Шторм. Спасите наши души

При выезде из поселка появившиеся в воздухе медленно кружащиеся белые мухи не насторожили, однако по мере приближения к областному центру их количество возросло в геометрической прогрессии, подтвердив мрачные прогнозы синоптиков, обещавших коллапс. Другое дело, предположения Гидрометцентра начали сбываться на день раньше, что дало крошечный шанс — это разминка и буран во всей красе разгуляется завтра. По дороге же в аэропорт тот самый шанс начал таять в белой пелене густых хлопьев и нулевой видимости, из-за чего автобус преодолел последние километры буквально по-пластунски, а в зале аэропорта, битком набитом пассажирами перед расписанием рейсов, сгинул без следа. Онлайн-табло, красноречиво перемигиваясь сверху донизу с «Delayed» на «Рейс задерживается», отметало любые положительные варианты развития событий, транслируя в массы с пылом, присущим бездушной автоматике: «Уважаемые, мы дружно запопали, так наберемся же олимпийского терпения! И да, будьте взаимовежливы!». Впрочем, ее миролюбивые, к сожалению, неслышимые и невидимые, виртуальные флюиды полностью игнорировались возбужденными массами. Народ хотел лететь, найти виновных в том, что не летит, и расправиться с синоптиками. Постояв перед расписанием и обматерив себя за поразительный долбоебизм, Гор отыскал свободное место в углу между колонной и батареей и, устроившись на полу, облокотившись спиной о витражную стену аэропорта, за которой злой ветер бешено крутил тонны снега, провел долгие часы в ожидании рейса, отстраненно наблюдая за группами пассажиров, бурлящих негодованием, и табло, продолжающим занудно щелкать дивной надписью на русском и английском… Баклан, повелся на дешманские билеты. Знал же, поездом было бы, да, медленнее, но по-любому надежней, зато теперь сиди, Гошан, и наслаждайся голодными позывами желудка и квадратной задницей. К тому же лишний день ничего не дал… В бесконечную новогоднюю ночь он отыскал-таки нору недобитого пушкиноведа. И вломившись на устроенный тем импровизированный «вечер поэзии», пару мгновений взирал на хозяина жилплощади, точнее его очки с треснутой линзой и перемотанными изолентой дужками, борясь с желанием вырубить того всерьез и надолго. По итогу отпихнул с дороги, чтоб не создавал помехи, и потащил дезориентированную от водки мать домой. А ее поклонник, вероятно, вконец потеряв страх, мало того, что следовал за ними до самой квартиры, но и пытался поговорить. — Днем приходи, — пробасил Гошка, захлопнув перед носом пушкиноведа дверь. Тот явился спустя несколько часов, судя по бритой физиономии и чистому пиджаку, потратив прошедшее время для придания себе более-менее приличного вида, и, представившись Родионом Харитоновичем, разразился пламенной речью о неисповедимых путях Господа нашего, в заключение которой попросил у Гоши руки его матери. — Водка в моем доме запрещена, — единственное, что смог сказать на монолог претендента Гор. Соглашаться, а уж тем паче благословлять «молодых» он не собирался. И на протяжении длинного, сдобренного витиеватыми литературными оборотами спича Родиона в голове стучало набатом: «Что же делать?». Мать давно выбрала дорогу. Любые же его потуги разбиваются о бетонную стену сорокоградусной… Засунуть ее в чемодан и увезти в Питер не выйдет, и оставить как есть — не дело… — Условие для тебя будет… В оставшиеся до отъезда дни Родион, соблюдая уговор, не пил, не вмешивался в лечение Гором матери, не снабжал ее водкой, вел себя тихо — практически пришибленно, и показательно развил активную деятельность по поиску работы, к чему Гоша относился с полным скепсисом. Не верил клятвенным заверениям хроников. Нахлебался до предела этим беспонтом… И понимал, боязнь расплаты за нарушение условия отсрочит совместный запой матери и «жениха». На день, два… Из дома уехал с тяжелым сердцем. Настроение отсутствовало от слова «абсолютно». Тем не менее он гнал от себя возникающие в голове мрачные перспективы, неизменно финиширующие в точке, где нервы разрывало в хлам. И в надежде успокоиться, пока его не бомбануло окончательно, даже предпринял трюк, раньше помогающий. Отключись на время и дыши глубоко. И пытался долгие часы ожидания рейса настроиться. Безуспешно. Расслабиться не получалось. Мысли о матери и тревожные картинки, как она, откупорив бутылку, набулькивает себе в стакан водки, не отпускали. Ко всему родной вихрь внутри натурально взбесился. И эта ярость усиливалась с каждой минутой. Он торопил, толкал, тащил, сводя на нет попытки обрести толику покоя. Вдобавок будто злился, что раньше случалось крайне редко и непродолжительно. Заполнив Гора по макушку, он, казалось, вот-вот выскочит из него и понесет, как торнадо, в сторону ведомую исключительно тому одному… Быстрее… Куда? Гошка не имел ни малейшего представления… К тому же звонкие хрустальные капли, разлетаясь в разные стороны от этого вьюна, крутящегося внутри, вдруг создали странный ритм… Кап-кап-кап… Какап-какап-какап… Кап-кап-кап… И прислушиваясь к их монотонности — знакомой, но не распознаваемой, ему хотелось вскочить и рвануть в неизвестность. На зов. Не в силах усидеть на месте, Гор полночи прослонялся по аэропорту, перебирая в голове способы, включая фантастические, как выбраться из снежной ловушки, гадая о периодичности ритма и копаясь в памяти, выискивая схожесть, но словно пелена не пускала. Постепенно вихрь стих, что позволило заново устроиться в уголке, и, измотанный, он ненадолго закемарил под ставший прежним убаюкивающий перезвон капели внутри. Питер встретил густыми сумерками, тяжело нависшими черно-серыми тучами и теплом, а ещё разлившимся в воздухе… ожиданием?.. И, добираясь до Бурсы, Гошка испытывал тревогу, захватившую каждую клетку, атом, нейтрон, протон, да нахера перечислять — проще сказать, всего целиком. Что крайне необходимо успеть… К кому? Зачем? Он не анализировал. Любое сомнение отметалось. Скорее!.. Подобное состояние нападало на него и раньше. Утверждать — пуля в пулю, Гор не взялся бы, но очень схоже. Правда, в прошлые разы для него осталось загадкой непонятное предчувствие и куда оно потом резко исчезло. Растворялось без остатка, будто не выкручивало до этого неизвестностью несколько часов… Возможно, теперь разберусь?.. До места он добрался в темноте и бегом рванул к заливу, ни на миг не задумавшись — почему именно туда. Ноги несли. Или вихрь внутри толкал. Вперед… Акваторию, кроме узкой полосы у берега, до сих пор не сковало льдом, и до горизонта она была покрыта шугой, бриллиантово переливающейся под светом луны, создав эффект искрящейся вуали. Похожего на его серебряное чудо. Порыв ветра, проникнув под куртку, куснул холодом. Остановившись на самом краю причала, рассматривая суровую красоту зимнего залива, Гор не замечал стылости, позабыв о проблемах и усталости, а внутри появилось отчетливое, болезненное понимание — вот-вот что-то должно случиться… Заигравшая в тишине мелодия сбила ожидание, заставив разочарованно обернуться к чернеющему вдалеке лесу. Отчего-то сердце пропустило удар. И вокруг стало тихо… SOAD? Не может… На фоне темнеющих деревьев выделялся силуэт, очерченный ночным светилом… Черное на черном… До рези в глазах Гор всматривался в застывшую фигуру, забыв, как дышать, моргать, думать… Гипноз прервала Жужка, внезапно выскочив из темноты. Тявкнув, она отбежала на полметра в сторону леса, зовя за собой, тут же отпрыгнула еще дальше и заскулила, торопя. Сбитый с толку Гор с десяток секунд непонимающе таращился на беспокойную кудлатую, а потом перевел взгляд обратно на силуэт. Сделал шаг. Другой. И, наблюдая за удаляющейся фигурой, его накрыло какое-то дикое отчаяние. Будто уходит его вихрь, тот, что всегда был с ним. Сейчас. Уходит! Но ноги приросли к причалу, и он в исступлении смотрел, как темнота пожирает силуэт… А человек или призрак, прежде чем раствориться между деревьями, вдруг повернулся и махнул ему рукой… В себя Гор пришел неизвестно через сколько — от истерично бухающего сердца и радостно взрывающегося внутри брызгами вихря. Никуда не исчезнувшему, а оставшемуся с ним и выводящему странную, едва различимую капель, звучащую пугающим бредом… Сле-пец. На-ко-нец… Кто?!. Сле-пец… Звонок телефона прервал сумбур в мыслях и эмоциях. — Люба?.. — прохрипел он пересохшим горлом, протерев холодный пот с лица. Соображалось с трудом. Осознание, что успел и одновременно не хватило мысли, мига, пазла сложить воедино давно беспокоящее, скрутившись в жгут, било током. — Гош, извини, знаю, ты в дороге. Матвей четвертый час недоступен. Ты не мог ли связаться с кем-нибудь в роте. Все ли в порядке. И чтоб он перезвонил мне… — Я вернулся… Сейчас. — Губы не слушались. Глаза слезились от упорного созерцания черноты леса. Сердце отказывалось сменить ритм.

***

Матвей был зол. От череды обломингов. Хмур. От их беспросвета. И растерян. От невозможности решить проблемы одним махом. Первая — Любаня… Вот, скажите мне, как в такой крохе помещается столько… упрямства? Это же ни в какие ворота́… И с деньгами по-прежнему подсос. С вакансиями вообще трешево неясное творится. Работодатели однозначно сговорились. Требования к режиму работы — атас. Понятно, закончатся праздники и появится больше объявлений. Не, устроиться грузчиком затруднений нет. За прошедшие недели он раз пять биндюжником подряжался. Нормальная, кстати, работа — бери больше, кидай дальше. Но началась учёба и теперь свободны лишь воскресенья и вечера… А Любе ни когда-нибудь в необозримом будущем, а каждый день необходимо питаться и разнообразно. В талмуде, подаренном Никитосом, даж меню для кормящих матерей имеется. Большой его прочел. Несколько раз… В попытке отвлечься от окруживших его засад Большой с Нового года провел четыре переучета. Не полегчало… А вчера неожиданно мысль прилетела — вернуться бы назад — к бесшабашности, и опять почувствовать себя тем Матвеем, для которого архиважными делами являлись: не срезаться на основах анализа, выбить для роты путевую стиральную машинку и многочасовое просиживание Сереги на лавочке. Нынешние проблемы намного серьезней, однако в данный момент разбираться в бардаке, творящемся в жизни, не тянуло. Устал. Зверски. И организм, а особенно мозг, требовали паузу. Пусть небольшую. Поэтому стараясь ни о чем не думать, Матюха тупо пялился на виднеющийся вдалеке кусок залива. Но что-то — словно назойливая муха, вносило дисбаланс, мешая заниматься мрачным созерцанием горизонта с полной отдачей своей широкой казацкой души. Вынырнув из бездумья, он уставился на Кита, сидящего рядом на лавочке и громко вздыхающего. — Шел бы ты стонать в другое место, — порекомендовал угрюмый Большой задумчивому Никите, не утопавшему с остальными на лекцию, а задержавшемуся, как и он, в курилке. — Без тебя хреново. — Чего? — снова вздохнул Никита, его настрой после каникул натуральным образом не располагал заново приобщиться к источнику знаний. И, не дождавшись ответа, выдохнув струйку дыма, сообщил неведомо кому: — Тоска, в зубах доска… — И дверь на крючке… — эхом пробаянил Матвей и тоже вздохнул, а затем внимательней осмотрел грустного кинолюбителя. — У тебя траблы? — Да так… — неопределенно махнул тот, сам не зная толком, что говорить… Леха завтра уезжает. А Никита вторую неделю беспрестанно рисует перед ним заманчивые перспективы по переезду в Питер на постоянное местожительство, получая в ответ неизменно лаконичное «Нет». Ну как так-то? Не раздумывая даже… Первого, добравшись, наконец, с Катей до родного городка, он застал семейное празднование в самом разгаре. И от хлопотания бабули, радостного лопотания Региши и улыбки Леши, такой родной — лютовско-живодерной, стало так уютно и захотелось ухватить всех троих и прижать к себе. Что Никита, не откладывая, воплотил. Естественно, с двумя родными — ба и Реги, а третьего не стал обнимать. Алекс сильный. Вырвется. Однозначно. Поэтому ему Кит пожал руку, лыбясь в ответ. И ничего мягкого нет в оскале майора, а впечатление — тот гладит им по сердцу… От подобных девчачьих сравнений Никита на мгновенье завис… Надо же, «гладит»… Зафига я к своим же формулировкам цепляюсь? Здоровски ведь, что он рядом. И пусть хищно скалится в свое удовольствие, сколько пожелает… День пролетел в посиделках и гуляниях, а на ночь они устроились на полу в гостиной, соорудив из ватных одеял, найденных в недрах огромного старинного шифоньера, два лежака. Один для Никиты с Катей посреди комнаты, другой отдельно Лютому вплотную к дивану, превратившемуся в царское ложе для Регинки. Хотя «отдельно», пожалуй, громко сказано — всего-то в десяти сантиметрах. Бабуля возмущалась, ворчала, заманивала в свою комнату, но никто не проникся перспективой улечься на раскладушке. Отчего-то все единодушно решили вести половую жизнь, включая Реги. Вроде как уснув, она спустя минут пятнадцать слезла с дивана к папе, а следом, перекувыркнувшись, оказалась между ним и Никитой, наотрез отказываясь возвращаться обратно. И, чтобы егоза на полу не лежала, пришлось сдвинуть вместе импровизированные лежаки, и с особой тщательностью расправить простыню и переложить ее подушку. Устроившись, их маленькая принцесса ухватила правой ладошкой руку папы, левой — Никиты, и довольная засопела. А Кит не мог уснуть, вспоминая прошлое. Лет пятнадцать назад они с братом так же укладывались на пол рядом с елкой и ждали Деда Мороза с подарками, болтая и смеясь, пока не засыпали. И внезапно картинка из счастливого детства наложилась ощущением на настоящее. Такая же тишина, за окном тихо падает снег. Правда, нет Егора. Однако рядом Катя, прижавшаяся к спине, и Регинка, сжимающая ладошкой его пальцы. И Леша… Никите опять приснилась палуба, полная дыма, лязг сабель и оскаленные морды врагов… Открыв глаза, он уставился на Алекса, во сне обнявшего Регинку. Захотелось приподнять и нырнуть под его руку… — Я в самовол до послезавтра, — поднялся Кит и, закинув рюкзак на плечо, потопал в сторону КП… Нафига я приперся на занятия? Да еще в первый день. Славка ко второй паре заявился, Пашки вообще нет, Гор застрял у себя из-за непогоды. Полгруппы «в бегах», зато я тусуюсь в Бурсе вместо того, чтобы лишний час с Лехой побыть. Ведь на долгие месяцы останутся короткие разговоры, изредка скайп, да выискивать в Реги знакомые черты. Проследив за уходящим Китом, Большой, переняв эстафету, тяжело вздохнул. Домой не хотелось, а сидеть было холодно. Скорее бы Гошатыч вырвался из катаклизма. Раздавшаяся трель отвлекла от невеселых дум, и, удивленно перечитав имя абонента, он нажал зеленую кнопку. — Привет, Матвей, — защебетал в трубке радостный голосок. — Я вчера вернулась. Звоню тебе, на сообщения все равно не отвечаешь. — С приездом, — автоматически ответил Большой, безуспешно пытаясь вспомнить, куда Вика уезжала. Казалось, то было не месяц назад, а в другой жизни и не с ним. К тому же не настолько они плотно общались для постоянного поддержания связи. Встречались изредка в ограниченном ее спальней пространстве и ничего более. А на шквал звонков и сообщений, обрушившихся перед Новым годом от нее и других знакомых дев, он действительно не реагировал, ограничившись рассылкой «С Новым годом» по списку в телефоне сверху донизу. Не до переписки. — Соскучилась. Увидимся? — Викино предложение начало переформатирование его хмурых размышлений. Возможно, мне именно это и нужно. Расслабиться. В компании Вики. Легкой, не загружающей, напоминающей бабочку. — Давай… — медленно потянул он. — Жду тебя. — Через час буду, — заверил он ее и направился к воротам. Да, надо отключиться. А то взорвусь к ебеням… Когда вышел из метро, Вика перезвонила и, уверив, что в десяти минутах от ее дома, Большой ускорил шаг. И тут же получил по морде билбордом с изображением малыша, лопающего «Агушу». Прилетело основательно. Забыв обо всем, он буравил плакат со смеющимся пацаненком, а видел перед собой Тимку… Отбив Вике сообщение, Матвей отключил телефон и потопал в противоположную от ее дома сторону. До вечера он бродил по городу, сидел в скверах, куда-то ехал, выходил на незнакомых остановках и шел, сам не зная куда. Подмерзая, несмотря на тёплый день, Большой заскакивал в недорогие кафешки, выпивал кружку горячего чая. Почувствовав через часа четыре зверский голод, заказал еще и блины. Проглотив их почти не жуя, постановил — у его Любани в стотыщ раз вкусней, и двинул дальше… Матвей много о чем передумал, только все какими-то отрывками, кусками и ничего дельного. Месяц, отведенный Любой, подходил к концу. Уже почти нет сомнений — она уедет, а он рванет за ней. И это Гору легко рассказывать, как притащит ее обратно, но себя-то не обманешь. Куда возвращать? В нищету? И молчание? А с другой стороны — от нас самих зависит… За день он так и не пришёл к знаменателю. Одно знал — домой заявляться в таком состоянии ему не стоит, лучше в экипаже перекантоваться. И врубив телефон, Большой, не обращая внимания на забилимкавшие сообщения, набрал Любу. — Привет. Я в экипаже заночую. Гор приехал. С делами завал. Сидим щас с ним кубатурим, как разрулить. Он, кстати, тебе привет передаёт. — Да, — тихо сказала Люба. Из трубки до него донеслись треск и возня, а затем она вдруг забасила голосом Гошки. — Большой… — Гошатыч? С приездом! Отмажь меня. Я Любане сказал, что мы с тобой сейчас вместе в экипаже. Подтвердииии… — и тут у него в мозгу взорвалась бомба, Матвей потерял координацию от силы взрывной волны и упал. Или поскользнулся. — Пиздец, ты палевщик, — трубка продолжала тихо говорить голосом друга, а Большой, соскребя себя с асфальта, медленно поднявшись, убито молчал. Слышно было, что Гошка куда-то идёт, параллельно шепча в трубку: — Чай, значит, со мной в экипаже хлюпаешь? Так лажануть мог лишь ты! Я тебе сообщений отправил куеву хучу. Тут с Тимкой… — Что? — Матвей снова упал. И лежал продолжительное время, не обращая внимания на удивленных прохожих. — Щас норм. Темпер поднялся. 39. Люба тебе звонит, а ты не доступен. Она меня набрала. Я пока добрался. Скорая была, уехала. В больницу Люба отказалась. Решила до утра понаблюдать. Температура снизилась. У Тимохи нос немного заложен и покашливает. — Я скоро, — Матвей, подскочив, похромал в сторону метро. — Это ещё не всё… Сталина здесь, — тихо добавил друг, а Большой упал в третий раз. Вот же скользота!.. До дома он добирался бегом, но время, как назло, будто растянулось до бесконечности. Дверь открыл Гошка и, осмотрев взъерошенного баталера, посторонился. — Шуруй к Любе, а с ее тетушкой у нас серьёзный разговор. — Здравствуйте, Сталина Евгеньевна, — проходя мимо гостиной, он задержался в дверях напротив женщины-горы, сидящей кресле, подперев кулаком голову, и грозно взирающей на него… Вот, папаху ей на голову или чуб, истинно старый казак на привале. Главное, шашку в руки не давать… — И вам здравствуйте, Матвей Иванович, — загрохотало из комнаты, обрывая бредовые сравнения Матвея, кивнув, рванувшего в спальню. — Ехала, надеялась, сладилось у них. Думала, порадуюсь за детей. А тут… Ничего, погляжу, добрего меж ними, — поведала она Гору, созерцая пустой проем. — Все недели сердце болело. Утром закололо сильно, я собралась и сюда. Не зря. Увезу Любу и Тимку. — Времени мало прошло. Побольше надо, — осторожно сообщил Гошка, ища способ успокоить Сталину и вырулить ситуацию безболезненно для каждого из них. — Дело не во времени, Георгий. Боюсь, и год ничего не даст. Племянница в тень здесь превратилась. Дите заболело. Папаша где-то шлендрает. И не дозвониться до него. — Матюха часто задерживается в Бурсе. И будет. Тем более сегодня первый день занятий. Я опоздал из-за снегопада, — стараясь защитить друга, начал он. Ища способы вызволить Большого из упоротого эпик фейла. При всем том эмоции самого Гошки по-прежнему пребывали в раздрае из-за случившегося на берегу… Бывает же, что чел съезжает крышей и не рубит фишку? Особенно если имелись предпосылки. Чувствовать, например, морскую волну внутри. Это в психиатрии разве норм? Норм!.. Разозлившись на себя за мысли, Гор попытался переключиться и перескочил сразу на мелодию любимой группы Лазарева, далее на его Нокию, которую тот регулярно терял, а он по дикой случайности напостой находил… Ротозей. До сих пор небось сотовые проебывает… И взяв за основу Лазаревский прикол, добавил, вроде и не о Матюхе: — Он свой телефон часто забывал где попало и тот благополучно садился. В роте квест даже был «Найди мобилу»… — Люб, как Тимоха? — Матвей буквально протек в комнату. И, преодолев пару метров до детской кроватки, замер, разглядывая в тусклом свете ночника мирно спящего сына. — Темпер? Что врачи сказали? — Неясно еще. Врач послушал, осмотрел. Симптомы воспаления или вируса не проявились пока. Температура 37 и 4. Завтра покажет. Повысится — в больницу поедем. Нет, тогда участкового из поликлиники вызову, — устало отрапортовала Люба и, приподняв голову со спинки кровати, осторожно промокнула тканевой салфеткой бисеринки пота на лице сына. — Может, сразу надо было в больницу? — Сталина уверена, зуб лезет. И температура, и слюни, и капризничает. Не стали его мучить, в рот залезать. Завтра проверит. — А не рано для зуба? Тимохе три с половиной месяца, — удивился Матвей и вспомнил, что малой действительно дня три слюной захлебывался, кулачки кусал и плакал много. Помолчав, Большой перевел взгляд на Любу. — Я смарт отключил. И забыл врубить. — Матвей, я все понимаю. Все, — встав, она отошла к окну, начала на гране слышимости и по мере монолога повернулась к Большому. — Мы для тебя обуза. А сегодня ты соврал. Не исключено, и раньше врал. И будешь. Наша жизнь превратится в ложь. Не хочу так жить. И не стану. — Я, Люба, оправдываться не собираюсь! — шепотом прорычал Большой, подходя к ней вплотную. И, рассматривая вытянувшуюся стрункой девушку, внезапно споткнулся о грозный взгляд, напоминающий Сталинын и заставивший поежиться… Бля, точняк — яблонька от грушеньки недалеко падает. Любане шашку в руки тож не давать. — Гулял по городу! Один! Думал! — Тимоша выздоровеет и мы уедем. Не получится у нас с тобой семьи. Одна мука для всех нас! — сталью в голосе племяшка не уступала своей тетушке. Матвей растерянно воззрился на Любу, точно видел впервые, а затем притянул к себе и в желании навсегда задержать обхватил ручищами. Чтоб не вырвалась. — Никуда ты не поедешь. Не отпущу, — уткнувшись носом в ее макушку, уверил Большой и сильнее сжал кольцо рук, когда его упрямая девчонка попыталась дернуться. — И все получится у нас, Люб. Поверь. Просто поверь. Так они и стояли. Большой вдыхал аромат светлых волос, крепче и крепче прижимая к себе Любу, переставшую сопротивляться, практически впаяв в грудь. На самом деле оба хотели верить. В них. В их Тимку. В общее будущее. Ведь вера часто сильнее любых сомнений. Она просто есть. Сидит в душе каждого. Не давая очерстветь. И двое по сути еще детей, уже имеющих ребенка, невзирая на обиды, злость и непонимание, тем не менее надеялись. Может, и нелогично, наивно, глупо. Но верили в лучшее. Надежды обоих сплелись вокруг них в один узор, став одной на двоих. Матвей почувствовал руки Любы, обнявшие его в ответ, и от этого простого жеста внутри него все перевернулось и стало так хорошо. И оказалось, именно его он и ждал. Когда Люба обнимет, отгоняя фантомы, с которыми тот сражается. Обнявшись, они замерли надолго, чувствуя неведомое. Рожденное между ними в эти мгновения. — Расписаться надо. И побыстрее. Люб, само гуляние пока откладывается — у меня с бабками щас голяк, — спустя минут двадцать, в течение которых тишину комнаты нарушали лишь сопение Тимохи и звук поцелуев, сообщил Большой, с трудом оторвавшись от мягких губ Любы, и добавил: — Ты у меня достойна шикарной свадьбы и богатея. А тебе достался бурсак-нищеброд. Но обещаю, пир на весь мир у тебя будет. Немного попозже. Я заработаю. — Матвей, ты такой… глупыш. О чем ты говоришь? Какие богатеи? — Люба, запрокинув голову, в недоумении уставилась на Большого, а потом засмеялась и, вывернувшись из кольца его рук, подскочила к тумбочке около кровати. А вернувшись обратно к нему, протянула ладонь, где на безымянном пальце светилось светло-голубое сердце. — И не нужна мне свадьба. — Я сказал будет, значит, будет! После практики, — улыбаясь, постановил Матвей, а сердце совершало радостные кульбиты. И пока Люба не передумала, предложил: — Пойдем, Сталине и Гошану скажем. Друга и тетушку в гостиной они не застали, те переместились на кухню и дружно лепили вареники. Услышав новость о свадьбе, оба поначалу удивленно уставились на потенциальных молодоженов, следом Гор разулыбался, а Сталина, сурово осмотрев их, покачала головой. Через два дня у Тимки вылез первый зуб, а свадьба его родителей была назначена на начало февраля… И заказан зал на сто человек для проведения мероприятия.

***

В аэропорту, уже прощаясь с Никитой, он замер от дикой мысли, мелькнувшей тенью. Взгляд Кита напомнил… Взгляд Геры. Мавра. Оставаясь с Лешей наедине, тот порой смотрел похоже. Пристально, не мигая, растерянно и одновременно жадно. И это навсегда осталось бы для Алекса своеобразной манерой в разговоре. Разные привычки у людей. И странные в том числе. Пока однажды спустя пару лет знакомства, убивая часы в карантине, они не сбежали в одну из закрытых бухточек, где, накупавшись и нанырявшись, напились. Теплое море ласково плескалось, а звезды загадочно перемигивались, окутав умиротворением и отодвинув проблемы в сторону. Признание Герки явилось громом, обрушившимся на голову ничего не подозревающего Леши. Гомофобией он не страдал, но и не ожидал ничего подобного. Безусловно, знал о такого рода отношениях, но никогда не думал о них. В голову даже не приходило. Однако пьяный шепот друга и его дотрагивания ввели его тогда в настоящий транс. Растерявшись, он не соображал, как реагировать на слова любви мужчины, и на то, что с ним самим происходит, и лишь хлопал глазами. Спустя минуты три, высказав накопившееся, друг вырубился, а протрезвевший Алексей долго не спал, решая: говорить с ним утром или, проспавшись, тот не вспомнит свои признания. Оказалось второе. Мавр вел себя будто ничего не случилось. И Леша успокоился, ровно до момента, пока они вновь не остались наедине. Взгляд остался прежним. Нет, Гера больше ни разу не заговаривал и не прикасался к нему, как в ту ночь на берегу — по-особенному… Но оба помнили тот разговор и каждый знал об этом. И, глядя в лазурные глаза кинолюбителя, Алексей увидел ту же растерянность, пристальность и жадность. Это стало пощечиной. И весь полет он то уговаривал себя, что ошибся, то размышлял о возможной причине, заключающейся в сексуальной познавательности Никиты, то постановил в следующий приезд не встречаться с ним. Так и приземлился, не найдя ответов. — Как перелет прошел? — в первые минуты приземления, едва он включил телефон, позвонил Кит. — Обычно, — отрезал Алексей, раздумывая над прекращением и телефонных разговоров между ними. — У вас какая температура? — продолжил тот. Сев на своего любимого конька — прогноз погоды в другой части страны из уст непосредственно жителя края и игнорирование Гугла. — Тебе залива или воздуха? — не удержавшись, хмыкнул Лютый. Вопросы на протяжении полугода смешили и раздражали, но Кит оставался верен себе. — Обоих, — немедленно последовал ответ. — Воздуха — минус десять, со слов пилота, а воды — нырну, скажу, — терпеливо сообщил Леша. Вот что с этим дитем делать? Он же ребенок совершенно. Какие взгляды? Мне, старому дурню, привиделось и надумал черт-те что. Дома Алексея ждал Дима, и судя по еле уловимому запаху гари, пытался что-нибудь сварганить, но неизменно спалил. — Привет, кашевар, — усмехнулся Леша, заглянув на кухню, где Шторм пытался очистить кастрюлю. — И что изначально планировалось? — Жаркое из птицы, — оторвался тот от важного дела и, повернувшись, улыбнулся. Открыто и светло. Если бы не седая прядь и хриплый голос, майор подумал бы, что перед ним прежний старшина. Балагур и хохотун. — С приездом, ротный. Я пиццу заказал и роллы. Минут через пятнадцать прибудет. — Как отгулял отпуск? — когда курьер спас их от голодной смерти и они устроились за столом, поинтересовался Шторм, уминая пиццу. Дима приехал вчера и сразу отправился к маяку. С обеих сторон тропинки, ведущей к нему, блестела наледь, но ему, приходящему сюда и видевшему путь, скованный льдом, еще до поездки, сейчас вдруг представилось, что он идет между своих торосов. Вперед. К чему-то пока неизвестному. Новому. Маяку… До позднего вечера он простоял возле белой башенки, почему-то вспоминая другой берег. И силуэт на причале… А сегодня после лекций приехал к майору. Планируя встретить того, ставшего за минувшие месяцы другом, с помпой, а получилось неизменно, если дело касалось поварского искусства, что попало. Почему у меня жрачка выходит пересоленная, переперченная и одновременно пригорает и остается сырой? Может, я отвлекаюсь много? Или делаю что-то не так?.. Все-таки приготовление еды настоящее таинство. Вот, к примеру, тот же Горыныч. Умел же карапет, да полюбому и по сей день умудряется, партию в шахматы кубатурить и в параллель борщ варить… Я, кстати, так ни разу его стряпню и не продегустировал. И уже вряд ли сниму пробу… — Нормально, — отвлек от раздумий Леша, внимательно разглядывая его. В Диме действительно что-то поменялось. Неуловимо. — У тебя самого все в порядке? — Я тоже в Питере был, — признался после паузы Шторм. — На день. После поездки в нем точно перевернулось что-то. Из-за короткого времени, прошедшего с приезда, он еще не разобрался в своих эмоциях и мыслях. Они находились в положении — вверх тормашками. И в голове творился бардак, когда каждая мысль, взболтавшись, стремится стать первой. Бардак! Тот самый — давно забытый, изгнанный злым ветром, воющим среди торосов, замороженный метелью из ледяных игл, главенствующей над ним. А сейчас… Ведь ничего вроде не произошло. По-прежнему невыносимо больно от потери, и вина перед Глебом продолжает разъедать нутро, и тоска по нему сильнее всего, и ночью он опять несся к крыльцу, пытаясь успеть, и бьется под толщей льда сине-зеленое нечто, пытаясь вырваться. Только теперь будто все иначе. Или Шторм посчитал, что в нем изменилось какая-то составляющая. Втайне сам от себя пожелал увидеть сквозь сумасшедшую пургу просвет на горизонте. И захотел почувствовать это. Дима не мог сформулировать и отказывался анализировать. Пока. Намеренно оставаясь в перебаламученном состоянии. Один день. Завтра он разложит каждую мысль по полкам, вынесет себе приговор за подобные размышления — предательские по отношению к Глебу, и в который раз безжалостно казнит. Все потом… — Правильно, — вздохнул Лютый. Постепенно все вставало на свои места. Дима встретился лицом к лицу с прошлым. И, возможно, смог решить для себя важное. Понять, что необходимо отпустить. Или не понял еще. Сложно. Оно — то самое понимание, тоже имеет свой срок для каждого. И предчувствие его. — Ушедшие близкие навсегда с нами, где бы мы ни были. Страх вернуться в места, где нам было больно, естественная реакция, но он проходит. И обвинять себя в этом или в том, что жив и идешь дальше, не надо. — У тебя было похоже? — уткнувшись в тарелку, прохрипел Димка. Лютый двумя словами сказал о тревожащем. Они никогда не поднимали личные темы. Никто не лез под кожу другого. Стараясь обходить острые темы. И Шторм был благодарен майору. Без лишних слов понимающему. — Да, — кротко сказал тот, и в кухне надолго установилась тишина. Димка кивнул, это «да» для него сказало многое и говорить дальше лишь бередить раны, а майор вдруг продолжил: — Потерял в один миг. Друзей. Семерых. Свою семью. Высотку снесло. Ждали нас. Землю перепахали, что огромной бороной. Никто не смог бы выжить в том аду. И то, что я не погиб, — случайность. Но долгие годы винил себя. Мечтал сдохнуть. Полтора года по госпиталям. Лечение буксовало из-за того, что отказывался выздоравливать. Потом бежал из города. Уполз. Не мог ходить по его улицам. А затем… Принял роту семнадцатых. Безбашенных пиратов. Сто пятьдесят отчаянных голов, которые сумели сделать то, что не удалось десятку психологов, — заразить меня желанием жить. — У тебя получилось, — после того, как майор замолчал, не скоро решился нарушить безмолвие квартиры Шторм. — Еще не полностью, — усмехнулся Алексей. — Но я на верном пути. И ты его найдешь, Дим.