которые якобы будет преподавать Казах. Или срочно трубил сбор в связи с отбытием роты рано утром в Кемску волость, где бурсакам надлежало заняться уборкой леса согласно договору о сотрудничестве между волостью и Академией. Как-то объявил экспроприацию сокровищницы Большого и назначил время санкционированного грабежа баталерки. Лишь однажды Шторм отступил от правил и цепанул индивидуально, выбрав самого неподходящего курсача. Скорее всего, потерял на миг инстинкт самосохранения. Он разместил пост о сдаче в аренду в качестве ударной силы Кравченко. Определил условия сделки, расхвалил достоинства «движимого имущества», то бишь Гошки, и закончил душераздирающе: «Месье, же не манж па сис жур! Бабосы нужны позарез!», подписавшись «Ваш старшина-нищеброд». И спустя полчаса семнадцатые наблюдали, как злой Гор с намерением уконтропупить Лазарева молча, но весьма решительно ломает дверь в старшинскую, где тот забаррикадировался и ржал, аки конь… Да, от любого из роты можно было ожидать шутку-юмора, кроме Гошки. Первым очнулся Киря, озвучив коллективную мысль: — Чего? А затем рвануло. Писали все одновременно, и в ленте наступил хаос. «Ааааааа», «Гор, поздравляю!», «Пиздец!», «Мужик!», «Попадос!», «Давайте бухнем!», «Дети — это те, которые маленькие люди?», «Сам ты маленький людь, долбаеб!» «За долбаеба ответишь! И прямо сейчас, дебил!», «Гошатыч, презик порвался?», «Клево!», «Гошка — папаня! Я в ауте, млять!», «Ржу!», «Подождите, а кто родился-то?!», «Чечеточник», «Тумбочкометатель!», «Факт!», «Охуеть!», «Дети — хорошо!» «Ты нам, Никитос, еще про цветы расскажи!», «Народ, это же первый ребенок роты!», «Надо выпить!»… Гор >Бакланы! Сын — Матвея! Вам заняться нечем? Ищите квартиру! Время пошло! Пауза семнадцатых от обознатушек продлилась недолго, а следом ор возобновился. «Ааааааа», «Большой, поздравляю!», «Пиздец!», «Мужик!», «Попадос!», «Давайте бухнем!», «А кто мать?», «Гошатыч вестимо!», «Ты, долбаеб, сегодня допросишься!», «Матюх, презик порвался?», «Клево!», «Большой — папаня! Добегался, млять!», «Ржу!», «Подождите, а кто родился-то?!», «Чечеточник», «Маленький баталер!» «Дядя Гоша научит его тумбочки любить!», «Баталер-тумбочкометатель!», «Факт!», «Охуеть!», «Дети — цветы!», «Ты нам, Никитос, еще про «хорошо» расскажи!», «Народ, это же первый ребенок роты!», «Надо выпить!»… Какое-то время рота, напоминая огромный маховик, раскрутившийся до максимальной скорости, не могла остановиться — угорала, орала, ругала новоявленного папашу, но постепенно направление накала поменяло вектор, и бурсаки, завалив ленту искренними поздравлениями, занялись активным поиском квартир.

***

Питер распахнул приветственные объятия начинающимся снегопадом и врезающимся в витражи аэропорта зло воющим ветром. В зоне для встречающих ожидаемо маячила долговязая фигура Пашки — эксклюзивного держателя ключей от будущего жилья баталера, а рядом с ним лыбились Киря и Кит. С самого начала Гор ни на грамм не сомневался, что камрады забьют на его жёсткий приказ — не ломиться всей ротой в Пулково, и обязалово примчатся. Присутствие же четвертого встречающего явилось сюрпризом. И несколько мгновений Матвей с Гошкой, от удивления забыв поздороваться, молча таращились на бывшего ротного. В свою очередь группа встречающих в долгу не осталась и с нескрываемым интересом уставилась на Любу. Едва достающая Большому до подмышки, крохотулька в голубенькой курточке с белой опушкой и рассыпавшимися по плечам светло-золотистыми локонами, прижимающая к себе малыша, производила неизгладимое впечатление, напоминая одновременно Снегурочку, куклу и деву Марию. — Ты, Сергеев, двух детей украл? — первым нарушил молчание Лютый, выразив единодушное мнение остальных. — Товарищ майор, Любе двадцать. Я паспорт проверил, — расплылся Гор, пожимая ему руку, и хмыкнул: — А остальные где? Неужто послушались. — В багажнике, — не поведя и бровью, серьёзно сообщил Алексей, и слегка напряженная атмосфера, возникшая, пока они ожидали рейс и от заминки при встрече, начала таять. Полчаса назад Вадька с Пашкой, увидев приближающихся к ним Кита и ротного, с трудом скрыли недоумение, синхронно кивнули, по очереди совершили рукопожатие и дружно замолчали, теряясь в догадках. Правда, Вадя, не отличающийся особым терпением, продержался пару секунд. Уцепив Никиту за локоть, оттащил подальше и задал вопрос в лоб: «Лютый здесь че забыл?» — Эммм… — глубокомысленно выдал Никита, подняв взгляд к высокому потолку, и замер, оценивая геометричность расположения ламп освещения. Когда они с Алексеем, не сговариваясь, собирались и ехали в аэропорт, все выглядело обыденным и не требующим объяснений, сейчас же хотелось громко крикнуть мозгу: «Идею, дай мне идею!». Но тот по-заподлянски молчал и, забив болт на любые просьбы, бродил в лабиринте с очередными кадрами. Леха в бандане. Леха без банданы. Леха задумчиво смотрит на плинтус в руках. Леха прикручивает плинтус. Леха перед дорогой в аэропорт ест бабулин пирог. Леха ведет машину… Как же бесят эти темы. Вместо того, чтобы выдать более-менее реальную версию, башка занята картинной галереей имени Лютого! — Пфф… Предложить хотел… — Что именно? — Вадя со своей манией задавать вопросы напоминал гестаповца… Да откуда мне знать! Я еще не допридумывал!.. — Ммм… Свою квартиру. — Так Пабло же нашел, — по-фашистки осмотрел камрад камрада. — Мало ли, может, Большому с Гором не понравится. — Версия выглядела тухло, но ничего более оригинального в башке не родилось. — Ну-ну, — подозрительно покосившись в сторону ледяной скалы, не поверил Вадя. И весьма удивился бы, узнав, что сам Лютый задает себе тот же вопрос, пытаясь разобраться в природе своей спонтанности… Лет до двадцати пяти Алексей отличался порывистостью действий. Тут не отнять. А после? Как отрезало. То же признание Регинки, пусть и слабо, но было предсказуемо. Исключением оказался ходячее недоразумение. Все, связанное с ним, находилось для Леши в отдельной области, где правила бал сплошная спонтанность… Вот и сегодня, едва тот начал собираться в аэропорт, Алексей, не мешкая, усадил его в машину и повез в Пулково… Вероятно, прогноз погоды повлиял. Да? А кинолюбитель у нас кисейная барышня?.. Повернувшись, майор окатил взглядом Кита, шепчущегося со своим другом, таким же оболтусом, как и сам… Скорее всего, разговор повлиял, состоявшийся несколько часов назад, точнее — реакция Никиты. — Большой едет с ребёнком в Питер, — констатировал тот, отложив телефон. Целый день они занимались перестиланием полов в спальне Антонины Никитичны. — Надеюсь, Сергеев не киднеппингом начал промышлять? — поинтересовался Алексей, присев на табуретку. — Это его сын! И мама пацаненка с ними. — Временами Кит совершенно не догонял, шутит Алекс или говорит всерьез… Разве с такой репой — будто собирался кого-нибудь порешить, хохмят? И, к слову, где Большой, а где киднеппинг? Все-таки дурацкие у Лехи шутки! Никогда не понимал и вряд ли пойму… Однако рассуждать в данную минуту об отсутствии у Лютого чувства юмора, как врожденной опции, он не был настроен и переключился на злободневное: — Гор пишет, чтобы мы пошустрили и квартиру нашли за несколько часов. — Не проблема, — по мнению Никиты, чересчур важно заявил Алекс и потуже затянул бандану, переключив внимание Кита с дум о тенденциях на рынке недвижимости на ткань косынки, узор которой подбешивал с раннего утра. Шизануться! Сердечки на черном фоне. Десятки розовых сердечек! — Почему? — на автомате переспросил он, в упор разглядывая дурацкую бандану майора… Даже дома носить такое идиотизм!.. И Никита решил, не откладывая в долгий ящик, сообщить истину майору, но тот опередил, заставив забыть о розовых сердечках. — Велком ко мне. — Не понял… В гостиной их устроишь? — запутался Никита, чудом не брякнув вертящееся на языке: «А я где буду спать?». И тут в голове щелкнула какая-то мысль… и исчезла, оставив после себя слабый отголосок. О чем?.. Он не разобрался. Но моментально бросило в жар, под кожей что-то закипело, затарабанило испуганным зайцем за ребрами. И испугало… Я сейчас про что подумал? Ни про что… А чего я завулканировал?.. Ээээ… Ммм… устал полы класть?.. Да! — Зачем же, полностью им в распоряжение квартиру отдам, — отрапортовал якобы очевидное майор, отвлекая Кита от созерцания своего внутреннего состояния после мегатонного взрыва неясной природы, и продолжил, отвечая на вопрос — еще не высказанный, но явно проступающий на мордахе кинолюбителя. — Отпуск всего четыре недели… — До отъезда где жить собрался? — перебив его, напряженно поинтересовался Никита, которого вдруг в довесок к палу, гуляющему по сосудам, перекрыло от дурных предчувствий. Опять-таки достаточно туманных. И каждый нерв вопил — хана. — У Антонины Никитичны недельку. Давно планировал в прихожей косметику навести, — терпеливо объяснил Алексей и улыбнулся, внимательно рассматривая с чего-то разозлившегося Никиту. — Надеюсь, приютите? — Да-а-льше-е… — медленно протянул Кит, рефлекторно стиснув кулаки. Он уже знал, где после ремонта прихожей поселится Леха. Знал! И от имени хозяйки жилплощади, запульсировавшего в голове… расстроился и разозлился. Сильно. Что за?.. Почему у бабули не остановиться?! — Решу потом, — не отводя взгляда от раскрасневшегося Никиты, сообщил Алекс и обезоружил вопросом: — Ты ведь уже придумал, куда я дальше? — Да! К Полине! — завелся Кит и тут же осекся от своих слов… Чего несу?! Какая мне забота, с кем Леха спит! И что за «спит»? Просто переночевать… Да? Держи карман шире! Я что, слепой?! Она напостой вешается на него!.. — А если и к ней. Что с того? — сохраняя покер-фейс, Алексей не удержался от желания подразнить ходячее недоразумение. На самом деле он не собирался останавливаться у Полины и реакция Никиты развеселила. Дите малое… — Ни-че-го! Ночуй, где хочешь! А следом шуруй в свой Владик спокойно! И не переживай! Через девять месяцев встречу Полину из роддома! — у Никиты все-таки сорвало резьбу… Бляха-муха, стопудово опять не зачехлится!.. Может, он не в курсе, что существует контрацепция?! Корзинку презиков ему подогнать?! — Спасибо за заботу, а корзинку себе оставь, — успокоил Алекс, убив Кита из двустволки… Я щас вслух про презики сказал?!. Вот так вот, недолго думая, предложил зачехляться, да?.. Какой же я дебииилл!.. Мысленно отправившись в резервацию «Звиздец, позоруха…» предаваться пеплоголовопосыпанию, он пропустил момент, когда Лютый начал смеяться. Понаблюдав за ржущим майором, что само по себе выглядело слегка диковато, Никита до зуда в ладонях захотел взять что-нибудь потяжелее и треснуть бесчувственную льдину по башке. — Вообще-то я склонялся перекантоваться в Бурсе, — успокоившись, примирительно заявил Алексей и хищно ухмыльнулся. — Но, после твоего зажигательного выступления, обещаю подумать про Полину. А Кит обиделся. И появилось нестерпимое желание перевалить и себе. Получается, разнервничался от того, что сам же и надумал. Еще и Лехе идею подал. Придурок! Кто?! Оба!.. Целых двадцать минут Никита в упор не замечал Лютого, а потом, вспомнив о квартире для Большого, залез в группу. Оказалось, несколько вариантов уже имеются, а Славка предложил Матвею с семьей остановиться в гостевом домике в поместье Романовских. И пока Кит набирал текст, расписывая жилплощадь майора, пришло сообщение от Пабло, перечитав которое и просмотрев прикрепленные фото, стало ясно — поиск закончен. Четырехкомнатная. На юго-западе. Оттеснив Матвея и Гора, встречающие столпились вокруг растерянной Любы, рассматривая Тимку. — Копия Большой, — резюмировал Вадька, — у него такая же морд… лицо, когда что-нибудь попросишь со склада выдать… Протокольное. — Нормальное у Тимки лицо! Деловое! — в корне не согласился Кит. Малой действительно был поразительно похож на Матвея… Посмотрев на улыбающегося Алексея, Никита почему-то вспомнил Регинку… — Сын роты, — постановил Пабло и повернулся к Большому. — Народ желает зырить маленького баталера. Буду к вам, как в музей, группы водить.

***

На парковке произошёл маленький затык с Вадькой, для которого Лютый до сих пор являлся кем-то сродни персоны нон грата, в связи с чем, отказываясь добираться до места назначения на тачке майора, он устроил беготню вокруг Пашкиного мерседеса, вламываясь то в одну, то в другую дверь. Но Большой, оккупировав с новоявленной ячейкой общества вожделенное Кирей средство передвижения, не проникся его сложным положением и выталкивал из салона, предлагая не выпендриваться. Гор же, понаблюдав пару минут за мечущимся Вадей, не раздумывая совершил над ним акт насилия: схватил за шкварник и молча зашвырнул в машину майора, прекратив тем самым внезапно напавшую на камрада рефлексию. Пока добирались до Маршала Жукова, стихия разгулялась во всю мощь, будто вознамерившись проверить на прочность гостей Северной столицы, пугая яростью ветра и нескончаемым круговоротом мокрого снега, носящегося тоннами колючих хлопьев по миру, заметая дорогу и превратив автомобили в движущиеся сугробы. Однако гости не оценили красоту приёма, оказанного природой: Тимка сладко спал, а Люба, занятая нерадостными мыслями, не обращала внимания на вьюгу. Тихонько покачивая сына, она косилась на Матвея, сидящего рядом… Любимый незнакомец. Два года четыре месяца и пять дней назад ее жизнь изменилась в мгновение… Прежний мир исчез… Раньше Любаша не сомневалась, что любовь — волшебство, дарящее бескрайнее счастье и наполняющее жизнь ярким разноцветьем. Сейчас же она так не считала… Скорее наказание… Лишь сердце — оглохшее, ослепшее, продолжало на что-то глупо надеяться… В холле высотки, одетом в светло-бежевый керамогранит, Люба, увидев консьержку, оробела, и в лифте при взгляде на свое отражение в отполированных до зеркальной гладкости металлических стенах ее оторопь усилилась, а в просторной прихожей, напоминающей обстановкой безжизненную пустыню, напала настоящая паника. Застыв, Люба прижимала к себе Тимку, борясь с желанием убежать из этого склепа — абсолютного чуждого — холодного, неприветливого… — Ну, как вам? — Пашка, улыбаясь, прошел на середину холла и раскинул руки. — Квадраты в вашем полном распоряжении. До лета. Условия хозяев — порядок и квартплата. — Красиво, но неуютно… — озвучил мысли Любы Матвей и, вынув из ее рук Тимку, протопал следом за рыжим в гостиную, оформленную в том же хайтековском стиле. — Фикус купите… Поставьте… — Пабло обвел строгое пространство оценивающим взглядом дизайнера мирового уровня и кивнул на низкий столик. — Сюда. Вот вам и уют. Пледы еще можно на диваны бросить… — В какой стороне света этой гробницы ватерклозет? — перебил его Большой, наблюдая за Любой, прошаркавшей за ними в комнату. — И что не так?! — встретил его Пашка вопросом, когда Матвей вернулся обратно, препроводив еле передвигающуюся Любу с Тимкой в ванную. — Все так. Я от нежданчика попутал. Спасибо, Пабло! Выручил! — поспешил успокоить его Матвей… Чет я осатанел по ходу. Пацаны старались… — Хоромы знатные. — Во! — разулыбался Пашка, чрезвычайно довольный собой. Он поднял на ноги всех знакомых и их знакомых тоже, а выручил неизменно Тренд. Невзирая, что до сих пор в Бразилии. И там ночь так-то… Пары часов не прошло, как адрес этих модных квадратов скинул. — Привыкай! Через лет десять еще круче хауз завалишь. — Скажешь тоже, мне и через пятнадцать на такую не накопить, — хохотнул Большой, бухнувшись на диван, выглядевший на первый взгляд лавкой металлической, но оказавшийся на удивление удобным… Десять… Следующие два года пережить бы… Помещение для водных процедур ее доконало. Замерев посередине белой громадины, размером со Сталинин дом, Люба растерянно рассматривала черно-белую фотографию во всю стену. В кадре застыла часть настоящей улицы с пешеходами и создавалось впечатление, словно еще миг назад они бежали по своим делам, но внезапно остановились. И наблюдают за происходящим по другую сторону объектива… Бросив безуспешные попытки отогнать ощущение, что за ней подглядывают, Люба резко отвернулась и начала раздевать раскапризничавшегося сына. Без сомнения, и на него подействовала атмосфера нового дома… Спустя не менее часа, покинув ванную и мечтая об одном — упасть и уснуть, она застала в кухне остальных встречающих, занятых разбором жёлтых с красным логотипом пакетов и раскладыванием продуктов по ящикам. — В круглосуточный заскочили. У вас же в холодильнике голяк, — продемонстрировав батон колбасы, потряс им над головой Вадька. — Люб, завтра в детский магазин съездим. Купим самое необходимое, — повернулся к ней Алексей, отвлекшись от расстановки на полке пакетов с крупами. — Спасибо, у Тимки всего хватает, — смутившись, прошептала она, не привыкшая к заботе незнакомых людей. Люба не знала, как реагировать на открытость и щедрость друзей Матвея. Происходящее последний год в ее жизни свидетельствовало об обратном. Отношение некоторых знакомых оказалось ширмой, и из «чудесной, милой девочки» она в один миг превратилась в «блядь», «шалаву», «ногираздвигалку». И в группе на протяжении всего периода, пока Люба посещала лекции, ее преследовал шепоток за спиной и пренебрежительные усмешки отдельных личностей, которые ещё вчера улыбались и источали добродушие. Потоки грязи, обрушившиеся на нее, практически похоронили под собой веру в искренность большинства людей. Безоговорочно она доверяла исключительно Сталине и Ире, и немного еще трем людям, включая Гора, но не полностью. — Игрушек много не бывает, — со знанием дела важно заявил Пашка, очищая банан. — В роте сбор денег вовсю. Делай заявку, что хочешь. — Спасибо, нам с Тимой ничего не надо. У меня есть деньги, — еле слышно сказала Люба, но остальные ее услышали. В резко наступившей тишине бурсаки переводили взгляды с неё на Большого, не решаясь произнести вслух застрявшие на языке недоумение или шутки, чтоб не усугубить. — Пойдем, Люб, я тебе спальню покажу, — помрачневший Матвей прервал установившуюся паузу и вышел из кухни. Проводив, он остался, молча наблюдая за Любиными передвижениями по комнате… В голове по-прежнему бродили разрозненные мысли, отказываясь собираться в целое. И любая из них имела все шансы стать основоположницей так необходимого сейчас решения, и в то же время ни одна не была похожа на остальные, являясь полностью противоположной другим… Чужая девчонка… И слова на кухне в очередной раз показали ее отношение к происходящему — они не вместе. Каждый сам по себе… Люба опять предоставила ему прекрасную возможность соскочить… Не запариваясь, без мук совести. Банально зацепиться за слово, фразу и развить до предела. А затем отправить ее обратно в деревню, забыв о событиях последних дней. Аккуратно сложив шелковое покрывало, похожее на тонкую сталь, Люба достала пеленки из своего баула, застелила одну сторону кровати и, уложив Тимку, смешно чмокнувшего во сне, устало присела рядом. А Матвей, не отдавая себе отчета, завороженно следил за игрой света тусклого бра на ее волосах. Буквально врос ногами в пол и, забыв о всех без исключения мыслях, гладил взглядом серебрившийся водопад. — Матвей, ты не мог бы переночевать в другой комнате? — напоминающий шелест листвы шепот привел в чувство. На миг Большой завис, не догоняя смысл услышанного, а затем ощутил, как напряжение, осязаемое с самой встречи, зазвенело между ними струной. Люба опять подчеркнула, насколько они далеки друг от друга… Она уверена, что я щас полезу на нее? Ага, девки, снимайте плавки, ложитесь на лавки! Совсем меня за полного отморозка держит?!. Матвей, никогда не отказывающийся от возможности заняться сексом и не парившийся моральной стороной вопроса, как долго он знаком с девушкой, сейчас в отношении Любы и гипотетически не подумал об интиме. Одно дело в короткие отпуска хороводить наивную малышку, и совершенно другое — с практически незнакомой матерью твоего ребенка в койку сходу… Хотя бред какой-то получается. Что за стыдливость? У нас так-то сын уже… В башке опять все перепуталось, но разбираться, что к чему, не осталось сил. Усталость и карусель из произошедшего за последние дни давали о себе знать, и Большой чувствовал, как его начинает неуклонно сносить в неадекват. Ничего не ответив на Любину просьбу, он вышел из комнаты и аккуратно прикрыл дверь. На кухне в гордом одиночестве Гошка хлюпал чай. — А остальные где? — устало бухнувшись на стул напротив друга, Матвей, устроив локти на чёрной, стеклянной столешнице, обхватил руками голову. — Разъехались, — внимательно рассматривая что-то в своей кружке, как и водится пол-литрового размера, специально купленную для себя, когда они затаривались в магазине продуктами. — Неудобняк перед мужиками. Они старались… — Да всем понятно, что вы с дороги. И не до политесов, — пробасил Гор и поднял на Матвея прозрачные глаза. — Матюх, Люба устала и не поняла сама, что говорит. — Угу, — неопределенно мотнул Большой, не вдаваясь в подробности, что ее слова неслучайны. — Я твоим родичам брякнул про свадьбу, — признался немного погодя Гошка. От самого дома родителей Матвея он пытался разобраться, какого черта заявил им о скорой свадьбе. — Брякнул и брякнул… — вздохнул Большой, размышляя, что их с Любаней бракосочетание дальше, чем друг может себе представить. — Иногда, вроде и начинается ни с того, а позже… — У нас больше двух лет назад ни с того началось. Мне к Любане на пушечный выстрел не стоило приближаться. — Он вдруг вспомнил, как в то лето страдал от сумасшествия к Джуниору. И до сих пор оно изредка ни с того ни с сего накрывает, тревожа, беспокоя. Серега так и остался для него чем-то вроде непознанной вселенной, и в память навсегда отпечаталась боль от ощетинившихся прокатных «р», бродящих по кровеносной системе. Они и по сей день в венах, словно ждут своего часа, чтобы активизироваться… — Я уговорил Любу поехать в Питер, — череда откровений от Гошки не заканчивалась. — Уговорил и уговорил, — равнодушно принял очередное признание Большой. — Пообещал ей — если за месяц не разберетесь меж собой, то отвезу ее обратно, — не успокаивался Гор, решив, видимо, расставить известные ему точки в абсолютно непонятном для каждого участника действе. — А ничего, что это наше с ней дело, — наконец встрепенулся Матвей. Пусть Гошан и друг лучший, но тут явный перебор. — Поэтому и говорю тебе. И влезать больше не стану. Накосячил я со своей помощью, — глухо отозвался Гор. — Не, Гошан, ты все путево сделал, — поразмыслив, после долгого молчания неожиданно не согласился с ним Матвей. — Нам с Любаней на нейтральной территории лучше разбираться. И пусть считает, что в любой момент может уехать. Мечтать — дело хорошее. А про свадьбу тоже правильно. Родителям время надо, чтоб примириться с неизбежным. — Единственное, если Люба через месяц попросит отвезти ее домой, я, Матюх, обещание сдержу, знаешь же, — предупредил Гошка, на что Большой кивнул. — Ясен хер. Вместе поедем. Чтоб я её тут же обратно в Питер отволок. — Матвей по-прежнему находился в непонятках, что делать дальше. Знал точно одно — решение быть вместе или разбегаться принимают двое. — Твои дела, — мотнул головой Гошка и, помолчав, добавил: — Я билеты завтра… уже сегодня поменяю. К матери поеду на Новый год. — Мы же вместе собирались отмечать, — запротестовал Матвей. За последние три года он привык, что они с Гошаном неразлучны, включая тусовки, и уже не представлял, как праздновать без друга. — Вот и отметишь — с Любой и Тимохой, — подвел черту под разговором Гошка. — Первый ваш год. Посидев еще немного, они разошлись. В спальне дремала Люба, свернувшись клубочком рядом с посапывающим сыном, которому снился большой чувак, называющий его «чувак». И даже во сне Тимка был возмущен, потому как он «Тимошенька» и не иначе — так мама его зовет. Потоптавшись возле двери в их комнату, Матвей тем не менее отправился в соседнюю, и моментально вырубился, едва голова коснулась подушки. А Гошка, зайдя в гостиную и задумчиво осмотрев странный диван, поплелся в третью комнату, оказавшуюся кабинетом. И как он ни уговаривал себя покемарить, сон не шел, а разные мысли, напротив, бомбардировали без остановки, заставляя беспокойно крутиться с бока на бок… Хоть Матвей и спокойно воспринял то, что он вмешался, но себя самого Гошка нихуяси не оправдывал. Привык решать за мать, вот и понесло. А Матюха и без него разрулит, как сам посчитает нужным. На самом деле, в отношении других людей Гошка неуклонно придерживался принципа — не лезть со своим уставом. Кроме одного отступления, если дело не касалось близких… Блимкнуло входящее сообщение, отвлекая от невеселых мыслей и составления списка необходимого для поездки домой. Tumbochka >Привет, мужики. Прочитал в группе. Поздравляю Матвея с сыном. Как семья устроилась на новом месте? Бакланище N17 >Временно. Дальше хз. Tumbochka >Невесело звучит… Бакланище N17 >Есть такое… Tumbochka >Надеюсь, у Матвея настрой получше. Бакланище N17 >Не особо. Tumbochka >Как-то совсем пессимистично… Бакланище N17 >Ты его, Горыныч, небось под конвоем на родину сопровождал и обратно. Бакланище N17 >Смешно, Лазарев. Бакланище N17 >А я и не шутю. Матюха стопудняк в ахуе. Зато ты у нас правильный чересчур. Так что мне все ясно. Бакланище N17 >Что тебе, блять, ясно?! Бакланище N17 >Помог советом. Бакланище N17 >Вымораживаешь. Бакланище N17 >Взаимно. Tumbochka >Мужики, харэ. Гош, все наладится. Вы же спецы разруливать любые траблы. Бакланище N17 >Серег, это аутотренинг для меня, Большого или обоих? Бакланище N17 >Тебе не помешает. Бакланище N17 >Я не тебя спрашивал, Лазарев. Не выбешивай меня. Бакланище N17 >Пох вообще. Tumbochka >Для вас обоих. И знаешь, у Матвея всегда была потребность о ком-нибудь заботиться. Как сами? Бакланище N17 >Норм. А у тебя? Бакланище N17 >Норм. А у тебя? Tumbochka >Все ок. После того, как переписка закончилась, Гошка с десяток секунд хмуро таращился на потухший экран смарта… Капитан очевидность — Лазарев не сказал ничего, о чем он сам не был бы в курсе. Все ведь так и есть — влез со своими советами, куда не следовало. С хера тогда меня порвало? Да потому как выносит, если носом тычут в косяки, когда ты и сам прекрасно знаешь, что лажанул… Дима перевел взгляд с Нокии на кафедру, где старенький преподаватель тихо бубнил себе под нос лекцию… Внутри по-прежнему стучало… И неожиданно Шторм мысленно представил насупленную моську нынешнего старшины семнадцатых… Зря я на карапета наехал… Его дела — куда и зачем вписываться. Тем более Горыныч редко этим занимается и всегда в тему. К моему переводу опять же руку приложил. Да что там, если бы не он, неизвестно где бы я сейчас тусовался. В Питере точняк не вывез бы… И, на мгновенье замешкавшись, он отбил эсэмэску. Шторм >Сорян, Горыныч. И спасибо, что суетился с переводом во Владик. Горыныч >Нашел время. Шторм >Все ты верно сделал. И тогда, и сейчас. Горыныч >Отвали, кэп. Сергей отложил телефон и глотнул холодный ароматный чай из высокого запотевшего стакана. Несмотря на вроде бы и не оптимистичный настрой Гошки, переписка вселила надежду, что новый этап, наступивший в жизни Матвея, станет лучше предыдущего. А может, Джуниору хотелось так думать… Он никогда не сомневался, что Большого по чистой случайности занесло не в ту степь с любовью к нему, и относил к временному затмению того, тем не менее всегда испытывал вину перед ним. Черт знает почему. Ведь не обещал ничего и никогда. Гнал. Но, быть может, не начни он, поглощенный горизонтом, однажды декламировать стихи, то и Матвея не перекрыло бы… Немного погодя Сергей зашел на страницу матери в Твиттере и, перелистывая кучу новых фотографий с ней в главной роли, нашел одно фото сестры. Мать редко выкладывала ее изображение, а отца в принципе никогда. Рассматривая смеющуюся Софи, сидящую в оранжерее возле цветущего розового куста, он улыбнулся. Сестренка сама напоминала нежную розу. — Have a good day, — расплывшись во все тридцать два, собирая посуду со стола, пожелал ему на ломанном английском парень, совмещающий должность официанта, администратора и, как подозревал Сергей, повара в этой забегаловке, скорее похожей на сарай, зато местная кухня здесь оказалась на высоте. Отзеркалив в ответ улыбку и пожелание на родном языке парня, Сергей поднялся и вышел наружу под яркое, палящее солнце. Оглядев улочку — полупустую, несмотря на утренний час пик, когда все торопятся на работу, Джуниор нацепил очки, поправил лямки небольшого рюкзачка и быстро зашагал по пыльной бровке узкой дороги. К вечеру он уже будет в горах.