Шторм. Спасите наши души

И все терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. Борис Пастернак «Зимняя ночь»

Его перекрыло в аэропорту перед посадкой. Разом… Очнулся в самолете, резко выскочив из свирепо воющей среди пустыни торосов метели, от вопроса склонившейся над ним улыбающейся стюардессы: «Сок, вода с газом или без?». Непонимающе моргнув, он отрицательно качнул головой и уставился на поручень на спинке впереди стоящего кресла, пытаясь припомнить, как проходил регистрацию, ожидал посадку, взлет. В памяти остались тусклые картинки, едва проступающие за грязной пеленой, ко всему, будто и не о нем совершенно, а о ком-то другом. Поднявшись, он поплелся в хвост авиалайнера, пошатываясь под тяжестью тонны льда, и, оказавшись в тесноте туалета, бесконечно умывался, не замечая разлетающихся брызг, насквозь пропитавших лонгслив, и образовавшихся луж на полу. А позже, упершись кулаками в столешницу, долго не отводил тяжелого взгляда от серой вьюги, клубящейся в глубине глаз, отражающихся в зеркале. Реальность вновь заняла свое место. Потеря восприятия происходящего бывала и ранее. Первые месяцы, последовавшие за страшным мартом, он большую часть провел в подобном состоянии. Последние же пурга из острых ледяных игл так же крутила внутри, но реже и реже засасывала в безжизненную пустошь, оставляя его в настоящем. А сегодня… Двое, как и остальное население земного шара, не привлекли бы его внимание, если бы в голове внезапно не взорвалась кровавыми ошметками невинная фраза из разговора: «…шоколадный заяц с тебя…», заставившая затормозить, развернуться к стоящим неподалеку от табло с расписанием рейсов ухохатывающимся парням и в ступоре провожать их взглядом, когда они направились к стойкам регистрации и неожиданно один вырвал из руки второго дорожную сумку, а тот, обернувшись, рассмеялся… На миг отвлекшись на прогоняющего Кита и проникшихся его пересказом чечеточников, он переводит взгляд обратно на Глеба, идущего впереди, и быстрым движением вырывает тяжелый пакет из его руки. Шоколадный, улыбаясь, укоризненно качает головой, а Дима в ответ лыбится… Ой, да не девочка ты, знаю, но блиин… И Шторм выпал из действительности. Заваленный сугробами город детства встретил иллюминацией фонарей и новогодними уличными гирляндами. Их свет, рассыпаясь разноцветными потоками, превратил улочки с невысокими строениями в удивительный, сияющий город. Однако, шагая по очищенным дорожкам до дома, Дима не видел бриллиантовой переливчатости укрывшего мир снега. Мозг, обработав сигналы зрительных нервов, выдавал единственный цвет окружающего пространства — грязно-серый. И только обхватив ручищами родителей и крепко прижав к себе, он впервые за день перевел дыхание и слегка улыбнулся… Дом. Место, куда мы возвращаемся, даже если он остался исключительно в наших воспоминаниях, чтобы поделиться радостью или собрать себя заново… Заново… порой это немыслимо, но незаметно для нас родная атмосфера, проникая под кожу, плетет вязь из самого прочного материала — тепла близких, создавая каркас, который держит осколки тебя… — Димушка… — мать гладит, перебирает пальцами седую прядь, заглядывает полными слез глазами в его, а он, как и в предыдущие разы, сипит: «Мам, ну чего ты. Не плачь. Я здесь, с вами». Больше всего он хочет избавить ее от переживаний и слез. Не выходит. Выслушав успокаивающие слова и согласно покивав, мама обнуляет его попытки, прикасаясь к пряди — словно проверяет, исчезнет та или нет… Печать льда. Навечно… Дима почти опустошил вторую тарелку добавки, не посмев отказаться после очередного материнского «как же ты похудел, сыночка мой маленький», когда примчался Миша и, согласившись с родителями, что от того остались «кожа да кости», все-таки вызволил из плена обжорства, утащив на перекур в подъезд. — Надолго? — после небольшой паузы, поинтересовался он. — До пятого. Родителям Глеба обещал. Ждут, — глядя в темноту окна, прохрипел Шторм. — Правильно, — поддержал Миша, понимая, что теперь у малого две семьи. Одно тревожило: время идет, а тот по-прежнему заморожен… И, застав врасплох, добавил: — Дим, пора выкарабкиваться. — Не догоняю, о чем ты, — вскинулся Шторм, тут же пожалев, что вообще ответил. Не готов он к душетерзающим разговорам. Особенно после сегодняшнего — прямая дорога к повторной отключке, в которую не хотелось впадать перед родными. — Догоняешь, — вздохнул Миша… Еще с Афгана он помнил пацанов, оставшихся на границе реальностей. Тяжело. А если горе случилось с твоим младшим братом, почитай сыном, то будешь до конца биться за него. Любыми средствами. Включая запрещенные. — Не хочешь слышать. Всегда таким был. Шторм… Если рогом уперся — не повернешь. И не остановишься до тех пор пока не разрушишь все к чертовой бабушке или сам не дотумкаешь, или, наконец, не нарвешься на похожий шторм. — Меня вот-вот разорвет и мы разругаемся, — честно просипел Дима. — Не выйдет. Можешь орать, материться, даже зарядить мне свой любимый апперкот, защищаться не стану. И все равно скажу. У меня один брат. Сейчас нокаутированный. Поломанный. Не хочешь ради себя выползать, ради отца и матери постарайся. — Я стараюсь, — механическим голосом робота проскрипел Димка. Сдерживаясь, сдерживаясь… — Глеба нет скоро год. Ты рванул на край земли. Да мозгами остался в прошлом и выбираться не желаешь. Сознательно. А надо жить дальше. Заставлять себя. — А я что делаю? — развернувшись к Мише, угрюмо спросил он и вновь пожалел… Ясно ведь, о чем тот толкует. Но объяснять, что для него слово «жить» имеет одно определение — «существовать», — значит впустить в закрытую от всех область. Danger… Там глубинные низкотемпературные бомбы и любое слово может запустить их сработку. — Срок отбываешь. Уложенный на лопатки. Поднимайся и иди! — осознавая жестокость своих слов, припечатал Миша. — Этим и занимаюсь. Тысяча шагов туда и тысяча обратно. — «Подняться и идти» правильные слова. С любой стороны посмотри. Девиз… Единственное, подходит для тех, кто смог отпустить. А если ты не желаешь?! Дима про «идти» даже статей несколько прочел, написанных умниками, которые знают обо всех и каждом и, главное, как… Только хуета все! Пусть они запьют свои знания холодной водой или засунут себе же в любое отверстие!.. — Какие тысяча? — К маяку. — Сил не осталось. Одна из бомб, отделившись от торосов, подскакивает и детонирует, заливая нутро криогеном. Сосуды, мерзко потрескивая, начинают болюче ломаться. — Иду! Каждый долбанный день! — Отпусти его. — Не могу я! НЕ МОГУ! Виноват я перед Глебом! Что опоздал! Понимаешь, не-ус-пел! Не смог… — Вьюга, вырвавшись хриплым скрежетом, рвущим связки, подняла новый снаряд. — Ты обвиняешь себя в том, что мы не в силах изменить! — В силах! В СИ-ЛАХ! Я дважды вырвал Глеба из ее лап! И в тот раз она отстала бы от него! — Безносая не играет в поддавки… — Скольких людей спасают! — не слыша его, жутко рычал Димка, озвучивая то, что сидело долгие месяцы. — Врачи, спасатели, просто случайные прохожие! Отсрочивают смерть на годы! Если бы я не пошёл на тренировку, то не позволил бы Глебу приблизиться к той сваре! Не разрешил бы! Да ее бы и не произошло, будь я там! Но я пошёл! И потом, когда делал реанимацию. Что неправильно? Что я — сука, не так С-Д-Е-Л-А-Л? Что?! Он ведь должен был задышать… — Ты взваливаешь на себя неподъемное. Случай… — Нет, то, в чем виноват! — Тайна за семью печатями, за кем и когда придет смерть… — единственное, что смог сказать Миша… Надорвался брат, заплутал в могильном лабиринте вопросов, на которые не существует ответов… И после небольшой паузы продолжил, не собираясь сдаваться: — Ладно, тогда так… Дважды приходила? Выходит, не будь тебя, Глеб мог погибнуть раньше? — Но я там был! — Дим, неизвестно, почему ты оказался рядом. — Что ты говоришь?! — он в ужасе уставился на брата, а спустя долгие минуты с трудом разлепил замершие губы. — Я знаю точно, что в Питер ехал к Глебу. Спасти его. — Да, возможно… А может, совсем для другого… — Разговор окончен! — прервал его Дима, балансируя на грани меж двух миров, и, развернувшись, побрел в квартиру, практически не соображая и ничего не слыша, кроме истеричного ора бурана внутри, отрывающего пласты льда и с чудовищным скрежетом перемалывающего их в режущие осколки, и внезапно сквозь сумасшедший грохот он услышал тихие всхлипывания своего чудовища и откуда-то возникло ощущение, что оно плачет вместо него… Миша не пошел вслед за ним, оставшись в подъезде, прокручивая вновь и вновь разговор и свои слова — безжалостные по отношению к Диме, в чём-то не принимаемые им самим… До психолога мне, что пехом до Луны. Никогда не разбирался в хитросплетениях души. Зато знаю, как никто, характер малого. Проку от мягких слов и подачи — никакого. Его необходимо приводить в чувство резко и жёстко. Хуком. Он должен разозлиться. Сильно. Или испытать очередное потрясение… Но повторения подобного он не желал — категорически. Лучше ярость… Скрип двери. Шлепки ног по полу. Шоколадный присаживается рядом. Отражение снега за окном превратило темноту комнаты в сумерки и видно каждую черту любимого лица. — Привет. Глеб улыбается и по обыкновению молчит. — Чего после маяка не приходил? Я ждал… Мотался каждый день к нему. Хоть бы знак какой подал… В ответ знакомое покачивание. — Почему нет? Зачем же привел на то место?.. А Шоколадный стучит ему пальцем по лбу. Отчего в голове начинает звенеть… И Дима просыпается… Так же ночь и комната наполнена серостью вместо тьмы… Вернувшись домой после общения с Мишей, он прямиком направился в свою комнату и просидел, уставившись в одну точку, сам не помнит сколько, возвращая состояние отстраненности. И, очевидно, не заметил, как отрубился… Дима трогает лоб. Звон стих, оставив в голове пустоту, где крутится хвост единственной — странной, мысли — срочно позвонить… Глеб опять его запутал. Он что-то хотел сказать или приснился из-за перебаламутившего все внутри разговора с братом? И кому надо позвонить?!.. Взяв телефон, он заходит в группу семнадцатых. Те практически в полном составе онлайн и активно спорят — кто и на каком ебланском билете завалит следующий экзамен. Отсутствуют двое — Славка, но с ним разговаривал утром, и Горыныч — карапета нет в сети четвертый день… А, ну да, в его Чигирях со связью трешак… Просмотрев остальной список, желание позвонить кому-нибудь не появляется, как и мысли. Поднявшись, Шторм подходит к окну и до утра бездумно пялится на грязный снег. Следующие два дня, забитые новогодними приготовлениями, стали для него настоящим спасением от последствий отключки. Он хватался за любое дело, лишь бы ни о чем не размышлять, и торопливо мотал головой в ответ на советы матери сходить прогуляться или встретиться со школьными друзьями. Позже… Но постоянно находиться в отстраненном состоянии не получалось и, если становилось совсем невмоготу, делал паузу и заскакивал в свою комнату, пережидая криз… Возможно, на частоту приступов повлияло приближение Нового года — первый рубеж, который перешагнет без Глеба… Каких-то четыре года назад он и не догадывался, что в старинном городе на берегу Волги живет его Шоколадный. Ходит, смеется, дышит. А теперь знает о нем все… Между двумя точками — начальной, когда жизнь представлялась развлекательной экскурсией по солнечному тракту, и нынешней — окруженная мглой пустыня с хрипло воющим ветром — символ бесконечности… — Ребёнок, — в одну из пауз Лора, помогающая готовить праздничный стол, зайдя следом за ним и обняв со спины, прошептала: — Как забрать часть твоей боли… — Нет… — чувствуя тепло от объятий сестры, распространяющееся по замерзшему телу, прохрипел он после долгой паузы и, развернувшись, обнял в ответ, а затем неожиданно спросил: — Лор, ты знала, что мир на самом деле серый? Наше счастье раскрашивает его. И мы сами не понимаем, насколько счастливы. А теряя его, видим истинный цвет мира. — Родной, это неправда! — обхватив ладонями его лицо и вглядываясь в пепел глаз, охнула она… Как объяснить потерявшемуся среди боли взрослому ребенку, что жизнь разная? И в ней, кроме черных тонов, есть свет и разноцветье. Не найти слов… — Вокруг нас краски. Тысячи оттенков. И они вернутся к тебе. Обязательно. — Возможно, — не желая портить своей мрачнотой праздничный настрой окружающих, согласно кивнул он, сожалея, что не удержался и рассказал о своем дальтонизме. Хотя странно выборочно среди серости вселенной ярко выделялись синий цвет шарфа Глеба, теплота материнских глаз и карих Рошей… А ещё он четко видел сине-зеленые всполохи своего чудовища, погребенного под торосами… В попытке реабилитироваться Дима улыбнулся сестре, только вышло не очень. — Извини, Лор, что-то меня на философию потянуло. Пойду я, пожалуй, покурю. В двенадцать под бой курантов он не загадал желаний. Их не существовало. Кроме фантастического, чтобы уходящий год, навсегда отпечатавшийся на нем горящим кровью тавро, никогда не наступал. Стрелки точно замедлили ход, а в голове вспыхивали кадры. Смеющийся Глеб. Танцующий. Обнимающий. Бесконечный бег к нему. Безжизненные глаза… Наблюдая за собой точно со стороны, Дима медленно поднялся и, сжимая ножку фужера, механически протянул руку к чокающимся с звоном бокалам… С Новым годом, Глеб… Бухнувшись обратно на стул, он застыл, ощущая, что вновь сошлись две реальности. Спустя пятнадцать минут, оставив родителей и Диму, остальные понеслись на улицу запускать фейерверки. А он медленно вернулся на границу действительности и, почувствовав, что задыхается, проскользнул в свою комнату. Стоя перед окном, рассматривал мелкие хлопья снега, подсвечиваемые огнями фейерверков, и свой силуэт, выделяющийся на чернильной глади стекла. Луч света, проникнув из прихожей сквозь неплотно прикрытую дверь, пронзил темноту спальни и, преломившись с порошей, создал странную оптическую иллюзию огонька свечи, пылающего далеко во тьме ярким сине-зеленым всполохом… Знакомым. Раздражающим… И вместе с далеким, трепещущим светом под толщей льда заплакало сине-зеленое нечто. Тоненько и как-то по-детски. А Шторму стало жаль живущего в нем монстра, по сути части его самого и, не отводя взгляда от яркой точки за окном, он вдруг просипел: — С Новым годом, чудовище… Блимкнувшее письмо в ВКонтакте заставило вздрогнуть и достать телефон: Tumbochka. >Дим, с наступившим! Гош, с наступающим!;)

***

Правило первое — никому не доверять. Второе — селиться в кварталах местных среднего достатка. Третье — не задерживаться более, чем на полгода на одном месте. Четвертое — кэш предпочтительней безнала. Пятое — избегать посещение городков, облюбованных русскоговорящими туристами. Шестое — в период российских национальных праздников обходить десятой дорогой бары и клубы. Седьмое правило, корректирующее шестое, — в принципе обходить стороной любые увеселительные учреждения. Восьмое — за исключением продавцов, официантов, банковских служащих, полиции и иже с ними, включая необходимость по работе и учебе, не общаться с посторонними, а в свете того, что в густонаселенной стране он знает максимум человек двенадцать, значит, ни с кем не разговаривать. Остальные правила касались в основном связи… Впервые, более чем за год, он нарушил сразу три пункта. Не иначе нынче ночь почивших в бозе зароков?.. Мало того, что приехал в небольшой туристический городишко, так выполз из мотеля в самое палевное время. Создалось впечатление, что населенный пункт оккупирован гражданами постсоветского пространства. Повсюду слышалась русская речь и доносились пьяные песнопения знакомых с детства хитов. А согласно подлейшему из свода законов о «подставе подстав» — между двумя вероятностями: встретить знакомого в соседнем дворе и в другой части света — знак равенства… Тем не менее, полностью осознавая риск, он, не справившись с перекрывшим все меры предосторожности желанием «гульнуть»… или не захотел, взяв отпуск на несколько дней, отправился навстречу приключениям… И сейчас награждал себя отборными ругательствами, которые, впрочем, не сдвинули его с высокого табурета в уличном баре, пусть и самом дальнем на второстепенной улочке, где тусуются в основном местные, а туристы не добредают, накидавшись по дороге в близлежащих, что не отменяло нечаянной встречи… Идиот, если вкратце. А отрываюсь-то — со знанием дела. Угу… раскидало не подецки. — Скучаешь? — вопрос, заданный на сносном английском, отвлек от интереснейшего диспута с самим собой — отправиться в мотель или отрыв так отрыв и заказать второй фруктовый шейк. Скосив глаза, он охватил взглядом тощую фигуру рядом сидящего парня. Табурет стоял по сравнению с другими немного дальше от столешницы, отчего тусклый свет прожектора, направленного на барную стойку с расставленными на ней маленькими свечками в пузатых стаканчиках, позволял увидеть всего-то кипенно-белую майку и драные джинсы, а лицо жаждущего общения собеседника находилось в тени… Ничего не ответив на вопрос местного, он вернулся к созерцанию высокого стакана с красным зонтиком, но незнакомец, видимо, не собирался отваливать. — Угостишь? Забавно. Хостес на консумации в дешевом баре, у черта на рогах… В этот момент к ним подскочил улыбающийся бармен и что-то сказал парню. Тот в ответ хохотнул и вновь повторил свой вопрос про угощение. А он, вместо игнора наглого хостес, опять зачем-то попытался рассмотреть его лицо… Темнота по-прежнему, кроме поблескивающих белков глаз и белеющих зубов, скрывала детали. Прежде чем отвернуться, он окинул напоследок щуплую фигуру, невольно задержав взгляд на большой прорехе на джинсах, сквозь которую торчала острая мальчишечья коленка. Мгновенно окатило варом, срывающим кожу. Запульсировал шрам на руке… Отбегался!.. Мысли хаотично заметались, сталкиваясь и разлетаясь в разные стороны испуганными птицами. Медленно сглотнув тугой ком, он, не удержавшись, огляделся вокруг… Спокойно, Серега, спокойно. Не паникуй. Думай… Крутить при всем честном народе не станут. Специально хастлера малолетнего подсунули, чтоб опоил в мотеле по-тихому… Или отец решил проучить — для начала за решетку за совращение несовершеннолетнего засунуть, потом откупить — облагодетельствовать, и наконец депортировать — блудный сын возвращается в лоно семьи, то бишь в комнату с надежными засовами. Отличная идея, но просчитались вы, господин Матвеев, — по незнанию не учли кое-что — меня малолетки не интересуют. И почему кого-нибудь посуперменестей не подсунули?.. Так, стоп! Чего-то я поторопился залить тут все с ходу черной краской… Нестыковка. Когда бы они меня вычислили? Приехал четыре часа назад. Темно было. Номер снял в первом попавшемся мотеле на окраине, по фейковым правам. Меня видела девушка на ресепшене, да несколько местных по дороге в бар… Раньше вычислили? Скрутили бы по дороге — да хоть в гальюне на любой из автобусных станций. Где пассажир? Сошёл… Или упаковали бы в моей берлоге после похода. Нет, не соединяется… Сам поход отпадает. И «до» не выходит. Почему там не перехватили? Ерунда получается. Зачем усложнять, подсылая не понять кого? Хотя, ему может оказаться как пятнадцать, так с таким же успехом двадцать пять… От размышлений отвлек любитель выпивать за чужой счет, сверкнув тридцатью двумя, опять что-то прокурлыкавший уже на местном… Махнув бармену, Сергей кивнул на парня и положил на стол купюру… Гуляй, юный хастлер. А я, пожалуй, пойду… Вообще из города. Береженого, как говорится… Отбив поздравление Диме и Гоше, он длинным глотком допил остатки фреша и, пожелав бармену удачи, быстрым шагом направился к перекрестку. — Постой, — догнал на соседней пустынной улочке окрик в спину. Медленно обернувшись, Сергей с замирающим сердцем, как в замедленной съемке, смотрел на приближающегося к нему… Надо же, все-таки нашли… Разрушенная сфера страхов, мерзко скрипя, вновь начала формироваться из осколков… Шрам набух, готовый прорваться черной плесенью собственных ошибок… Ступив в круг света от уличного фонаря, под которым застыл столбом оглушенный Джуниор, парень из бара улыбнулся. — За мной ответное угощение.

***

Обильные осадки, обрушившиеся несколько дней назад на центральную часть области, задели крылом и восточные районы, щедро засыпав их снегом. Отчего старенький пазик, бегающий по маршруту не один десяток лет, трясло и подбрасывало опасней, чем обычно, и не отпускало стойкое ощущение, что он вот-вот развалится, если прежде не врежется в какой-нибудь из высоких отвалов по обеим сторонам дороги, превративших ее в настоящий тоннель. И немногочисленные пассажиры мечтали доехать уже в конце концов, а пока этого не случилось, в попытке отвлечься, спорили — в каком кучерявом году такое было — очистка трассы в их забытый населенный пункт в первые сутки после снегопада, учитывая, что бюджетирование последние полтора десятка лет осуществлялось по остаточному принципу. По заведенному порядку, перед выборами власти регулярно сулили златые горы, но едва заканчивалось голосование, слова благополучно забывались… Круговорот обещаний в природе… А тут скоропостижно нашлись финансовые и материальные ресурсы? Не иначе, кто-то метит в депутаты… По привычке покинув автобус последним, Гоша замер, оглядывая белое пространство вокруг, и, глубоко вдохнув морозный, пахнущий озоном воздух, направился по неплотно утоптанной тропинке в сторону жилого массива… Он не любил праздники. С детства принял, как данность, их безрадостность. Поэтому после поступления в Бурсу домой старался приезжать после «народных» гуляний. Разгонял окрестных бомжей, отмывал мать и квартиру, проделывая все словно на автомате. В этом же году изменение планов почему-то показалось неким знаком. Не раздумывая, он сдал авиабилеты и успел выкупить место в плацкарте отходящего на следующий день поезда. Выпавший накануне снег укрыл пушистым искрящимся пологом всю грязь, а серебряный свет далекой луны, не спешащей уступать место раннему утру, превратил его в бриллиантовые россыпи, отражение которых разгоняло тьму, и виднеющийся вдалеке поселок предстал страной со сказочной открытки… В Питере три года назад перед новогодними праздниками, увидев, он не удержался и зачем-то купил ее. Переливающийся разноцветными огнями укрытый снегом волшебный городок со счастливыми людьми на улицах… Глядя на открытку, у него на миг защемило внутри, будто она не фантазия неизвестного художника, а нарисованный городок существует на самом деле, только вход туда исключительно для избранных, коему числу Гошка не принадлежит и никогда не будет. Обернув картинку в несколько слоев белой бумаги, а затем в целлофан, он засунул ее на дно своей сумки и больше никогда не доставал. Вспоминал порой, точнее, о сказочном месте напоминала его переливающаяся волна… Замок на двери, естественно, оказался сломанным, да и само деревянное полотно держалось на честном слове. Обстановка квартиры также отличалась неизменным постоянством. Срач, вонь и парочка бомжей. Выкинув клошаров в направлении Парижа и заглянув на секунду в спальню, удостовериться, что мать спит, Гор по обыкновению начал обход квартиры, определяя границы предстоящей «битвы». Пока бурые пятна на рваной обивке не задержали возле дивана, сбив настрой и подняв волну бешенства. Стало жаль потраченного в октябре времени, тогда, вырвавшись на десять дней домой, он тщательно выбирал для себя предмет спального места в мебельном районного центра, морочился с доставкой. Ни с того ни с сего вспомнился свой первый сон на обновке — цветной и удивительный… На что я вообще надеялся, ебанат?! Ааа, млять! Никчемные сожалелки… Отвернувшись, он занялся первоочередным — приданием квартире более-менее жилого вида, и постепенно мысли приобрели отстраненно-рациональное направление, а актуальнейший вопрос — каким образом растянуть наличные на небольшой ремонт, замену обивки и дверь, затмил остальное. Чиненное-перечиненное дверное полотно восстановлению не подлежало… Они в прошлый его приезд намороковались с Семенычем, ставя латку. А в этот и подавно менять… И подешевле надо выбрать, все равно хроники вынесут к херам… Через пару часов генералка по-прежнему ждала своего часа, но предварительный порядок, когда ежесекундно не тянет блевануть, наведен, бульон, рис с зажаркой и настой трав готовы, заначка с полбутылкой сивухи ликвидирована и он отправился будить мать. Присев рядом, несколько минут вглядывался в одутловатое лицо и аккуратно потряс ее за плечо. — Родненький мой, приехал, — обдав перегаром и растянув в щербатой улыбке рот, очнулась она и, помолчав, следом всхлипнула: — А Валерка-то сгорел… О смерти материного сожителя Гошка узнал в ноябре от стариков и не сомневался, что поминки затянутся на месяц. Так и вышло, судя по виду матери и состоянию квартиры, Валерия в последний путь провожали ежедневно все местные алконавты. — Водку паленую Кривчиха продала. Сгубила моего миленка, паскуда, — с трудом присев, продолжила причитания мать. — Пойдем, — осторожно потянул ее за руку Гор, не желая вести разговоры о бывшем квартиранте. Не было у него сожаления о безвременной кончине того, а играть в сочувствие никогда не умел… Подняв мать, он невольно поморщился от амбре немытого тела и решил для начала затащить ее в ванную. После насильственных водных процедур, она будто помолодела. И, переодев в свои трико и футболку, подхватив, как маленькую, он отнес ее в кухню, усадив на табурет. Поставил перед ней кружку с наведенным Алкозельцером и устроился напротив. Несколько минут Анна разглядывала содержимое кружки, а затем, сглотнув ком в горле, подняла на него мутные глаза. — Мне выпить надо, — прошептали пересохшие губы, на что Гор покачал головой и кивнул на раствор. — На выбор — настой трав. — Сердца у тебя нет, — заплакала мать и обвела трясущейся рукой вокруг. — Не представляешь, как тяжело жить вот с этим вот всем. — Да, мам, нет у меня ни сердца, ни представления, — согласился Гошка, проведя ладонью по волосам. — Обо мне давно все переговорено. Может, бульон будешь? — Не все! Не всееее! — задохнулась Анна, понимая, что он не даст опохмелиться, сколько ни проси… Нутро полыхало, перекручивалось, требуя дозу, сосуды, слипшись, толчками — с усилием, пропускали кровь. И зудела каждая клетка тела, надсадно… Требуя, требуя… — Ты в своих столицах оперился, смотрю! Но запомни, кем был, тем и останешься. Нюрки подзаборной сын! — Останусь, мам, — вновь согласился Гор. Да и что сказать. Оба знали, откуда ее злость и что последует далее. Если приезжая в предыдущие разы, еще при Валерке, сын ей пить запрещал, запирая в комнате, то теперь и подавно Анна в его власти. Не отпустит ни на шаг, или немедленно убегать, или дожидаться, пока уедет. Да терпежу нет… — Шуруй в свой Питер! — Уеду. А до этого подлечимся немного. — Опять будешь пичкать своей отравой! — взвилась она. — Не хочу! Когда его просьбы о переезде начали у матери в ответ вызывать истерику, лишь бы он заткнулся, то второй год каждый свой приезд Гошка привозил необходимые травы и препараты. Отдавал себе отчет — сложно выкорчевать сорокоградусную заразу. Да и не знал, правильно ли — по паре недель раза три в год выводить из запоя, а едва за ним закрывалась дверь, водка на долгие месяцы опять занимала почетное место в их доме. В интернете много понаписано… Но спокойно наблюдать за сгорающей матерью он не собирался… Как сказал один старикашка, проживающий в Афинах и траванувший себя хрен пойми в каком году, — кто хочет — ищет способ, кто не хочет — причину. Вроде и растиражированная везде и повсюду фраза, набившая оскомину. Да от бессчетного количества повторов смысл ее не теряется. Прав он, найти оправдания своего бездействия легче, чем пойти и сделать. Дни до Нового года пролетели в непрекращающейся ни на секунду суете, однако итог того стоил: квартира сияла чистотой, обои в зале переклеены, новая дверь установлена и даже обивка дивана поменяна. Намаялись они с Семенычем — день убили, а тот потом шутил: «Руки у тебя, Гора, золотые. Если с морями не заладится, не пропадешь! В краснодеревщики пойдешь!». А он смеялся и мысленно пытался сосчитать тумбочки, отремонтированные в Бурсе, но постоянно сбивался… И еще развеселило «краснодеревщик». Как и в прошлые разы, прекращение поступления в организм водки лишило мать сил, отчего она с трудом передвигалась по комнатам тенью и спала по полдня, что позволяло ему покидать квартиру, в период же бодрствования оставлять одну не рисковал. И настроение ее скакало от полной заторможенности, когда она, уставившись в одну точку, монотонно раскачивалась, что-то бормоча себе под нос, до практически невменяемости — в те минуты Анна орала, точно безумная, требуя выпустить ее, но быстро затихала и после, скрючившись на полу, тихо стонала. А Гор, подняв, относил ее в спальню и, уложив, не уходил, пока она не засыпала… Через неделю мать впервые с аппетитом поела и он выдохнул, рассматривая немного порозовевший цвет лица. Жизнь возвращалась. Постепенно… На следующий день Гошка притащил высокую, разлапистую ёлку. Идея установить ее возникла при генералке. На антресолях обнаружился забытый ящик с игрушками. Из прошлой жизни… Целый вечер он чинил гирлянды с лампочками в виде маленьких свечек и перебирал хрупкие стеклянные драгоценности, с сожалением отправляя в мусорное ведро битые. Вспоминая, как вместе с родителями наряжал лесную красавицу и, вешая очередную игрушку на веточку, покрытую мягкими зелеными иголочками, всерьез загадывал желания, уверенный, что они обязательно сбудутся. Аромат хвои, прокатившись по квартире, проник помимо каждого ее уголка и в мысли, будоража давно спрятанные моменты прошлого и даря непонятную веру… Украшение елки стало перемирием между ним и матерью. Укутав пушистые ветви в гирлянды, они смеялись и спорили, выбирая место, куда повесить ту или иную игрушку. И давно позабытая атмосфера праздника, захватив, закружила их в своем чудном танце, зовя за собой. По завершению священнодейства, Гошка выключил свет и, усевшись на диван, они долго любовались перемигиванием огоньков, раскрасивших комнату в загадочные блики, отражающиеся в ночном зеркале и кажущиеся проводниками в другой мир, где нет слез и боли. Прошлое словно спряталось за разноцветьем, и память о страшных для обоих годах исчезла… — Гош, у меня жених есть, — тихо сообщила мать, ломая редкий момент. — Замуж зовёт. — Мам, поехали в Питер, — повторил он, наверное, в стотысячный раз. Информация о новом претенденте на роль мужа не удивила. За десять лет Гошка досыта налюбовался «транзитниками» в своем доме. Неделя, месяц, год, но сейчас кандидат мог помешать уговорить мать. — Ты не слышишь, у меня же жених здесь! Никуда я не поеду! — Из тех доходяг, что толкутся напостой под дверью? — стараясь держать себя в руках, поинтересовался он, имея в виду двух бомжей, с утра до ночи ошивающихся в подъезде и, завидев его выходящим из квартиры, испуганно вжимающихся в стены или убегающих. — Вовсе он не доходяга, — обиделась Анна и, немного помолчав, не удержалась: — И, кстати, очень начитанный. — И что сие должно означать? — поинтересовался Гор, отмечая усилившийся у матери тремор рук. Плохой знак. — Умный и порядочный. Пушкина знает наизусть! — Ну если Александра Сергеевича, то по-любому порядочный, — вздохнул он… Мама-мама, знание классиков не равно порядочности и уму. По жизни данные слова не всегда синонимы… Это папа был и умным, и порядочным, и начитанным, и часто цитировал любимых поэтов… В памяти до сих пор сохранился тембр отцовского баритона… Шахматы отложены до завтра, и неяркий свет прикроватного бра вроде и должен провести за руку в мир сновидений. Да как бы не так! От истории, которую вслух читает отец, дух захватывает и перед глазами из темных углов комнаты, разбуженные мягкими лучами светильника, появляются тени прошлого, создавая чудесные картины… Старинные города… Побываю в них. Дайте срок… Парусники, идущие по бурлящему морю сквозь непогоду, а следом ее сменяют спокойные солнечно-лазурные воды… Поборюсь со штормом. Кто кого… И морские путешествия. Загадочные, зовущие… Скорее бы вырасти… Сколько Гошка себя помнил, чтение перед сном являлось их ритуалом… Последняя книга… незавершенная… «Наследник из Калькутты». Спустя пару лет он дочитал ее, а затем перечитал… и еще раз, и еще… Наивная… но для него она осталась любимой… одним из немногих счастливых мгновений, сохраненных им. А недавно случайно набредя в интернете на рассказ о судьбе Штильмарка и создании «Наследника…», воспринял историю иначе… — На заводе бухгалтером работает… — продолжала перечислять плюсы жениха мать. Или, по ее мнению, профессия тоже имела отношение к «синонимам». — Завод несколько лет законсервирован. Он до сих пор там работает? — Знаешь же, тяжело у нас найти место. Ищет! — С трудоустройством в поселке действительно дело обстояло тухло. И большая часть оставшегося населения ездила на работу в район. — Ясно. — Он любит меня! — приблизившись к границе истерики, выкрикнула она последний аргумент. Все годы мать упорно искала того, кто может заменить ушедшего любимого… Водка и потеря, объединившись, создали коктейль из мёртвой воды. Переломали, перекрутили, опустили на дно… И Гошке захотелось встряхнуть ее. С силой. Чтоб избавить наконец от алкогольного морока… Невозможно заменить одного человека другим!.. Но вместо слов он молча поднялся, включил свет и ушел на кухню. Тридцать первого, дождавшись, когда мать уснет, Гор выскочил в магазин, матеря себя за дыроголовость. А на обратном пути толкнуло дурное предчувствие, заставив ускорить шаг. Взлетев на второй этаж, он на миг задержался возле распахнутой настежь двери, уже понимая, что произошло. Не разуваясь, прошел в квартиру с весело мигающей в темноте гирляндой. И через мгновенье несся вниз по лестнице… Оббежав соседние дворы и переговорив с попавшимися навстречу соседями, он увеличил радиус поисков, а спустя пару часов вымотанный направился к старикам. — Охо-хонюшки, родненький ты наш, — тяжко вздохнула баб Маня, отпаивая замершего Гошку чаем, пока Семеныч, не слушая его возражений, одевался, чтобы присоединиться к поискам. — Где же ж ее найдешь… Столько алкашей вокруг. У кого-то из них. В кочегарке посмотри. И в соседнем бараке. Квартира два. Может, там. Да на Абрикосовой, вроде дом десять. Крыша зелёная. Хотя последние месяцы Анна из дому-то почитай не выходила. Все ей приносила пьянь проклятущая. Мы с дедом гоняли, да без толку. Вломившись в кочегарку и не найдя мать, Гор в ярости расшвырял по углам пьянчуг, там обитающих, и затем по очереди перетряс каждого, но те заплетающимися языками перепугано твердили: «Не вида́ли… Не вида́ли…». Выбив из них еще один адрес, куда предположительно могла отправиться мать, он рванул к бараку, не замечая неотстающего прихрамывающего Семеныча, не желающего оставлять впавшего в состояние транса Гошку. В квартире номер два празднующие, по причине пребывания в полном неадеквате, в результате чего потерявшие способность выдавить из себя хоть что-нибудь членораздельное, ничего не сообщили. Вложив свое отчаяние в удар, он вырубил пытающегося его обнять и облобызать хозяина притона и направился по следующему в списке адресу. Там тоже не знали, где может находиться мать, зато вероятных мест назвали больше. И осталась загадкой личность порядочного пушкиноведа, никто о нем и слыхом не слыхивал. — Гош, пойдем к нам, скоро одиннадцать. Поешь, а потом ещё прошерстим адреса, где никто не открыл, — позвал старик, когда они усталые возвращались обратно под начавшимся снегопадом, медленно засыпающим их следы крупными, мягкими хлопьями. — Спасибо тебе, Семеныч, за помощь. Дальше я сам. Утром зайду, расскажу. С наступающим вас с баб Маней, — чувствуя полное опустошение, попрощался Гошка и побрел к подъезду. Перед следующим раундом поисков требовался небольшой перерыв. Квартира встретила тишиной и радостно подмигивающими в темноте разноцветными огоньками. Постояв в крошечной прихожей, Гор, не раздеваясь, сполз по стене и, подтянув колени к груди, уткнулся в них… Хотелось заорать. Громко. От навалившейся безысходности. От разбитой вдребезги очередной надежды и крошечной мечты… Мечты… Кроме связанных с морем, остальные давно отнесены в область сказок. Красивых, волшебных и не имеющих никакого отношения к его жизни… Тем не менее независимо от понимания несбыточности их лично для него, они наперекор всему продолжают и продолжают рождаться… там внутри. Где обитает… его сияющее чудо. Его тайна… Охраняемая территория… Прозрачная, блестящая лунным светом вуаль в форме волны, появилась, известив о себе хрустальным звоном, когда семилетний Гошка всматривался в ненастные, седые волны северного моря, казалось, покрытые мерцающей пеленой… И он никогда не сомневался — чудо жило в нем, просто дремало в ожидании своего часа… С тех самых пор оно едва слышно поет ему свои песни, задорно смеется, взрываясь миллиардом чистых, бриллиантовых капель, порой превращается в непроницаемую, переливающуюся ртутью волну, радостно захлестывающую с головой, а при опасности становится темно-серым, с редкими вкраплениями серебра грозовым валом… И рассказывает о мечтах шелестом легкого бриза… В самые тяжёлые моменты серебряный вьюн, закручивая миллиарды звонких капель, укутывал теплым коконом родной волны и напевал известную лишь ему мелодию, даря силы и не позволяя упасть духом. И однажды Гошка поймал себя на мысли, что не живи в нем этот странный, звонкий кусочек моря, и не будь шахмат, то, пожалуй, он давно сдох бы… Правда, несколько раз его чудо неожиданно замолкало. Без причины. Надолго. А он искренне верил, что оно его никогда не покинет. Не может же часть его самого исчезнуть? Поэтому терпеливо ждал… В прошедшем году оно онемело на несколько месяцев, очнувшись в начале лета — на практике, когда Гошка рассматривал безбрежье Атлантики. Внезапно замерцало на волнах, переливаясь серебром, и звонко засмеялось. Всхлипнула нотой капля, затем другая… и по венам полилась хрустальная песнь, даря успокоение… Протерев сухие глаза, Гошка повернул голову, устроившись щекой на коленях и, слушая мелодию внутри, завороженно следил за игрой света гирлянды и тьмы, создавших причудливый узор теней на потолке… Два силуэта… То объединялись в один, то вновь рассыпались, опять сливались и заново… Кружились, кружились… А затем, сместившись, растворились в темноте окна, оставив после себя на стекле отражение разноцветных свечей, за которыми — где-то далеко в ночи, вдруг вспыхнул ярким пламенем серебряный огонек и приветливо замигал, привлекая внимание. Понаблюдав за ним несколько мгновений, Гошка по-детски — счастливо, улыбнулся и прошептал: — С Новым годом, Чудо… Прервал зачарованность звук сообщения в ВКонтакте, немало удивив — их дом сотовые волны посещали по желанию… С сожалением отпустив огонек, рассыпающий вокруг себя блестящий свет, Гор перевел взгляд на смарт… Tumbochka. >Дим, с наступившим! Гош, с наступающим!;))