Шторм. Спасите наши души

So cold and bleeding now now now Gonna let you down We're broken people now We're broken people now. Rag'N'Bone Man & Logic «Broken People»*

— Художник, Андрюх, должен страдать, — давясь смехом, Славка разливает вискарь в три стакана и следом наполняет четвертый — минералкой. — Ибо… ибо… нехуй! — Я бухой был… — угрюмо глядя на натюрморт, болезненно морщится Толстый, залетевший на четыре внеочередных и по распоряжению Романовского заменивший два часа назад одного из вахтенных. — Прибереги откоряки для ротного и Гора, — продолжает угорать врио старшины, от которого не отстают двое дежурных. Сегодняшний фортель Толстого не иначе компенсация свыше за самую обломную вахту года. — А от меня и пацанов сенкс! От твоих самовыражений нас четвертый час прёт! Ворвавшийся в районе восьми вечера патруль обескуражил Славку и дежурных приветствием: «У вас там пиздец!» и, топая за ним по пустому коридору, семнадцатые терялись в догадках, ровно до тех пор, пока дружной толпой не вломились в ярко освещенный кубарь Толстого, где вопросы отпали сами по себе. И недоумение за период осознания претерпело кардинальные изменения — сначала сменилось ахуем, немного погодя философскими измышлениями и в заключении перешло в истерический ржач… Вызвало подобное нестабильное состояние не сама по себе наалкоголизировавшаяся личность однокурсника, спящего богатырским сном, заявляя о том миру раскатистым храпом, и не гора шмоток, нелинейно разложенных на полу кубаря, судя по количеству — все, что имелись у Толстого в наличии, и даже не его семейники с изображением Скруджа Макдака в разных позах, а выполненная зубной пастой в авангардной манере роспись по стеклу, которой еще утром не наблюдалось. Увиденное не совсем подходило определению патруля по форме, зато по формату вполне. Однако спешные попытки бурсаков отмазать однокурсника — мол, это чудным образом само материализовалось, — немедленно стухли на корню, потому как вопрос «чьих кистей» развеял их моментально. Зажатый между ладонями, подложенными под румяную щеку, тюбик средства для бивней являлся неопровержимой уликой, прямо указывающей на личность авангардиста, пребывающего в лапах Морфея и не догадывающегося о степени культурного переполоха в мозгах посетителей от его художеств. — Чего ты, Славень, по-живому. Мне и так фигово… — взывает к милосердию Толстый, устроивший накануне разминку перед празднованием Нового года и частями протрезвевший к десяти вечера, по причине чего пропустивший гогот в шесть глоток, взорвавший кубарь, быстро, но тщательно проведенное «следствие по делу художников», и эпическое вече, устроенное патрулем и семнадцатыми. Точнее, жаркие дебаты по определению меры наказания за «души прекрасные порывы». — И какое в задницу… самовыражение? — Огроменный членище, который ты наваял на стекле, оно и есть, — ржет Славка с остальными. — У нас три разные версии, о чем хотело сообщить твое подсознание миру. Моя — ты елку рисовал, но что-то пошло не так! — Я бухой был, — мрачно повторяет Толстый, хлебая минералку… Сам в непонятках. В пубертате подобной художественной херней не страдал, а в двадцать один подобное упороть… Зато теперь вместо встречи Нового года с Лерой тусоваться ему на вахте, да еще и не один день. Хотя свезло, что Романовский за старшего, Гошатыч порвал бы, а Шторм бы обеспечил жесткий стебач. — Помянем, мужики, — позабыв о косяках одногруппника и став серьезным, Славка поднимает стакан. — Глеба… Бурсаки молча опрокидывают в рот содержимое стаканов и закуривают. Прошло почти десять месяцев и у каждого случилось достаточно событий, но март изменил семнадцатых. Навеки оставил в памяти след от бороны выжженных воспоминаний. Теперь все иначе. Нет Шторма, и Гор хоть и принял обязанности старшины, уверенно заявляет, что временно — до возвращения Лазарева, в чем у народа большие сомнения. Славень зам Кравченко неофициально. В роте N17 должность заместителя занята — она Роша и никого другого. И за Глеба всегда отдельный тост. Не чокаясь… — Старому году, бай! И расставаниям! За встречи! — за пять минут до полночи тостует один из вахтенных, и Славка по новой разливает виски, но, подняв стакан, молчит… Двенадцать месяцев без Пашки… Сам оторвал. С кровью. И тоже исчез… Нет больше прежнего Славки Романовского. И искать ни к чему. Знает прекрасно, где остался. С рыжиком. Промелькнувшие месяцы время не иначе играло с ним. Превратило ночи и дни, если Пашка не находился в непосредственной близости, в тягучую вязкость, часы же в Бурсе на лекциях, наоборот, в мелькающие секунды, которые он складывал одну к одной, хранил, смазывал этими моментами кровящие обрывки себя… До начала декабря у него не имелось особых подозрений, что у рыжего не все отлично… в жизни, блять, личной… Сам видел. Славка не признается никогда и никому, что почти неделю провел в машине, припаркованной недалеко от въезда на территорию комплекса, где расположена квартира Эрика. После того, как потребность увидеть рыжего наконец перекрыла, казалось, нескончаемо длящийся припадок от обнаруженного утром первого января нежданчика и своего пизданутого решения, а следом от сотворенного им же второго, через месяц, попросив у одного из охранников тачку, он поехал к ненавистному месту. И вечером, вернувшись обратно домой, обматюгав себя распоследними словами, назавтра заново погнал Фольксваген по известному маршруту, и на следующий опять. Ему отчего-то стало важно увидеть их вдвоем… Да не знаю я, захуя?! Ебанат потому что. Надо и все тут… Возможно, из-за тысячи вопросов, которые стекались ручейками в один большой. Тревожащий. Как Пашка без меня?.. И та же хня творилась и с ответами — они трансформировались в тот же вопрос… Он увидел их в сумерках февральского дня. В свой пятый приезд. Заметил издали. Скользнув по испанцу, неизменно выглядевшему словно тот только что десантировался прямехонько с модного показа «Большой четвёрки», не задерживаясь, прикипел взглядом к долговязой фигуре, идущей слегка подпрыгивающей походкой. Не спутать ни с кем. Потеряв счёт времени, Славка всматривался до рези в глазах сквозь сумрак, чтоб не упустить ни малейшую деталь. В голове миллион, триллион, гребанный биллион кадров с участием его рыжего и ни одного похожего на этот… Свет на границе тьмы, соперничающей с иллюминацией фонарей. Двое на пустынной улице. Пашка хохочет, размахивает руками и взахлеб о чем-то рассказывает… Надень капюшон! Не май месяц!.. Внезапно тот останавливается и быстро натягивает на голову капюшон аляски, а затем… проводит рукой по плечу Эрика, который, улыбаясь, перехватывает его ладонь и сжимает… Зрительный аппарат превратился в детонатор. Мозг взорвало. Вопросы исчезли. Из тысячи ответов остался единственный… Лучше. Пашке лучше… Функция анализа отключилась, и он тупо смотрел на парней, медленно идущих по тротуару, соединив ладони. Незнакомцев… Очнулся от внимательного рассматривания побелевших костяшек рук, с силой сжимающих руль. Темнота уже победила свет и улица стала оживленней. Внутри коротило обрывки доломанной вконец системы. С трудом расцепив окаменевшие пальцы, Славка повернул ключ в замке зажигания и погнал Фольксваген прочь от места, где его сомнения разорвало в пыль… Из динамиков ноутбука доносится бой курантов, отмеряющих последние мгновения тяжелого года. Пробка из шампанского отлетает в конец коридора. Пузырящийся напиток льется в стаканы и в предназначенный Толстому, как же без этого… Праздник же, зря, что ли, чел так усиленно накануне тренировался!.. А Славка в короткие секунды набирает сообщение в вацапе: «Будь всегда, Паш!» и успевает отправить за два удара до полуночи… С Новым годом, солнце моё рыжее…

***

Воздух колеблется, из-за чего пространство вокруг расплывается и немного рябит. Перед глазами зияющий первобытной тьмой вход в грот, из глубин которого доносится смех. Слава прыгает в зев мрака и моментально слепнет, но через несколько широких шагов зрение восстанавливается… Он посреди знакомого зала с высокими, переливающимися холодом, коралловыми сводами. Пашки нет. В пещере лишь двое. Здоровенный бородатый мужик и странная женщина сидят за каменным столом необъятных размеров и его внезапное появление прерывает их разговор. Смолкнув, они разворачиваются и с удивлением рассматривают незваного гостя. Спустя бесконечность или мгновение женщина, поднявшись, направляется к нему и впечатление, что она движется, не касаясь ногами гранитного пола. И с приближением ее облик меняется — красивое лицо превращается в безжизненную маску с застывшей жуткой улыбкой, рыжеволосость исчезает — на голове шевелятся антрацитовые змеи с мелькающими между ними редкими огненными прядями. — Защитник? — приблизившись, она не спеша обходит вокруг и, закончив осмотр, глядит на него в упор. — Зачем пожаловал? — Соскучился… — вырывается карканьем из-за кома, забившего горло. Долгие месяцы ждал встречу с ней. Надеялся задать парочку вопросов. Теперь же они рассыпались на слова под напором новых, которые полностью никак не оформятся, отчего в голове раскардаш. — Не торопись… — будто прочитав его мысли, скрипуче смеется она, а у Славы каждый волосок на коже встает дыбом от ужаса. Животного… Из глаз напротив на него смотрит бездна… Вечность течет мимо них… Миг… И в глубине черных радужек начинают мелькать зелёные искры и чёрные змеи, извиваясь в агонии, рыжеют, превращаясь в струящиеся длинные локоны. Происходящие метаморфозы прерывают гипноз. От неожиданности он растерянно моргает… перед ним юная, робко улыбающаяся девушка. Дотронувшись до его плеча тонким пальчиком, она начинает выводить, слегка царапая, непонятные фигуры. Тенью мелькает мысль, что обнажен, однако вопрос — где фланка, отсутствует. Скосив глаза и затаив дыхание, Сла следит за кружащимся по руке, похожим на коготок птицы, ногтем, и из-под малейшей чирки на коже начинают проступать очертания знакомых символов. Они движутся, меняются местами, пока не занимают знакомое месторасположение. Пашкина тату!.. Спазм страха скручивает внутренности… Отдышавшись, Слава отводит взгляд от рун на руке, собираясь попросить… но вместо девушки уже древняя старуха. Обведя напоследок руны и корябая погладив его грудь, она вцепляется скрюченными пальцами в неведомо откуда появившийся на шее золотой шнурок и, чуть скользнув по тому, зажимает что-то в дрожащей ладони. Но вскоре раскрывает, давая ему увидеть предмет, и подносит тот к своим выцветшим, слезящимся глазам, растянув в улыбке беззубый рот. Рассматривает и, налюбовавшись, резко отпускает: — Иди… — Тяжелая подвеска больно бьет Славу по груди и одновременно с этим ранее сформированное в голове предположение становится осознанием. Ясным, острым… Когда под звонкий хохот старухи Сла исчез во мраке входа, та направилась к сидящему за столом мужчине. — Люди… — качая головой, усмехнулся хозяин пещеры, рассматривая устроившуюся напротив рыжеволосую красавицу. — Дорассказать тебе эту сказку, муж мой? — подняв золотой кубок, поинтересовалась она, сверкнув изумрудной глубиной глаз, на что мужчина широко улыбнулся. За века, проведенные вместе, любимая поступала и поступает по собственному желанию. Запреты не указ. Все равно сделает по-своему. И ему нравились создаваемые ей на эфире океана миров полотна. Они не сказки. Быль. — Тогда вари свой хмельной напиток… Смех еще стоял в ушах, когда Сла открыл глаза… Блять!.. резко подскочил, споткнулся и плашмя рухнул на пол. Боль от удара, оглушив, расплылась острой волной по телу и, полностью дезориентированный, он какой-то период не шевелился. До тех пор, пока в голове не сверкнуло молнией… Крест!.. Рывком поднявшись, быстро дохромал в накрывающей панике до стола. Выдвинув ящик, схватил простой карандаш, нервно дернул лист первого попавшегося документа, и на оторванном клочке торопливо записал: «Волчий крест. В пол-ладони. Руны. По спине и на лапах. Вязью. Непривычной. Золото? Не уверен. Янтарь и изумруд? Не уверен…». И пробежав глазами заметки, добавил: «Тяжелая дура. По виду древнее мамонта». Перечитав пару раз, задумался, уставившись в одну точку, а позже достал из ящика деревянный пенал и, открыв, с особой тщательностью осмотрел содержимое, ища совпадения… Индивидуальный заказ. Для Пашки. Взамен двух подарков, выкинутых в шторм… Но новодел, кроме формы в виде волчьего креста, ничем не напоминал амулет из сна. Меньше в два раза. Из белого золота. В глазницах черный агат. И руна знака воды. Засунув коробку с крестом обратно, он глянул на часы и удивился, что прошло каких-то полчаса, как, отстояв вахту за Толстого, уснувшего на тумбочке, прилег. Причем одетым. По восприятию кажется, что минимум сутки пронеслись… Заново вытянувшись на койке, Славка в оставшиеся полтора часа до подъема гонял в голове думанное-передуманное… Сомнения, развеянные в пыль… Смешно сейчас. Если бы они действительно по волшебству исчезли… Хотя, несясь в тот февральский вечер домой, уверовал, что так и есть. Даже ночью не колебался — рыжего устраивает новый этап в жизни. А под утро перекрыло. И, отодвинувшись подальше от прижавшейся к спине Кристины, сжав под подушкой кулаки, материл себя, Пашку и Эрика. Кадры их двоих бродили в голове безостановочно. Будоража. Доведя до бешенства. И ревность — сука безмозглая, оплетала ядовитой сетью. Захотелось рвануть обратно, вынести к ебеням с ноги дверь в квартиру Эрика и расхуярить там все и всех к едрене фене… Подорвавшись, он вылетел из спальни, не слыша бормочущую ему вслед Кристи. Споткнувшись в коридоре о Бера, врезался в противоположную стену, успев в последний момент выставить руки, и замер. Благодаря полученному сотрясению организма, мысли взболтались и перекрутились, сменили ход. И вместо поездки на Васильевский в целях покалечить тех двоих на пустынной улице, он так и прометался по дому раненым зверем. Опять вернулись сомнения, к которым добавились еще выводы от увиденного… Вспоминая себя того — бьющегося почти три месяца в истерике, Славка лишь качал головой. Ведь как бы ни вязало рот от баянистой фразы про время, оно действительно все расставило по своим местам… Сомнения? Вопросы? Конечно, они никуда не делись. Единственное, стали не настолько актуальны. Условия изменились. Кардинально. Да, по-прежнему спазмируют в болезненной судороге остатки его самого и он так же ловит короткие кадры с участием Пашки и складывает в копилку памяти, и ревность не отключается ни по заказу, ни силой воли. Только теперь Слава знает — Пашке на самом деле будет лучше без него. И если условно отставить на время ревность, то совсем не плохо, что рядом с ним Эрик, наоборот… Вслед за утренним построением, на котором присутствовало двадцать семнадцатых, героически доползших до Бурсы, и завтрака пригоревшей кашей — спасибо нашим поварам, что первого готовят нам, Славка доковылял до кубаря, рухнул на койку и сразу же отрубился… Во сне рыжий звал его. Друг от друга их отделяла полупрозрачная пелена, и попытки преодолеть ее или отодвинуть не удавались, а голос продолжал повторять его имя… Он открыл глаза. Пашка сидел на стуле перед койкой и серьезно смотрел на него.

***

Пабло старался. Очень. Верил искренне — если не будет ворошить воспоминания и эмоционировать, то сумеет не изговнять праздник Эрику в целом и им обоим в частности. После приезда Тренда, подергавшись пару дней, как на раскаленной сковороде, он постарался поймать балансировку, пусть слабую. Правда, не отпускало чувство, что в любой момент она пропадёт. В связи с чем, чтобы не усугублять, предпринимал попытки не думать о разговоре с Марком, а уж тем более о Сла. Сам не особо догоняя, каким образом подобное провернуть. В голове непрерывно вспыхивали даты и события. Делай, не делай вид, минул год, как он — Паха, сделал шаг. Послал, порвал, свалил. Живет с Эриком, что очень даже по кайфу, узнал много… хм… нового, в том числе о себе, что тоже круто. В принципе, вроде бы охуенные достижения. Сам же Пабло свои телодвижения с натягом бы обозначил этими словами… Скорее косопорит. Вытворяет. Ко всему его перемыкает… И отчетливей впечатление, что давно прет не туда. Это, если, к примеру, оказался в пустыне, где куда ни глянь, бескрайний горизонт, зато есть выстилающиеся дорогой островки оазиса. Вот, не запариваясь, и погнал по ним. Правильно, зафига тащиться по раскаленным пескам… Вроде зашибись — идёшь, отдыхаешь в тени, и дальше в путь, уверенный, что вот-вот дотяпаешь до пункта «А». Однако тот так и не вырисовывается. И тебя мысль посещает, что топать надо в другую сторону — через барханы. Понятно, риск, но то твоя дорога… Тридцать первого секс и алкоголь закинули подобные — смертельно опасные для их с Эриком отношений, мысли в дальний угол, припорошив муками совести, захлопнули бетонной дверью забытья, заперли на семь засовов вины и на верочку подперли лопатой, закопавшей бессмысленные мечтания… Отмечать встречу с Новым годом начали часов с девяти. Притащили из гостевой спальни белый ковер из овечьих шкур, с террасы кадку с кедром, украсив его блестящими квадратиками кондомов и мини-упаковками смазки, а освещение оставили лишь от электрического камина… И, создав антураж, не задерживаясь, приступили к празднованию, чередуя петтинг с сексом и виски с бренди… — Пабло, — на последнем бое курантов Эрик, притянув его к себе, жестко — до боли, впивается в рот. И тот отвечает. Сбитый, снесенный, разорванный пришедшим секунду назад сообщением… Будь… Будь?!. Ты, Сла, меня отпустил? Все? Без вариантов?.. Где связь? Какие, млять, могут быть варианты?.. Мы весь год вели себя, как «будь» по отношению друг к другу. Я столько раз вслух и бессчетное количество про себя посылал тебя в виртуальный, эротический вояж. Теперь-то что вдруг?.. Может, оттого, что весь год мечтал и безжалостно отгонял от себя мысли о других словах — из разряда: «Где ты, рыжий, шлындраешь?», или: «Заебал ждать тебя!», или из особенно любимого: «Даю тебе минуту, уебище! Иначе пожалеешь!»… Но их не было, нет и не будет! Пора бы дотумкать своей тупой башкой, что Сла не позовет. Никогда. Да мне самому это нахрен не упиралось! Иди ты, Славень, на хуй!.. Он с силой прижимает к себе Эрика и валит на меховой ковёр. Руки жадно гуляют по гладкой коже. Сжимают, гладят. Губы следуют за ними. Засасывают, ласкают… Потерявшись в запахах, стонах и в волнах кайфа, гуляющего по венам, Пабло с трудом отстраняется и, торопливо содрав две упаковки с игольчатой ветки, рвет зубами одну и следом вторую. И, раскатав по члену кондом, замирает, не сводя с Эрика глаз, отобравшего у него — почти всхлипывающего от нетерпения смазку и, прогнувшись, смазывающего себя. В отсветах камина кожа принца словно переливается, контрастируя с белым мехом… Нависнув над ним, Пашка несколько секунд не двигается, любуясь Эриком. От блестящих в темноте глаз, бесстыже раскинутых ног и руки, скользящей по члену, надрачивая, ведет. Слегка приподнявшись, Эрик ждёт, и Пашка, приставив член к входу, толкается вперед… Стенки расширяются, пропуская, обхватывают… Держа принца за бедра, он продвигается дальше и, войдя на всю длину, вновь застывает. И чуть погодя, медленно выходит, оставив в анусе лишь головку, от которой разлетаются по всему телу тысячи горяче-морозных точек, и вновь скользит вперед. Назад-вперед… Пульс колотит, словно в припадке… Искры, выстроившись в струну, тянут из каждой клетки кайф, разбухают, грозят ожидаемым взрывом… Вперед-назад… Эрик рычит, царапает, выгибается… быстро дрочит себе. Подлетает к краю. Ждёт Пабло… Оба застывают на миг… И слившийся в один крик и их самих уносит в верхние миры… Пашка валится на Эрика, придавливая… Через время отдышавшись, скатывается… Внутри по-прежнему гуляют остатки опустошающего пламени… Да иди ты на хуй, Слава!

***

Утром его разбудило некое понимание, но, открыв глаза, забыл, о чем именно. Мелькнув, то растворилось в закоулках одурманенного мозга… Я во сне что-то хотел. Сильно. Вспомнить бы… И как Пашка ни напрягал серое вещество, ничего не вышло… Да, факир был в зюзю и фокус обломался… Соскребя себя с кровати, скрючившись и припадая на обе ноги, он поплелся в душевую. Ночь безудержного траха, сдобренного перемешанным алкоголем, гуляла эхом боли по всем частям непроснувшегося организма и, стоя под душем, рыжий, забыв о пришедшем во сне откровении, бездумно пялился на мозаичную стену, мечтая об одном — скорей бы полегчало. — Первого можно спать до вечера… — встретил его спустя полчаса — по возвращении в спальню, сонный голос. — В Бурсу надо… — легко вылетела ложь — неожиданно для самого… Куда мне, в рот пароход, «надо»?! Ты, Паха, дебил неизлечимый?! — Ммм… — Эрик разговаривал, не открывая глаз и не шевелясь, продолжая спать. — Марк нас ждёт сегодня. — Я быстро. — Желание видеться с Трендом отсутствовало напрочь. И не удержавшись, вспыхнул: — Нафига мы к нему пойдем?! — В смысле? — Эрька зыркнул на Пабло одним глазом. — Ты же сам ему пообещал. — В неадеквате я много чего обещаю, — не сдавался рыжий. Ясно, что Марк продолжать мозговынос не станет — не любит повторяться. Только этого и не надо. До сих пор внутри перебаламучено. — Ты не говорил, что первого в Академию поедешь. — Принц наконец начал просыпаться. И задавать верные вопросы. — Да там с вахтой запара. На замену вызвали. На пару-тройку часов. — Вралось вдохновенно. Знать бы еще зачем? — Тачку не бери, на такси езжай. Буду ждать тебя у Марка, — сладко потянулся Эрик и, дернув Пабло на себя, присосался к губам. — Договорились, — через время оторвавшись от него, обреченно вздохнул Пашка. Отмазаться однозначно не выйдет. Эрька упрямый. Но, сев в машину, Пабло назвал таксисту место, куда надо завернуть до Академии. И в квартире родителей, замерев посреди своей комнаты, напрягал мозги, пытаясь припомнить, что ему здесь понадобилось. Разбудившее утром, сверкнувшее при выходе из парадной Эрика и тут же забывшееся, неясное осознание буквально толкнуло прийти сюда. Медленно перебегая глазами с одной вещи на другую, рыжий сам не знал, что ищет, пока взгляд не зацепился за этажерку. Подскочив, он вцепился в продолговатый футляр и радостный, точно выиграл миллиард бакинских, вылетел из дома. — Ты же в увалах? — едва переступив порог, Пашка удивленно вытаращился на угрюмого Толстого, стоящего на тумбочке. — Жизнь, Павел, это полное собрание пиздецов, — философски поведал тот, судя по задумчивой репе, о чём-то сокровенном, тем не менее попав в состояние рыжего прицельным. — Угу… откормленных, что спецом, — подошедший к ним с мрачной физиономией Большой поддержал мировоззренческие думы Толстого и совершенно необоснуйно добавил: — Скорее бы Гошан вернулся. — А ты чего в роте тусуешься? — недоуменно поинтересовался Пашка, рассматривая всклоченного баталера. — Живу я здесь! — враждебно сообщил Большой, примчавшийся в Бурсу около часа назад… Вслед за «охренительной» встречей Нового года они с Любой, промолчав полчаса, разошлись по койкам, и Матвей не сомкнул глаз из-за кипевшей внутри злости, покрутившись до утра. В результате чего не выспался и агрессировал. — Не свисти! Ты живешь по другому адресу! — уверенно заявил Пашка, сдерживаясь, чтобы не заржать. — У меня переучет! — рявкнул баталер. Он и Любане то же самое сказал. Потому как сегодня за завтраком, наблюдая за ее перемещениями по дому, внезапно понял, что еще минута и завалит ее прямо на кухонном столе. В связи с чем, не доверяя себе в плане удержу, предпочел свалить. — И он не ждёт, — поддержал его Вадька, присоединившись к стихийно собравшемуся съезду с туманными для выступающих полномочиями. — С какого перепугу ты-то приперся? И ущипните меня! Киря трезвый! — вытаращился рыжий на него. В предыдущие годы друг очухивался в лучшем случае к вечеру первого. — Дюху решил не бросать. Вместе же тренировались. А в попадосе он, — пояснил тот словно известный факт абсолютно не въезжающему, о чем речь, Пашке, пропустившему новость о переквалификации Толстого в живописцы. Безусловно, Вадя согрешил против истины. Причиной нахождения его в роте являлась пустая квартира. Добравшись из кафе до дома и просидев около часа в кухне, тишину которой нарушал гулкий звук капель, монотонно падающих из крана, он собрался и поехал в экипаж. — Вы прям серийные убийцы, которых тянет на место преступления, — хмыкнув, постановил рыжий, уверенный, что не пройдёт пары часов и семнадцатые, не разъехавшиеся по домам, устроят в роте грандиозный тусич. — Сам-то! — засмеялся камрад, на что Пашка согласно кивнул и направился к Славкиному кубарю… Так и есть… тянет… Дверь, по сохранившемуся еще с первых курсов обычаю, естественно, оказалась незапертой. Скользнув внутрь, он повернул замок, отрезав пространство комнаты от остального мира, и с десяток минут в тусклом свете хмурого дня рассматривал спящего Сла, лежащего по привычке вплотную придвинувшись к стенке, отчего половина койки была свободна. Пустующее место вынесло. Оно будто ждало, когда Пабло от души набесится и вернется… домой… Потеряв счёт времени, рыжий не двигался с места, пока грохот в коридоре не привел в чувство. Проморгав неожиданно откуда взявшуюся в глазах влагу, он на цыпочках подошел к кровати и, присев и задержав дыхание, жадно осматривал миллиметр за миллиметром любимые черты. И вдруг ни с того ни с сего сравнил себя с вором, крадущим у вселенной мгновения со Сла… Нет! Моё!.. Пальцы непроизвольно дотронулись до светлых волос и, ухватив прядь, осторожно прокатали волоски между подушечками. И он потерял связь с реальностью, отчего, совершенно не соображая, едва не прилег рядом. Ор Кири, донесшийся из-за двери, вернул обратно в действительность… Близко. Опасно близко… Отшатнувшись, Пашка перевел дыхание и, убедившись, что не разбудил, взяв стул, поставил на середину кубаря и присел. Так безопасней, да… Теряю волю при виде Сла. В непосредственной же близости вообще неведомо, что натворить могу… Слав, ну позови меня. Просто скажи — возвращайся, долбоеб. Одной фразы хватит. Блять, ну хотя бы намекни! Я пойму… Или сделай чего-нибудь действенное, чтоб отвернуло! В морду, к примеру, заряди. Без повода. Подойди и перевали со всей пролетарской ненавистью. И чем мне, дебилу, поможет зуботычина? Да ничем! Я же ненормальный… И обкончаюсь без пауз… Знаю, что говорю. Потому что мазо, если дело Славеня касается… Или, чтоб я догнал и перестало колошматить, подыщи нужную форму и пошли меня смачно, как умеешь исключительно ты… Да? Вот что я за неисправимый придурок?.. Начал с посыла, а в итоге думаю, что было бы охеренно на член Сла насадиться… Я б сдох… наверное… Без «наверное». Сдох бы прям на члене… Или мне тебя с Кристи опять надо увидеть в постели… Не спящих. Трахающихся… Ненавижу! Эту тварь! Тебя! Себя! Всех ненавижу… Устроив разборки с самим собой, Пашка пропустил момент пробуждения Сла и обнаружил, что тот рассматривает его, сонно улыбаясь. Золото и зелень, смешавшись, растянули миллисекунды в часы, пока очередной грохот и крики не сотрясли ротное помещение, прервав соединение… — С Новым годом, Сла, — срывающимся голосом поздравил он, не отрывая глаз от любимого, который, присев, с детства знакомым жестом потер ладонями лицо. — И тебя, Паш, — золотистые радужки обволакивают, гладят, зовут. Не отпускают. Кубрик давно потерявшаяся их территория. Пашка не заходил сюда год. Даже на вахтах, перекантовывался в кубаре камрадов. — Подарок тебе занёс, — поднявшись и шагнув вперед, Пабло протягивает тубус. Еще сегодня ночью не собирался дарить — нахрен тебя, Сла, со своим «будь». А утром мелькнувшая догадка привела прозрение — немедля отдать еще одну частичку себя… — Это?.. — пожирая глазами черный футляр, начинает Славка и, не договорив, стремительно подскакивает. Знает содержимое. Лучший для него подарок. Еще пару часов назад думал о рисунке. — Да, она… — кивает рыжий и внезапно пугается вида любимого, с жуткой улыбкой не отводящего от него почерневших глаз. — Спасибо, — сглотнув ком, Слава обхватывает своей ладонью тубус вместе с Пашкиными пальцами. Ток. Высокого напряжения. Пронзает обоих, гуляет по разломанным частям целого, спаявшегося на миг в одной точке. Спустя бесконечность Сла сам прерывает соединение. Отдергивает руку и кидает футляр на кровать. — Извини, Паш, я без подарка. Обманывать несложно. У него выходит зашибически. За годы научился. Глядя прямо в глаза, с честным лицом. И поди докажи, что ты пиздишь. Тем более сейчас. Кто, кроме ювелира, знает о содержимом деревянной коробки? Да и тот, делая по его корявым наброскам амулет, не имел представления, для кого старается… Не станет же Пашка внаглую шарить по полкам. У них теперь не те отношения, к тому же при переезде из кубаря он свои вещи забрал — до носка. Которые раньше где попало валялись и напостой терялись. А то, что в ящике стола есть вещь, рыжему принадлежащая, так то для него неведомая инфа. Нет подарка. Нет… Около часа они просидели друг напротив друга, не двигаясь, не разговаривая, не отвечая на сообщения, звук которых взорвал тишину кубаря. Пашка, осознавая, что беспонт яйца высиживать и пора бы идти, тянул и пытался еще и еще побыть рядом со Славкой. Подольше. Забить все клетки им. Впрок. На будущее. А тот, погруженный в свои мысли, находился далеко от него, Академии и в целом от действительности… Стук в дверь нарушил их уединение. — Слав, нам перетереть кое-что с тобой серьезно надо, — из-за двери послышался громкий голос Кири. — Кому это нам? — открыв, Романовский раздраженно уставился на камрада, впервые за год обратившегося к нему. Необъяснимые срывы Вади прошлой зимой давно перешли в полный игнор, причем взаимный. И хоть Славка до сих пор так и не был в курсе первопричины Кириных заебов, разбираться в них не тянуло. — Мужики интересуются, можно ли в роте отпраздновать? — угрюмо выдал тот. Желание вломить сошло на нет много месяцев назад. Что поделать, если Кристи выбрала Славентия, а о Вадькиной любви и слушать не хочет. Глохнет. Хорошо хоть, что иногда на встречи соглашается. — Парламентером заделался? — предположил Славка и моментально отключился от происходящего, почувствовав рыжего, подошедшего вплотную. И, торопясь остаться с ним наедине, нетерпеливо рявкнул Кире. — Разрешаю. Захлопнув дверь, он уперся взглядом в Пашку, борясь с желанием прижать его к себе и не отпускать, а для надежности — чтоб тот не убежал, провернуть ключ и в окно выбросить. Запереть их двоих навечно в кубаре и пусть мир катится к чертям… Но желание желанию рознь. И захватившее сейчас по самую макушку не сравнить с главным, на которое нельзя наплевать. Посему Славка ничего из перечисленного не предпринимает. — Пойду, — одними губами произносит рыжий. Ждал. Не дождался. Надо двигать отсюда побыстрей, пока не впал в заеб и не начал униженно просить: «Возьми меня, Сла, обратно»… Слава кивает и молча отходит в сторону. Схватившись за дверную ручку, точно за спасение, Пашка замирает, решаясь, и вскоре дергает на себя. Промчавшись по коридору мимо удивленных семнадцатых, почти на входе через силу отвечает на град сыплющихся вслед вопросов: — Опаздываю, пацаны. Холодный воздух не остужает. Рыжий несется по аллее, срывая дыхание, ощущая в каждом капилляре кипящую кровь. Или то злость бурлит. На себя. Из-за несовершенного… Бег заканчивается за КПП. Состояние, словно с размаху влетел в железобетонный блок… Кристи. Успев затормозить буквально в шаге, Пабло с ненавистью смотрит на нее. Разорвал бы суку. Голыми руками… Но Кристина не отстаёт и одаривает похожим взглядом. Всегда остерегалась друга Славы, осязая опасность, исходящую от него. Интуитивно, необъяснимо… Они оба молчат и не двигаются с места… Да, в настоящей реальности ничего не происходит — двое, застыв лицом к лицу, не отводят глаз, полных ненависти… А в другой — на дрожащем пологе астрала, в огромном снежном царстве два лиса готовятся к танцу смерти. Кружась, они в ярости прижимают уши, бьют хвостами по льду и, оскалив пасти с капающей слюной, сейчас вцепятся друг другу в глотки… — Кристи? — их не начавшийся невидимый бой прервал удивленный Киря. — С наступившим, Вадим, я к Славе, — улыбнувшись, переключилась она на него. — Пропуск поможешь выписать. — Конечно, — мотнул он головой, тут же забыв о нервяке из-за безуспешных попыток дозвониться до нее с двенадцати ночи. И, заметив краем глаза неподвижно стоящего Пашку, тронул его за рукав. — Ты чего, дружище? — Заебись все, — мертво ответил тот и побрел к трассе. Пашка ясно не помнил, как вызывал такси и куда ехал. Окончательно пришёл в себя в темноте на лавочке во дворе детства от трезвонящего айфона. — Ты где? — тембр напевного, взволнованного голоса Эрика начал неизменно ворошить вину и методично закапывать беспонтовые мечтания. — Да заскочил тут в одно место… Скоро буду, — успокоил его рыжий и, отключившись, побрел со двора, не оглядываясь… Все, Паш, хватит плакать. И надо с Эриком поговорить… — Слав, Кристи внизу на вахте, — второй раз за день вломившись в кубарь Романовского, глухо сообщил Вадька. Не собирался звать, но Кристина, продемонстрировав, что тот не берет трубку, так просяще смотрела, что, не выдержав и наступив себе на горло, хотя скорее на другую часть тела, подвывая про себя, потопал к врио старшины. — Что? — вскинул голову Романовский. После ухода рыжика, бухнувшись на койку, он просидел, не шевелясь, до прихода Вадьки, ругая себя… Ебанат! Какой же я ебанат!.. Очнувшись от вопроса одногруппника и невидяще вперившись на него, мысли Славки приняли нужный оборот… Правильно. Так и должно быть… — Я не расслышал… — К-р-и-с-т-и-н-а-ж-д-е-т-т-е-б-я-в-н-и-з-у, — заводясь, повторил Вадька. Млять, я ещё амуром у них не работал! — Хули она приперлась? — вырвалось удивление. Эта Кристина не просто заебала, а заебла! — Сходи и спроси! — психанул камрад. Романовский реально козёл! — Не указывай, что мне делать, — разозлился Славка. С хрена Вадя лезет куда не просят… И после паузы продолжил: — Я её не звал. — Ты, козлина! — подскочив к койке, выдохнул Киря, сжимая кулаки. Еще слово и он за себя не отвечает. — С хуя бы? — он непонимающе вылупился на злого сокурсника и, забыв предупредить, что в следующий раз тот за такие слова схлопочет по роже, пояснил: — Я к любой левой телке, которая без предупреждения в Бурсу припрется, бежать обязан? — Она не левая! — Кулак полетел в наглую морду, но был перехвачен по дороге. И Славка, поднявшись, навис над камрадом, внимательно рассматривая красного от бешенства Кирю. — Вы же вместе! Стрем свою девушку так чухать! — Ты чего херню городишь? В смысле «вместе»?! И какая такая девушка?! — растерялся он, выпустив кулак камрада из захвата. Что-то зрело в мозгах. Неясное. Пока не ухватываемое. И, будто маленькому, сам не особо догоняя зачем, начал объяснять Кире: — Мы не вместе! Сразу ей сказал — онли трах. И что? Ну поебывал её изредка… Месяца четыре. И не ее одну, к слову… — Как же я тебя ненавижу! — заорал Вадька, чудом сдерживая два взаимоисключающих желания: наброситься на Романовского и закрыть уши, чтобы не слышать его убийственных слов. Он все врёт. Врёт! Кристи говорила, что они встречаются и у них в планах свадьба. На пятом курсе. И сегодня решил, что они разругались. Другого объяснения, почему Романовский не отвечает на вызовы, нет. — Похуй, — спокойно констатировал Славка и, дождавшись отбытия из кубаря бешеного камрада, выбросил ненужный разговор из головы. Полез в айфон и долго там копался, ища нужный номер. Помнил четко, что записывал. И облегченно выдохнул, отыскав знакомое имя, и, не раздумывая, нажал вызов. — Привет, Паук…