Шторм. Спасите наши души

Город, который он одновременно любил и ненавидел, навсегда оставшийся в нем, с ним и по-прежнему притягивающий, встретил стылостью и привычной серостью… Для заполнивших перрон пассажиров и встречающих остался незаметен переход границы ужаса, совершенный высоким, седым парнем, застывшим посреди платформы. Об этом знали лишь двое. Шторм и Питер… С Нового года и до самого отъезда родные не иначе взяли обязательства не оставлять Диму наедине с самим собой, а очередность присутствия Миши и Ольчи с Вовкой, откровенно говоря, подозрительно напоминала дежурства, на которых те постоянно вытаскивали его «в люди», не обращая внимания на протесты. Казалось бы, зачем нагнетать? Все-таки нрав у Шторма крутой. Вместе с тем, в отличие от посторонних, близкие знали обратную сторону черт его характера. А одна из самых тяжелых — хроническое непереваривание уговоров, имела полное отражение. В случаях, когда просьбы не касались его убеждений и принятых решений, то по непринциальным вопросам он не упорствовал и соглашался на любой кипиш. Поэтому, стоило Ольче заканючить, Дима прекратил противиться и повсюду сопровождал родственников. Другое дело, как и прежде, остался молчаливым созерцателем проходящей мимо жизни, но улыбок и веселья от него никто и не требовал. Миша больше не заводил разговоров, подобных состоявшемуся в день приезда, но, сопровождая Шторма в аэропорт, при прощании, крепко обняв, тихо проговорил: — Дим, постарайся выбраться из ада. — Дорогу потерял, — просипел тот и, помолчав, все-таки пообещал: — Не знаю толком как, но постараюсь, Миш. Кладбище встретило тишиной и надгробиями, укутанными в связанные из снега пушистые платки. А звенящая прозрачность морозного воздуха будто отсекала девственную область погоста от остального мира. И пробираясь по заваленным дорожкам, Димка, захлебываясь, глотал хрустальный воздух, стараясь наполнить себя этой чистотой. Постояв долгое время над черным гранитным камнем, он начал расчищать от снега пространство, ограниченное оградой. С особой тщательностью. Как лесной зверь. Не замечая скрученных от холода пальцев и промокших насквозь джинсов на коленях. И попрощавшись с Глебом, уже на обратном пути, почувствовал, как околел. — Мы не знали, что и думать. Сказал скоро, а самого нет и нет. Телефон иногда включай, — едва он перешагнул порог дома Рошей, прижала его к себе Галина, ворча, но, тотчас отстранившись, охнула: — Змерз, как цуцик. Быстро в ванную. — Автобус долго ждал, — пожимая руку Олегу, прохрипел Шторм и подхватил на руки выбежавшего в прихожую маленького Димаську, от улыбки которого и блестящих, шоколадных глазенок в горле образовался колючий ком, а в пустыне торосов вдруг стих ветер. За дни, проведенные у Рошей, внутри поселилось некое спокойствие. Поначалу оно почти незаметно для него проникло самым краешком в пустыню торосов и день ото дня все настойчивее захватывало территорию, а окончательно пришло ощущением, когда, обернувшись на пороге дома, он махнул «До встречи» своей новой семье. И всю дорогу до Питера размышлял, что именно повлияло на его состояние — выходило, все вместе. Родители, Миша, Ольча с Вовкой, Галина и Олег, и много всего. А еще… носящаяся по дому маленькая копия Шоколадного, которая по логике должна была стать болезненным напоминанием, но звонкий смех и бьющая через край энергия маленького Димки, наоборот, добавили в копилку спокойствия сил. После сна, случившегося перед Новым годом, Глеб больше не приходил. И Дима признал, что все четыре раза он снился в пиковые для него моменты, единственное, что хотел сказать Шоколадный, так и осталось за полосой тумана. Ко всему, в память о новогодней ночи в нем поселилось неясное — некий отпечаток из мига реала, похожий на видение. И теперь каждую ночь, прежде чем провалиться в свой вечный бег по аллее, находясь на острой грани между сном и явью, перед глазами в полумгновенье, в полувздох мерещился трепещущий в кромешной тьме сине-зеленый огонек. — Шторм! — окрик, перекрывший гул прибывших и встречающих, вывел из задумчивости, заставив осмотреться. Сквозь толпу к нему прорвался улыбающийся Славка и, добравшись, обхватил за плечи. — Привет, бродяга! — И тебя тем же по тому же! — отзеркалил его движение Димка и они, замерев, улыбались друг другу, пока Славка не дернул за руку и потащил к выходу: — Потопали, пока не перегородили проезд, шифровальщик. — Просьба Димки не сообщать никому о своем приезде поначалу удивила его, но по телефону он не стал вдаваться в причины, а чуть позже и сам догадался. Всю поездку Шторм не отводил взгляда от пролетающих мимо пейзажей города, не реагируя на друга, который, задав пару вопросов в никуда, отстал, давая тому возможность осознать, что он в Питере. Да и впереди их ждали несколько часов разговоров, все успеют. Уже в доме, облапив радостно хрюкающего Бера, заставившего обоих смеяться от желания того облизать одновременно каждого, они в сопровождении ворчащего чау потопали на второй этаж. — Привычные тебе квадраты заняты Кристиной, поэтому устраивайся здесь, — распахнул дверь комнаты в конце коридора Славка, пропуская Шторма, который, услышав имя, задержался на пороге, недоуменно уставившись на него. Смутно припомнилось, что даже будучи освобожденной от оков отношений бывшая Казаха оставалась частым гостем на тусовках семнадцатых, но ее проживание в доме Романовских удивило. Но на невысказанный вопрос друг неопределенно махнул рукой. — Не спрашивай. Сегодня, наконец, после почти трехнедельного торчания в экипаже он вернулся домой. Но лелеемое в душе какое-то детское желание нырнуть в атмосферу home sweet home похерила вездесущая Кристина, умудрившись за короткое время достать своими попытками поговорить. И собираясь на вокзал к Шторму, Славка, не слушая ее бубнеж, отстраненно размышлял, насколько та технично перехватила у Вадьки пальму первенства по мозговыносу. Поведение Киреева с Нового года ни с того ни с сего вернулось к годовалой давности и камрада вновь начало рвать на ленточки от бескозырок. И хоть Славке по большому счету было глубоко до звезды на его заебы, тем не менее в целях поддержания титула — Доктор Зло он назначил Кирю до приезда Гора старшим по роте… Ибо нехуй! Пусть лучше вместо непонятных пиздостраданий понюхает кулак ответственности… Спустя время, устроившись в Славкиной комнате за низким столиком, они молчали, собираясь мыслями для разговора, и рассматривали друг друга, ища изменения. — Серьезно? — Дима указал на очертания рисунка на оголенной руке Сла, который никогда не скрывал, что не сторонник портаков. — Сам в трансе, — усмехнулся он, послезавтра его ждал мастер тату на следующий сеанс. Попав в логово Паука после четырехлетнего перерыва, Слава решил, что время там не движется — расположение предметов, расстановка мебели совпали с воспоминаниями до малейшей детали. Даже бандана на татуировщике осталась той же, как и футболка. И на миг представилось — до острой болезненности, что вот-вот в прихожую выскочит Пашка с всклоченными волосами и лыбой на деловой мордахе… — Узнал тебя, — оглядев посетителя, хмыкнул Паук, блеснув стеклами очков. — Был уверен, что заявишься раньше. — Почему? — удивленно вскинулся Славка. О тату он думал всего-то последние месяцы. — Все сеансы взгляда не отрывал от рисунка, словно он твоя собственность. — Кто? — впав в полнейший затуп, Сла не обратил внимания на двусмысленность своего вопроса. — Оба, — усмехнулся хозяин салона. — Побыстрее можно? — сменив опасное направление беседы, Романовский протянул тубус. — Да можно и за раз, если бы я выжигал по дереву, — развернув и внимательно рассматривая рисунок, медленно произнес Паук. — Не гони. Регенерация кожи у тебя, как у обычных людей… Да и узор вспомнить надо… А то пропущу что-нибудь и хрен знает, как это повлияет… — Веришь в мистику? — А ты, погляжу, нет. — Нет, — соврав — не моргнув глазом, твердо заявил Славка. Рассуждать на данную тему с посторонним он не планировал. Да и, ко всему, любую странность можно объяснить… Ведь можно же?.. — Я тут такого насмотрелся и наслушался… Ладно, готовься к долгим и частым свиданиям со мной. Глядишь, расставаться не захочешь. — Напоминает… — Шторм поднял взгляд с незаконченного рисунка на руке. — Пашкина?.. — Символы крутые, — буркнул Славка, разливая виски в стаканы. Что ещё сказать?.. И так чересчур очевидно. — Слав, — вздохнул Шторм и после паузы, за которую они, чокнувшись, выпили, тихо просипел: — Я все знаю… — Данная инфа находится в свободном доступе? — психанул тот и, произнеся вопрос вслух, понял, что сдал себя со всеми потрохами. Баклан, хули… — Ааа, ну да… Вы же общаетесь. — Случайно вышло, — рассказывать об оговорке Эрика Димка не собирался. — И я уж сложил хрен к носу. — Все так по-кэповски? — разливая по новой, поинтересовался Славка. Тревожило одно — сильно — какова вероятность, что количество случайностей превысит норму… И грянет пиздец. — Нет, — качнул головой Шторм, почувствовав какое-то беспокойство, наполнившее атмосферу комнаты, и недоговоренность, точно застрявшую на кончике языка друга. — Ты чего задергался? — Личные заморочки, — отрезал Славка, но спустя пару минут все-таки не выдержал: — Дим, хоть ты и хорошо знаешь нас троих, но находишься же черт-те где, а все равно вычислил! Тогда и для остальных это лишь вопрос времени! Рыжий ведь простой, блять, что тульский пряник! И на дебильный подъеб любого левого чела может на психе поведать, что хочешь! Хотя ему и молчать можно — все на роже транслируется! — Ты Пабло совсем за идиота держишь? Не спорю, он заводной перец, но ориентация не та тема, чтоб пиздеть о ней на всех перекрестках. — Это я идиот! — выдохнул Славка, едва не брякнув про случай в клубе Тренда, где Паха не просто поведал народу, а даж продемонстрировал. — Не, ты у нас перестраховщик. Но в чем-то прав. Что есть, то есть — где Паха, там всегда неспокойно, — прокаркал, смеясь, Шторм. — Очеловеченная горячая точка на карте мира. — Угу, источник вечного прилива адреналина… — Слав, глядя, как вас раскидало в разные стороны, отдаленно предполагаю размер случившегося между вами пиздеца, — став серьезным, Димка озвучил то, что являлось до сих пор непостижимым — какова должна была быть причина. — Не сказать, что тот был охуенен, но мозг взорвал. Да… Хотя, чего вспоминать. Все в прошлом… — Ты сейчас о каком прошлом толкуешь? — О нашем с Пахой детстве. Оно прошло. И, считаю, что рыжему будет лучше рядом с испанцем, чем со мной, — не дрогнувшим голосом пояснил Славка. От своих слов опять коротнуло болючим взрывом остатки системы, так же, как и чуть больше недели назад — когда впервые произнес их вслух… Славе казалось, что первый день года никогда не закончится, а по количеству событий тот не иначе решил посоперничать с периодом в пару недель. После нескольких вламываний к нему в кубрик пьяного Вадьки с ведомыми исключительно ему самому разборками из разряда «Романовский, ты удод, потому как ты — удод! Я щас тебе дыню расхуярю!», Слава от всего сердца навесил этому борцу — незнамо за что, пиздюлину и добавил три внеочередных. Сравняв тем самым дежурства в праздники между камрадом и его кислым другом Толстым, чтоб обоим было не скучно. И потопал на встречу с сестрой. Но нормального общения не вышло — он был задумчив, рассеян и занят упорной ловлей мысли, маячившей где-то на задворках сознания с момента отбытия Пахи из кубаря и отказывающейся предстать пред ним во всей своей неотвратимости, отчего отвечал Лане через раз, тем самым превратив их диалог в ее монолог. А когда они уже прощались, та самая мысль внезапно оформилась, и, ругая себя за беспросветную тупость, он, не мешкая, набрал нужный номер. — Что тебе? — лишенный мелодичности, напряженный, почти рычащий голос стал подтверждением, что Славка недопустимо долго размышлял и Пашка по обыкновению уже наломал пять поленниц дров. — Поговорить. — Внутри начала сжиматься пружина. — Не желаю… — Это важно. Десять минут… — проскрипел Слава, кроша зубную эмаль от предстоящего. — В кафе за углом твоего дома. Через полчаса. И отрубившись, понял, что не может разжать челюсти от скрутившихся внутри взаимоисключающих эмоций: злости и надежды, что испанец придет. Опоздав на четверть часа, Славка влетел в кафе уверенный, что Эрик не дождался, и с облегчением выдохнул, обнаружив того за столиком в дальнем углу. Но, устроившись на диванчике напротив и увидев его взлохмаченный и злой вид, едва не передумал. Все заготовленные фразы разлетелись и Сла долго молчал, раздумывая: начинать разговор или уже нет смысла. — Хотел попросить тебя… — решился он, наконец, и тут же прервал себя. Слова так и не появились, из-за чего задача сказать все и одновременно ничего еще больше усложнилась. — Несгибаемый Романовский в роли просителя? Что-то новенькое, — спустя долгую паузу медленно потянул Эрик. — Я здесь из-за Пашки, — продолжил Славка, сдерживая протестующий кровавый вой от того, что собрался произнести, но глядя в упор в карамельные глаза, сомнения ушли. — Не бросай его. — От твоего пафосного заявления у меня зубы свело, — зло усмехнулся тот. Идя на встречу, он ожидал от Романовского требований, оскорблений, даже мордобития, но подобного выступления не мог даже предположить. И от неясности побудительных мотивов того, учитывая случившееся в течение последнего часа в собственной квартире, бушующая внутри злость не стихала. — Ты ведь хорошо знаешь… — в последний момент Славка проглотил фразу «почти, как я». — Все его приколы, триста пятниц на неделе, необоснуи, хулион обещаний и забивалово на них, наив и детскую честность… — Не стоит мне перечислять известное. Я в курсе, из чего состоит Пабло, — откинувшись на спинку дивана, закурил Эрик и сквозь дым внимательно посмотрел на Славу. — Но отказываюсь принимать твою внезапную патетику. С чего такое беспокойство о нас? Или случилось фантастическое — ты наконец-то понял, что трус, который никогда ничего не сможет дать Пашке. И на этой волне прозрения решил оставить нас в покое. — Зато у тебя, Эрик, как посмотрю, все неизменно, по причине схода с дистанции конкурента, сразу пыл стухает… — Славка замолчал, столкнувшись со взглядом, полным ненависти… Ты, Романовский, дебил конченный! Попутал совсем? Это не ты Эрику нужен, а он тебе… И постаравшись не реагировать на агрессию собеседника, согласно кивнув, усмехнулся. — А вообще, ты прав. Я трус. В этом причина. В прозрении. — Повторяю — что тебе надо? — по слогам произнес Эрик, которого не отпускало впечатление, что Славка издевается. — Ничего. Рыжий побесится и угомонится. А я вам не мешал и мешать не стану. Обещаю. — Нехерась себе заявки, — вылупился на него Шторм, не веря в услышанное. — Куда делся известный мне Славка? Верни его обратно, лишенец! — А ты чего ждал? Пашка пошел своей дорогой. Я не остановил. Он выбрал Эрика… — Не трынди! Значит, были причины. Зная тебя, верится в такое с трудом. Даж твоя псевдогомофобия на деле оказалась ревностью. И сильной. — Голова, смотрю, у тебя не только для того, чтобы в нее есть, — хмуро усмехнулся Славка. Осторожно обходя по касательной тему, которую даже случайно нельзя было затронуть. — Да, поначалу, когда увидел их, чуть с катушек не слетел, а потом… Верно все, Дим. Так и должно быть. — Я по ходу совсем перестал вдуплять. Почему «должно быть»? — С самого начала разговора Шторма не отпускало чувство, что Славка намеренно опускает в разговоре что-то важное, не договаривает, избегая основного. Понятно, это были ощущения, но уж очень тревожные. — Знаешь, в жизни ничего не происходит просто так. Никогда. Даже если кажется, что события или нахождение рядом с нами каких-то людей случайны. Это заблуждение. Все имеет закономерность и взаимосвязь, пусть порой неясные, дикие и непринимаемые… На самом деле, все предопределено. Фатум рулит. Правда, в этой неизменности есть развилки, но и они имеют точное развитие событий до самого конца… И придя к очередному перекрестку, мы можем поменять изначальный путь, другое дело, что новый тоже предопределен. С той лишь разницей, что иной. Абсолютно. У судьбы много дорог, а вот какую именно неизбежность выбрать, тут уж зависит от тебя самого. — Ты сейчас сказал что-то совсем сложное для моих мозгов. И полностью противоречивое. — Подобные заявления из уст Славки поразили как формой подачи, так и смыслом. Для Димы друг всегда являлся человеком действия, который не рефлексирует, а идёт и делает, иногда предварительно громко и смачно выматерившись. И тут вдруг фатализм. — Да это я передежурил в экипаже — времени валом, а дел по минимуму, — усмехнулся тот. — Вот от нечего делать и читал разный сюр в интернете. — По твоей теории то, что случилось с Глебом, было неизбежно?.. — прохрипел Шторм, не поверив объяснениям Славки об изучении подобных тем от скуки. Ясно, что целенаправленно. — Не знаю, Дим, — качнул он головой и, немного подумав, продолжил: — Мы с Гором выясняли, какому идиоту пришло в голову поставить вазон именно в том месте. Ведь явное нарушение всех техник безопасности. Получается, на финише строительства, когда началось благоустройство территории, привезли вазоны и побросали их по месту не заморачиваясь — как попало, оставив точную расстановку на потом, но, видимо, позже этот пропустили, а засыпанный землёй, он уже стал неподъемным. — По-твоему, выходит, виноват садовник, — глядя на свои стиснутые кулаки, прорычал Димка. Все эти рассуждения о вазоне и его местоположении были для него бредом, режущим острыми лезвиями нутро, потому как он прекрасно знал виновника — Лазарев его фамилия. — Никто, Дим, не виноват, — отругав себя за душевную косолапость, резюмировал Славка. — Проехали, — отрезал Шторм и, поднявшись, подошел к окну, глядя на свой силуэт в зеркальной темноте окна. Неожиданно в ночи мигнул сине-зеленый огонек свечи, сбив Димкин настрой и заставив быстро развернуться и обежать взглядом комнату. Однако ни один из предметов даже отдаленно не имел сине-зеленый оттенок… Глюк. Видимо, я все-таки сошёл с ума. Тихо. Незаметно. Но основательно… — На чем мы остановились до твоей минуты философии? — Забыл, — пробухтел Славка и разлил по стаканам «Glenfiddich». — Не крути! Мы о причинах говорили твоего «отвалить в сторону» и дать дорогу… хм…молодым. И я пропустил — с чего ты решил, что Пабло лучше без тебя? Он тебе сам сказал? — Тут и говорить ничего не надо, все ясно. — Мне, например, не очень. Вариантов дофигища, что у тебя за хрень в башке застряла — не вытрясти. Имей в виду, если ты сейчас мне про гомофобию опять начнешь заливать, не поверю. А ты, случаем, не из-за невозможности интима между вами порвал с Пахой? Тогда это хуета полная. Ваши отношения переживут и такое. Или вопрос в родителях? Тут сложнее. Но сделать всем хорошо, а себе и, главное, ему плохо, совсем не вариант. — Все у меня, Дим, шиворот-навыворот — гомофоб я в отношении одного человека — себя лично, — хмуро совершил, мягко говоря, странное для Шторма открытие Славка и, плеснув себе скотча на два пальца, выпил в одного. — А для наших семей нетрадиционные отношения из области кошмара, да. И Пашка уже год ходит под ударом по уровню, равному залпу космической артиллерии. — Вот, получается, еще в чем дело… Но и всю жизнь в чулане сложно просидеть, а с Пахиным характером вообще нереально… Хотя родители рано или поздно о внуках заговорят. А сы́на им приводит здорового лба — Знакомьтесь, это муж мой Степа! И мы ведь в социуме живем, где к геям не совсем лояльно относятся. А тут родной ребенок сам выбирает неведомую большинству жизнь. Не каждый примет. — У тебя похоже было? — Слава впервые за годы дружбы задал вопрос о прошлом. — Нет, ничего подобного. Парней домой не приводил. Родители не в курсе и буду охранять их покой, как можно дольше. Не нужны им потрясения на старости лет. А брат с сестрой знают… Мой каминг-аут перед ними — самая жесткая жесть… — Совсем край? — недоверчиво осмотрел друга Слава, пытаясь представить, что мог Димка вытворить, но в голову ничего не шло. — Для таких, как я, в аду индивидуальный котел забронирован… — подвел черту под разговором о себе мрачный Шторм, а спустя долгую паузу вернулся к основной теме. — Слав, даже не обсуждается, что родителей надо беречь, но совсем не тема — жить согласно их мечтам, придуманным за тебя и о тебе. И чет не припомню обязалова всем сообщать о своем нетрадиционном вкусе. — У меня традиционный… — оборвал его Славка, а затем себя. — Нет, ты прав… Или все же… Сложно объяснить… Пашка. — Насколько помню, он вроде мальчик. Или рыжий умело маскировался все годы? — Ты не понял… Один Паха. Остальные мужики мне в параллель. И мыслей никогда не появлялось. — Натуралы не думают о соседе по кубарю, даж с перепою. А ты мало того, что по-трезвяне думаешь, не удивлюсь, что дрочишь на него, а ко всему ещё и гомофоб для себя. Охуеть, ты уникум! Запутал меня своим разбродом в голове. Разберись там. — Уже. Пашка с Эриком. И так все останется. Точка. — Ну тогда и базарить не о чем. Каждый сам для себя решает жить счастливо или правильно. Обе вещи достойный выбор. — А одновременно счастливо и правильно никак? — поинтересовался Славка, механически крутя стакан. — Не всегда совпадает, — внимательный взгляд Димки пробежался по задумчивому лицу друга, крутящемуся стакану, татуировке. Что он мог еще сказать? Научить, как надо жить? Так сам не знает… Или рассказать, как можно в один миг потерять? Но Сла в те жуткие часы был рядом и прошёл с ним страшные месяцы. И тем не менее, видя все, решил именно так. — А Пашка?.. Эрик хороший пацан. — Неплохой, да. Мы когда-то друзьями были, — вздохнул Славка. — А потом покатилось все в тартарары. — Это потому что вы, богатеи, с жиру беситесь! — хмыкнул Димка. Оба проговорили, что собирались, а недосказанное замерло в ожидании своего часа или же навсегда осталось за линией молчания, укрытое пологом, за который никто из них не собирался лезть. — А вы не беситесь? — улыбнулся Романовский, подхватив шутливый тон. — Как представитель народа, отвечу со знанием дела — еще как бесимся. Токмо не с жиру, а с дури. — Да уж, разница огромная, — засмеялся Славка и переключил разговор на ротные дела и семнадцатых, которые, как и водится, упороли за прошедшие праздники не по одному приколу каждый. — Я щас кеглей себя почувствовал, — спустя три часа хохотнул Шторм, подхватив свалившегося на него кулем, навискарившегося друга, до этого прыгающего вокруг в попытке усилить очередной рассказ о бурсаках наглядным представлением. Возлияние огненной воды для обоих не прошло даром — Димка чувствовал расслабон, а Славка был «в дрова». — Тогдаааа… ты должен быыыыл… в угол… улететь… — пьяно потянул он Шторму, дотащившему его до кровати и укрывшему пледом, и уже сквозь сон поведал: — А вообще… у меня давно метацентр ниже центра тяжести… — Спи, давай, оверкиль ходячий, — усмехнулся Димка, подхватив со столика поднос с остатками закуски, выключил свет и вышел из комнаты. На тускло освещенной кухне, когда он доставал минералку из холодильника, на него нахлынули воспоминания о случившемся здесь два с половиной года назад. От неожиданности Димка тряхнул головой, пытаясь отогнать картины перед глазами, и успокоившись, устало побрел в свою комнату, размышляя о крутых поворотах, меняющих нашу судьбу до неузнаваемости. А поднявшись на второй этаж, остановился, внимательно наблюдая за практически обнаженной Кристиной, шагнувшей к Славкиной комнате. — Не подскажете, когда прибывает рейс из Екатеринбурга? — громко прохрипел он, даже не первое попавшееся, а вообще неясно откуда примчавшееся, и, охренев от своего же вопроса, несколько секунд таращился на обернувшуюся к нему Кристи… Откуда?!. Походу, упорно впадаю в деменцию. — Я не справочное бюро, — раздосадованная помехой, со злостью выплюнула она. Сегодня днем Слава хоть и молчал, но зато, в отличие от прошлых раз, не грозился вышвырнуть ее восвояси, и пришлось так долго ждать, когда он в конце концов наговорится с этим старшиной-дуболомом, сейчас посмевшим прохрипеть что-то идиотское, задерживая, отчего хотелось его прибить. — Добропорядочным девочкам не стоит по ночам вламываться в комнаты пьяных мальчиков, — подойдя ближе и прислонившись плечом к стене, Дима медленно осмотрел Кристину от кончиков пальцев до макушки… Красивая. Чересчур. И чувствует себя здесь вольно. Свою роль она точняк сыграла в непонятках между Сла и Пабло. — Не твое дело! — окончательно психанула Кристина… Не хватало еще выслушивать нотации этого быдла! Нищеброд, а туда же! — Не моё, но и не твое тоже, — прохрипел Димка. Понимая, что не имеет права лезть, но с другой стороны, ему были очевидны, как ясный день, мотивы присутствия Кристины в этом доме. — Моё! Мы со Славой вместе, — уверенно заявила она и взялась за ручку двери. — Не слышал от него ничего о вас, — наблюдая за движением ее ладони, просипел Димка. — Думаешь, что нашла тепленькое местечко у камина, который топят пачками баксов и евриков? Но тут ты ошиблась, честно тебе говорю. Недооценила Романовских. Они могут дать временное пристанище, но это не означает войти в семью. Уверена, что через Славу получится? Нет. Хоть через голову перекувыркнись. — Заткнись, козёл! — единственное, что смогла выдавить Кристина, тяжело дыша. Ярость от сказанного Лазаревым и то, что он видит ее насквозь, закружилась перед глазами белыми кругами. — Козёл, — согласился Шторм. — Но правда обо мне ничего в твоей жизни не изменит. А вот твой пролет фанерой над усадьбой Романовских по-любому состоится. Поэтому лучше не трать время… — Шторм?.. — радостный вопль на лестнице заставил обоих прервать разговор и повернуться к бегущей с улыбкой до ушей Лане, не задумавшись, прыгнувшей на Димку, когда до них оставалось пару шагов. — Когда?.. Почему не сказал?.. — Сюрприз! Рад видеть тебя, Светлячок, — по-вороньи хохотнув, поймал и прижал к себе хрупкую фигурку, захлебывающуюся словами. От присутствия Ланы стало светлее, а неприятная вязкость, появившаяся при общении с Кристи, растворилась. — Соскучилась!.. — обняв его за шею, она поболтала ногами и покосилась на полуголую Кристину. — Ты бы набросила что-нибудь на себя, а то прохладно, наверное, в одном кружеве. — Пожалуй, — заторможенно проговорила та и шагнула к своей комнате, стараясь не заорать в бешенстве от слов Лазарева и что спалилась перед белобрысой мышью, на вопрос которой неделю назад возмущенно заявила: «Я не преследую твоего брата!». — А Сла спит? — для проформы полюбопытствовала Лана и, удостоверившись, переключилась на Диму. — Даю секунду, чтоб все мне рассказать. — Даж не знаю, с чего начать, — хмыкнул он и понес ее в сторону своей спальни, оставив за спиной Кристи, провожающую их ненавидящим взглядом. — Я вся внимание, — усевшись по-турецки на его кровати, объявила Лана. — Прибыл… кхм… уже вчера, а сегодня к вечеру уезжаю. Славку попросил не распространяться особо, потому как ехал к нему. Еще с тобой увидеться и… — рассматривая хорошенькое личико, с улыбкой начал рапортовать Дима, но с размаху споткнулся об «и» и замолчал, растерявшись и абсолютно не догоняя кого еще, помимо Романовских, собирался увидеть. Более того, попытка воссоздать в памяти предполагаемое имя привела прямехонько в тупик. По всему получалось, никого… Но не отпускало ощущение — знал и забыл. И еще в голове мелькнуло совсем крейзанутое — когда ехал, надеялся, что тот кто-то уже будет в Питере… Уже? Будет? А щас нет, что ли? Вот же бред. Кто-то, где-то. Пффф… гоню хуйню партиями, обращайтесь… Постаравшись не зацикливаться на неясностях, он сурово сдвинул брови и поинтересовался: — И где ты бродишь по ночам? — Не переводи тему! — не удовлетворившись его краткостью, приказала она. И Дима… начал рассказывать… О крохотном маяке, затерянном среди сопок и волн, о ветре далекого города, о новой роте, «русском» корейце Женьке и кимчи, о непривычном Лютом и еще много о ком и о чем. До этого он и вообразить не мог, что его прорвет красноречием. Возможно, все дело заключалось в самой Лане, внимательно слушая, сжимающей своими ладошками его руку. — Теперь твоя очередь, — закончив, спустя паузу предложил он, чувствуя неясное облегчение, будто случился откат. — Хочется уехать далеко, — неожиданно серьезно сообщила Лана, а далее без предисловий огорошила: — Дим, женись на мне. — То будет номер! — уставившись на нее, хохотнул от растерянности Шторм и следом озвучил в лоб первую главенствующую версию. — Светлячок, если ты беременная, тогда без вопросов — женюсь. Но предупреждаю, предварительно все кости переломаю тому смертнику… — Почему сразу беременная? Мы не можем пожениться просто так? — прервала она его и, поразмыслив, решила аргументировать. — Я тебе доверяю, как Славке и… Пашке еще. Мы все друг о друге знаем. Ты меня ревновать не будешь, подозревать черт-те в чем, а я тебя… — Не забивай меня обоснуями, — не сдержавшись, хмыкнул Шторм. — Я последние месяцы туплю по тяжёлой, поэтому не особо вкуриваю, как реагировать на твое детсадовское предложение. — Я серьёзно! Будь моим мужем! — не думая отступать, вскинулась она. — Слышал подобное. По телику… вроде, — хмыкнул он и согласно кивнул. — Ладно, давай по-серьезу. Ниче, что тебе девятнадцать? А я гей? — Оба факта мне известны! И в чем здесь противоречие? — поинтересовалась Лана, судя по решительному виду, вознамерившаяся во что бы то ни стало посетить Дворец бракосочетания, на что Дима лишь покачал головой. Отличительная черта семейства Романовских — упрямство, которое извести не поможет даже полное переливание крови, потому как оно одно из составляющих ДНК. К тому же и брат, и сестра — любители недоговаривать, из-за чего у собеседника порой резко ломается понималка. — Не знаю, что за нетерпеж на тебя напал. Но, если потребуется, я тебя без всяких «объявляю вас…» заберу и увезу ото всех. Подальше. — Как можно! Незамужняя девушка, с одиноким мужчиной! Что скажут люди? — искусственно ужаснулась она. — Мы положим на условности! — заверил Димка и, наблюдая за появившейся на личике Ланы улыбкой, попытался все же разобраться в причинах внезапной потребности жениться. — Чего тебе так приспичило замуж сходить? Колись. — Не веришь в мои искренние намерения? — припадок отчаяния прошел и Света вновь вернулась в норму. — Вот и зря! Я тебя искренне люблю! — Да, как друга. Не увиливай! — не собираясь довольствоваться невнятными доводами, шутливо нахмурился Димка. А впечатление, что здравый смысл собрал чемоданы и покинул дом Романовских, сделав на прощание ручкой, усилилось. — Вова мне уже весь мозг съел, — тоскливо поведала она продолжающему ничего не понимать Шторму. Казах дважды попросил прощения по телефону, а вернувшись в Питер три часа назад, сразу же позвонил, предложив увидеться. Безусловно, Света согласилась и, оставив подруг в торговом центре, понеслась на встречу в кофейню. Оказавшись единственными посетителями, они какое-то время просто улыбались друг другу. Лучше бы так и продолжали, потому как, начав говорить, опять разругались. И Лана, пожелав Вове найти честную и порядочную девушку, выскочила и, прыгнув в машину, рванула подальше от уютного кафе и озверевшего Казаха, а очнувшись спустя минут десять от трели телефона, выяснила, что следует в сторону дома. — Кто? — прервал ее грустные воспоминания Димка и, услышав знакомое бурсовское погоняло, растерянно моргнул. — У вас семейный подряд, что ли, какой-то? Сла с Кристи, ты с Казахом. — Сла не с Кристи, — поправила его Лана и, подумав, уточнила: — И я не с Вовой. Он псих. И его необоснованные претензии мне порядком надоели. Ну как так можно, Дим? Он сразу начинает обвинять, что бы я ни сделала. Познакомься, кстати, с самой главной врушей в Питере — Светой Романовской. — Стоп! Первое, не смей себя обзывать. Второе, я чет окончательно потерял соображалку. Кто обвиняет? Казах? А он умеет это делать? — Виртуозно, — уныло подтвердила Лана и вздохнула. — Может, я действительно как-то не так себя веду… — Нормально ты себя ведешь! А Казаху я башку отверну! За его наезды, — решительно пообещал Димка… Влад там совсем припух?!.. — Не вздумай! Иначе пожалею, что рассказала тебе. Сама разберусь. Шторм, я серьезно! Да и опасно брать тебя или Гора в помощники. Ведь покалечите же Вову, отмороженные… — А при чем тут Горыныч? — удивленно дернулся Шторм и завис… Карапет в Лану, что ли, вбацался? И нафига ей тогда Казах? Гошан так-то круче! По всем статьям… Другой уровень совсем!.. Что там у нас дальше космоса? Непознанное… Чет меня не туда понесло?.. И Дима зачем-то попытался представить улыбающихся карапета и Лану, сидящих на лавочке в обнимку, но у него получилась картинка с двумя угрюмыми людьми, отвернувшимися друг от друга… Меня реально несёт. Мож, от алко глюки? Или все же деменция… — Лан, а вы с Кравченко, ну это… Извини, что спрашиваю… — Нет, конечно, — странно взволнованный вид Шторма озадачил. — Гоша однажды оказался свидетелем нашего с Вовой очередного диалога и предложил переговорить с ним. — Ааа… Ну это карапет может. Он ещё тот знатный психолог. Люди рыдают на его сеансах, — хмыкнул Димка… И чего это щас было?.. — Да? А я слышала другое, — засмеялась Лана, хитро посмотрев на него. — Это все злые языки. Наговаривают почём зря на приличных тумбочкометателей! — неидентифицированное беспокойство, возникшее из ниоткуда, так же быстро исчезло. — Так ты назло Казаху собралась устраивать со мной семейную жизнь? Смешно. — Не знаю, что на меня нашло, — призналась она, но мысль — уехать, прочно заняла место в ее голове. — Казах, пацан рассудительный. Может, его загоны временное явление. От неуверенности, к примеру, — предположил Димка и, увидев недоумение на личике Ланы, пояснил: — Ты у нас красотка. Да и богатейка к тому же. Вот наш простой парень Вован и комплексует. Попривыкнет, что на его башку такое счастье свалилось, и успокоится. Хотя не, рано успокаиваться — он же ещё с Яниной незнаком. Я вон, как вспомню ее допрос, до сих пор конвульсии. Представь, стоит наш Казах — героического облику, и гордо так, не чуя беды, сообщает твоей маман, что переболел в детстве корью или у него, пардонте, апендикса нет. Вэй, страшное дело, Васья. — Издеваешься? — хлопнула его по плечу смеющаяся Лана. — Я тут переживаю, душу выворачиваю, а тебе все хиханьки. — Немного, — улыбнулся Димка, обнимая ее. — Выше нос, Светлячок. Не позволяй этому Отелло бурсовскому буянить. Объясни ему ласково, мол, так и так… у меня брат с другом из рейса вернулись и тебе сделают сикапуку. И не перепутай с сэппукой. А то эти самураи такие чувствительные. — Сейчас не откладывая и сообщу, — хмыкнула Лана, достав из заднего кармана джинсов телефон, поставленный на беззвучку еще в машине, несколько раз неверяще перечитала из вороха сообщений последнее, пришедшее десять секунд назад: «Думал, обиделась на меня, а ты торопилась к другому» и взвыла: — Придуууурок! После часа безуспешных попыток дозвониться и кучи отправленных сообщений Казах, перенервничав до трясучки рук от того, что обидел Лану, от ее гробового молчания и состояния зимней трассы, набрал номер другого человека. — Кристи, — услышав рассерженный голос и решив, что из-за него, тихо продолжил: — Извини, что поздно. Лана вернулась домой? — Вернулась, — психанула та. Мало того, что разговор с Лазаревым выбил ее из колеи. Казалось бы, что его слушать, но он был уверен в том, что говорил, а некоторые фразы, буквально эхом повторяли ее сомнения. Так все еще заботятся об этой белобрысой дуре, а о ней — Кристи, никто. — Она сильно расстроена? — Вова не мог перестать материть себя за дурость и ревность к фонарным столбам. — Не сказала бы. Хохотала, когда Шторм тащил ее в комнату. — Ты чего? Дима во Владике. — Поспорим? Сегодня приехал. Заперлись с Ланой в комнате уже минут двадцать как. — Извини, что побеспокоил. Отключившись, Казах несколько минут просидел, глядя на телефон. Все правильно… Шторм вернулся к ней… Но ведь она утверждала… Зачем тогда отвечает на мои звонки и соглашается встречаться? Чтобы потом весело ржать надо мной? Лживая насквозь…

***

Утром за завтраком все хмуро ковырялись в своих тарелках, изредка переговариваясь между собой. Кристина провела в мучительных раздумьях бессонную ночь, последствия которой ознаменовались головной болью, и сейчас ненавидяще зыркала на остальных. Света, тяжко вздыхая, читала сообщения Казаха, опять активизировавшегося среди ночи и до утра умудрившегося с ней — крепко спящей: три раза поругаться, по новой обвинить во всех грехах и сорок раз извиниться. Слава мучился от жуткого похмелья и, обхватив голову, думал о пивасе. Дима же гонял в голове по кругу мысль, пришедшую под утро и полностью захватившую его. — Ну, ты как? Оклемался немного? — заглянув на кухню после завтрака, поинтересовался Шторм у угрюмого друга, пьющего уже третью кружку кофе, и получил в ответ мычание: «Алко — зло». — Слав, я в Питер. Мне… там надо. Нет, не собирайся. Один поеду. — Надолго? — единственное, что спросил тот, несмотря на свое состояние сообразивший, зачем Димке в Питер. И на неопределенный жест, кивнул: — Борисыч тебя доставит, куда скажешь. Решишь дела — звони, подскочу… В Бурсе буду… Не факт, что Гор сегодня приедет. Вчера ждал — облом. Город, завоевавший Шторма в одно мгновенье: своей мощной энергетикой, хмурым небом, загадочной атмосферой, капризностью погоды, остался прежним и до сих пор продолжал оказывать на него магнетическое влияние. Бродя по узким переулкам, строгим гранитным набережным и просторным площадям, Дима отчетливо осознал, что зря боялся возвращаться, и вдруг испытал вину перед городом за свою ненависть, а Питер в ответ… обнял невидимыми руками, пробежался по нему солнечным лучиком, неведомо как пробившимся сквозь низко висящие свинцовые тучи, и… великодушно простил. Стало легче. Город помогал: шел рядом, стоял за спиной, поддерживая, и хмуро улыбался вместе с ним. Исходив за несколько часов большую часть мест, принадлежащих им с Шоколадным, Шторм поймал себя на мысленном священнодействии — каждая картинка, воскрешаемая памятью, заботливо укладывалась к следующей, переплетаясь, затем очередная, далее еще и еще, а к концу обхода в голове родилась солнечная книга о Глебе, состоящая из счастливых мгновений прошлого, до этого разорванных, разрозненных и погребенных под страшным вечером марта. На Английской набережной его отвлек от воспоминаний — о бегущем по ней Глебе с трепыхающимся на ветру стягом синем шарфе, намотанным сейчас на Димину шею, настойчивый звук клаксона, заставив оглянуться на притормозивший на другой стороне Мерседес, хозяин которого, не обращая на бибиканье выстроившихся за ним машин, высунулся из окна: — Шторм! Стой, где стоишь! Я сейчас. Проводив глазами рванувший автомобиль, Дима остался терпеливо дожидаться и, когда спустя несколько минут Мерс затормозил возле него, нырнув в салон, широко улыбнулся: — Гоняешь зачетно! Привет, Эрик. — Ты же не собирался? — отзеркалив улыбку, Эрик тронулся с места. Он был рад видеть Шторма, но из-за изменений, бросившихся в глаза, на мгновенье растерялся от нестыкующихся между собой образов — Дима, которого он помнил, и нынешний — незнакомый. Пашка никогда не упоминал о седине и глазах, черных от пепла. — К Славе приехал, — не собираясь скрывать, честно признался Димка. — Через несколько часов поезд. — Так и подумал. Мой тогдашний баг не мог тебя оставить в стороне. В кафе? — И получив положительный кивок, повернул к своему любимому, находящемуся на крыше и дающему ощущение полёта. — Ты сильно изменился, — не удержался Эрик, когда они расположившись за столиком, и, заказав по кружке кофе, рассматривали город. — Хорошо, что вернулся…  — Да всего-то на сутки, но зато какие насыщенные. Вышел пройтись, а тут ты. И после этого не говорите мне, что Питер огромный мегаполис, — разулыбался он, стараясь уйти от тем, касающихся его лично. — Не стану, — задумчиво глядя на крыши домов, заверил принц и вдруг спросил: — С Романовским… все в порядке? — Ну, если не считать, что его мучит тяжелое похмелье, то в остальном норм, — отшутился Димка, не собираясь озвучивать свои выводы. — Извини, что спросил, но мы с ним виделись после Нового года и он мне показался немного странным, — пояснил принц, заменив в последний момент фразу «не в себе» и добавив «немного», согрешив тем самым против истины. Бывший друг был сильно не в себе. Нет, в тот день и несколько последующих Эрик и не думал над непривычным поведением Славы, а позже понял, что не даёт ему покоя — глаза. Они изменились… в них было что-то жуткое… Для Эрика первое января стало днем разбитых надежд, что превращалось в традицию. Не дождавшись Пабло у Тренда и не дозвонившись, он скомканно попрощался и рванул домой, а пока ехал до Васильевского, с трудом сдерживался, чтобы не завыть в голос от дурных предчувствий, от которых в районе грудины что-то с треском рвалось… Квартира была погружена во мрак и, сделав шаг, он едва не полетел кубарем, споткнувшись о препятствие посреди холла. — Пабло?.. — глаза, постепенно привыкнув к темноте, различают сидящего на полу. — Что?.. — Я ушел от тебя, Эрик. Сегодня… ушел от тебя… — тихое бормотание проникает внутрь смертельной лавой, заполняя каждый миллиметр ядом. И бухнувшись рядом с рыжим, Эрик не в силах думать, шевелиться, чувствуя, как спазмируют отмирающие клетки. — К нему?.. — вырывается из области боли глупость… Зачем я спрашиваю? Все и так предельно ясно… — Я старался… Не могу, Эрь… — не слыша его, тёмный силуэт говорит обрывками. — Ты приехал, чтобы сообщить мне об этом? — Шепот в темноте слышится как-то по особенному громко. И ощутив движение рядом — кивок, со злостью добавляет: — Мог и по телефону сказать. Не пришлось бы расставаться с ним. — Я ушел не к нему, — помолчав, сипит тень. — Я ушел от тебя. — Куда? — Он не хочет спрашивать. Ненавидит себя за свою слабость. За запредельную злость. Ненавидит Пабло за слова… И ждёт ответа. — В никуда, — пожимает плечами рыжий. — Не отпущу… — вырывается из глубин, и он с силой притягивает к себе Пашку, наплевав на убийственные слова, растоптав гордость, признав, что слаб, забыв о злости, презирая себя за ненависть… Не отдам… — Я не могу исполнить то, что обещаю. Тебе, себе. Все летит к чертям. Это выносит. Убивает. Между нами все превращается в нарушаемые зароки, — тихо бормочет Пабло, уткнувшись ему в шею. — Разве я когда-нибудь требовал от тебя обещаний? Ты сам себе их даешь. — Прошел всего месяц, как Эрик бесился от нарушенных, но никогда не произносимых — молчаливых, обещаний, готов был разорвать Пашку за зацикленность на Романовском… Месяц. Небольшой совсем период. А момент, напомнивший, что лучше с Пашкой, чем без него, и того короче. Прижавшись друг к другу, точно ища защиту, они просидели, потеряв счёт времени, не тревожа тишину и темноту. Один, не умеющий жить без другого — лишнего среди них, а второй, знающий, как существовать без первого, но не желающий вспоминать это. Звонок айфона нарушил хрупкое мгновение. Он не хотел видеть Романовского и оставлять Пашку, но, несмотря на свое нежелание, тем не менее согласился на встречу, сам не зная зачем. Пошёл, практически уверенный, что вернувшись обратно, обнаружит пустую квартиру. Эрик не поговорил с Пабло, единственное, о чем попросил перед уходом: «Дождись меня», и закрыл дверь. В кафе он рассматривал темную улицу и считал утекающие минуты… Первая — рыжик достал с верхней полки дорожный рюкзак. Вторая — раскрыл его и сложил ноут, зарядки, любимую блютуз-колонку. Третья — выдвинул ящик и вытащил все свои футболки… Четвёртая… Да, вел счет мгновеньям, отдаляющих его от Пашки больше и больше. Нет, не бежал обратно, задыхаясь, а сидел, не шевелясь, и считал… Пятнадцатая — закрыл молнию, огляделся и направился из гардеробной в холл… В ту минуту Эрик погиб от токсичности, а за столик напротив него бухнулся Слава. Разговор оставил впечатление нереальности из-за слов когда-то адекватного друга, или все воспринималось так остро оттого, что Эрик разозлился до первобытного бешенства на идиотизм ситуации. Что сидит и слушает бред Романовского, с чего-то решившего сделать пошлый, широкий жест, на самом деле дикий и оскорбляющий их с Пабло, в то время, когда тот садится в такси, собираясь отбыть в «никуда»… Всю обратную дорогу Эрик бежал, задыхаясь. До разрыва лёгких и острой боли в боку. Каких-то пятьсот метров он преодолел за считанные минуты и, ворвавшись в квартиру, в тусклом свете софитов обнаружил Пабло, скрючившись, сидящим на диванчике в холле. У его ног стоял забитый дорожный рюкзак. — Я дождался тебя… Как обещал, — тихо говорит и поднимается, перехватывая лямку поклажи. — Знаешь, как я порой тебя ненавижу… — в два широких шага Эрик приближается к нему вплотную. — Да… — И себя тоже, — продолжает он и до боли сжимает своей ладонь Пашки, держащую лямку, а затем вырвав, с силой отшвыривает рюкзак, который сначала летит, потом скользил по полу и по итогу врезается с грохотом в столик в гостиной. — Не отпущу тебя… — Иногда мне кажется, я сдохну от всего… этого… — А Эрику не надо пояснять, о ком тот говорит. — Глупый, — выдыхает он в губы Пабло и, сам не веря, шепчет: — От любви не умирают. — А во имя ее. — Слегка отстранившись. — Не в наш век. Тех людей уже нет. Они вымерли… — Люди остались прежними. — Нет, мы разучились. Все хотят любви, но не умеют жертвовать ради нее. — И ты? — И я, — Эрик целует его. Странный разговор. Детский. Глупый. — Мы любим себя. Иногда больше, чем это необходимо для выживаемости. — Значит, выживем все. — Непременно. — Не заметил, — задумчиво проговорил Шторм, вспомнив момент, когда Слава философствовал о дорогах судьбы и его глаза словно поменяли цвет — почернели, а внутри замерцали зелёные искры. Но он сначала списал это на тусклый свет, а после мысли о Глебе выбили эту странность из головы. И далее ничего похожего не случилось. — Видимо, показалось, — принял объяснение Эрик и больше не затрагивал данный вопрос, переключившись на нейтральные темы. Спустя сорок минут Дима засобирался и на предложение принца — подбросить, не ожидая от себя, просипел «Бурса», но вместо того, чтобы отказаться от поездки, сел в машину, при этом сам себе не в силах объяснить, зачем едет туда, где умер. Но с каждым метром, съеденным колёсами внедорожника, что-то менялось, будто неведомая сила тянула в сторону Академии. — Удачи тебе, Шторм, — улыбнулся Эрик, припарковавшись на обочине возле Бурсовского леса. — Надеюсь, в следующий приезд наберешь меня. — И тебе всего. По-любому позвоню, — пообещал Дима, пожав ему руку, выпрыгнул из машины и, не оглядываясь, пошел в сторону лесополосы. Теперь он знал место, куда направляется, и что именно звало его, с самого вокзала, а, возможно, и раньше. Море. Оно терпеливо ждало, пока Шторм соберет по крупицам светлые мгновенья Глеба и отдаст дань Питеру, чтобы захватить его в свое полное распоряжение. Практически доехав до места, он понял это и, что путь его лежит не в Бурсу к аллее ужаса, а к причалу… Пробираясь между хвойных, перемешанных с серыми скелетами лиственных, по протоптанной в снегу тропинке, Дима остановился и поднял голову… Ветер, гуляя среди голых крон деревьев, дирижировал мерзлыми ветвями, перестук которых вторил ритму звуков, издаваемых чудовищем, бьющимся под толщей торосов, раня себя до крови. Словно обезумев, оно пыталось пробить лед и вырваться наружу… Тук-тук-тук…туктук-туктук-туктук…тук-тук-тук… S… O… S… Стуча кровавым пульсом, сине-зеленое нечто просило о помощи… Не замечая холода и осторожно наползающих сумерек зимнего дня, он слушал сигнал бедствия и, не отдавая себе отчет, прохрипел — Save… Our… Souls… Крик неведомой лесной птички вывел из транса, и Шторм выдохнул чудовищу, которое, изранив себя, затихло и негромко всхлипывало, нарушая безмолвие грязных торосов: — Не знаю, как спасти тебя. К причалу он добрался уже в сумерках и, замерев, долго рассматривал знакомый простор, размышляя о странном нечто, попавшем в ледяной капкан. Собачий лай, раздавшийся вдалеке, вызвал удивление. И Дима развернулся к полоске пляжа, по которому неслась к нему на всех парах Жужа, а за ней следовал, пытаясь сохранять королевское достоинство, Морган, но, постоянно сбиваясь, переходил на бег. И позади них, никуда не торопясь, брел Нельсон. Он вообще не понимал суеты, которую устраивали папа и мама, носясь по Бурсе туда-сюда… Я кот! И это люди должны за мной бегать. А я куда хочу, туда хожу. Да!.. Подумав, Нелька развернулся и, задрав хвост трубой, потрусил в другую сторону… У меня важное дело!.. Да, дело его имело чрезвычайную пушистость, звалось Аделаида, проживало в доме номер тридцать два недалеко от Бурсы и являлось пределом желаний всех окрестных котов… Эх, только ты, рыба моей мечты, рыба моей мечты!.. — Привет, красавица! Узнала, — подхватив и прижав к себе повизгивающую кудлатую, улыбнулся Дима и, шутливо поклонившись к подбежавшему котеичу, ухватил и его. — И вам здравствуйте, ваше величие. Пригревшись в кольце рук, животинки вместе с Димой долго смотрели на серый залив, становящийся с каждым движением наползающей на мир ночи все темнее и темнее. И Шторм тоже грелся о них, разглядывая сине-зеленые всполохи, выскакивающие из воды, кажется, стремящиеся к его чудовищу. Вибрирующий смарт отвлек от дум о срочной покупке смирительной рубашки, очень необходимой в свете последних разговоров с чудовищем, а по факту с самим собой. — Я недалеко. Давай, на трассе возле леса… Бурсовского… Десять минут, — уже переговорив со Славкой, он обнаружил, что пропустил пять вызовов от него и включил звук на смарте, а затем обратился к зажатым в одной руке животинкам. — Пора мне. Счастливо вам оставаться. Но вместо того, чтобы идти к месту встречи, задержался еще на некоторое время. Причал точно связал его невидимыми путами и не отпускал… или, скорее, он сам себя не отпускал. Не хотелось уходить… Тучи разошлись и свет выглянувшей луны засеребрился полосой по поверхности залива, добавив загадочности… С сожалением кинув последний взгляд на акваторию, Шторм сделал пару шагов в сторону леса, а его нечто опять забилось внутри, птицей попавшей в силки, требуя остаться на пирсе… Хоть я и солидарен с тобой, чудовище. Но Сапсан ждать не станет и со Славкой еще надо успеть переговорить. Поэтому в путь… На краю леса резкий порыв ветра, хлестнувший из леса холодной лентой, едва не свалил с ног, задержав, и, остановившись, Дима оглянулся. Тучи уползли, а воцарившаяся на небе луна изменила окружающее пространство, зачернила воды, оставив серебряную дорожку, и тускло осветила причал, на фоне которого выделялся темный силуэт… Сердце пропустило удар… следующий… Глаза захватили в плен фигуру вдалеке. А Шторм затаил дыхание и не шевелился, боясь спугнуть видение… Жужа, взвизгнув, отбежала от него на метр и, тявкнув, еще на метр, зовя обратно… И он сделал шаг к берегу… Во внезапно наступившей в мире тишине припев с проигрышем из Toxicity SOAD, установленный на входящих смартфона, прозвучал канонадой от серии взрывов. С трудом отведя взгляд от силуэта, казалось, обернувшегося в его сторону, на экран, Димка неверяще тряхнул головой — прошло не десять минут, а полчаса… Сбросив вызов, он пошел к лесу, сожалея, что времени не осталось. Но на самой кромке, прежде чем скрыться за деревьями, повернулся и махнул силуэту на прощанье…

Песнь норн

В темноте отчетливо и мелодично звучит плеск волн, напевающих о вечном, и светила, мерцающие бриллиантами в чернильном небосводе, вторят им, подхватывают в паузах песнь, создавая вместе с ними бесконечную историю. А хозяйка-ночь, укрыв мир пологом сновидений, с улыбкой присаживается рядом с двумя фигурами, устроившимися на песке, и сквозь музыку волн и звезд прислушивается к их шепоту. — Понятия не имею… Но это мы. — Ты меня когда-нибудь добьешь своей романтичностью, — улыбается его жизнь, невесомо соприкасаясь своими губами с его. Им обоим нравится именно так. Вжавшись друг в друга, они могут подолгу разговаривать. Губы в губы. Обо всем на свете… «Ты масло поменял? — Завтра. — Я «завтра» слышу пятый день. Стукнет движок, засуну тебе его сам знаешь куда. — Засунь».… «Нафига ты опять этот вонючий сыр купил? — Эх, ничего ты в эстетике еды не понимаешь. — Зато ты за нас двоих отрываешься по заплесневелой жрачке»… «Мастер на мостик не поднимался, даже когда к причалу парковались. — Вот он у вас кадр»… «Сказали, фильмецкий отличный. — Кто? — Все!». Да, на любую тему можно разговаривать. Главное, обнявшись и губы в губы. — Ага, я такой — романти-и-и-шный, — смеется он. Из них двоих как раз его жизнь романтичней. Но тщательно скрывает. За всякими: «Я пока в маразм не впал, завтра и отметим — слопаем чего-нибудь в кафешке»… «Место, как место. Почему мы одни? Чтоб ты своими шуточками народ не распугал»… «Порнуха зло — завтра отрублю интернет. Чего это я? Щас прям. Вот только покурю»… «Этот долбанный хум лой, как бухой летит. Зачем купил? В прикол. А я и ржу, не видишь, что ли?»… Его жизнь прикладывает ладонь к его щеке и еле заметно поглаживает. Любимый им жест, говорящий без лишних слов о многом. Обо всем. И он накрывает своей в ответ, чувствуя подушечками перекрученность кожи на руке своей жизни, и тоже осторожно поглаживает… Ночь улыбается им, заботливо оберегая покой двоих. Ведь слившись воедино, далекие светила — звездопадом, а теплые волны — звонкими брызгами, поют гимн жизни и вечности для них. Про них… Двоим под августовским небом.