Шторм. Спасите наши души

Темнота не исчезала и не выходило найти дорогу к свету. Неожиданно в неосознанно-гудящем возникло — «Откройте, сволочи, мне веки!». Хотя, что означает «мне», «веки», а тем паче «сволочи», являлось тайной великой. Минимум через столетие удалось сквозь черноту узреть узкую полоску — на тон светлее, и более ничего… Пришло откровение… Я ослеп!.. Что могут означать все эти слова?.. Следом прилетело, что разговаривает сам с собой. И бесконечное мгновение осознавал, с кем «собой». Потребовался еще какой-то период постичь истину — кто я есть. Единственное, кроме болезненно пульсирующего под черепушкой серого вещества, остальные части тела не ощущались. Исключительно голова «профессора Доуэля»… Бляяяя… Огромная такая… Как же я жить-то буду?.. Перспектива, оформленная кадром из советского широкоформатного кинофильма, заставила содрогнуться. И сразу заныла каждая клетка организма… Пфф… — Очнулся, неугомонный? — Чей-то голос, проникнув в мозг через слуховой аппарат, увеличил болезненные спазмы до взрывов, которые тем не менее помогли распахнуть глаза, и даже получилось скосить их на говорившего, вследствие чего в башке особенно громко бабахнуло. — Катюхааа?.. — Саха́ра в горле перекатывалась горячим песком по связкам. — Ты мой суперхироу! — безапелляционно заявила она, с улыбкой рассматривая помятую физиономию и стоящие дыбом каштановые пряди. — Чтооо? — Никита, конечно, никогда и на миг не сомневался, что он герой. Самый что ни на есть героическо-геройский, но с перепою резко потребовалось доказательств. — Я тебя таким, как вчера, никогда не видела, — засмеялась Катюха и сунула в руку ему родник с живой водой, прервавший трансформацию Кита в рогатого самца из семейства полорогих. — И, судя по реакции, никто из друзей тоже. — А че было-то? — опустошив бутылку минералки на треть, просипел он. В башке завершилась канонада и начался концерт оркестра ударных инструментов. Исполнялось что-то из джаза… вроде. — С чего бы начать? Пожалуй, с загса. Ты — Цицерон, — польстила Катя и следом прыснула, сломав тем самым ему момент триумфа. — Устроился за столом рядом с регистраторшей и вместо нее произнес речь, а когда она возмущалась, лез целоваться. Гоше и Славе пришлось тебя скрутить и вынести в коридор… — Ужас… я сорвал бракосочетание, — сглотнул тягучий ком уничтоженный ее словами Никита и, обхватив голову руками, попытался выдавить из ноющего мозга события в загсе — пошагово, но за исключением: «Дорогие Любовь и Матвей…» остальное не просматривалось… Я же теперь не смогу несостоявшейся семье баталера в глаза посмотреть. Как в целом, так и каждому по отдельности… — Люба меня ненавидит… наверное… И Тимофей… Утром в день свадьбы двадцать семнадцатых, включая Кита, поехали украшать зал кафе согласно чертежу, переданному Любой, с приложением — для особо деревянных — картинок и подробного описания месторасположения каждой детали. Изучив схему, шары, отрезы ткани, рулоны бумаги и подобную чепухню, бурсаки дружно постановили, что ничего не смыслят в искусстве декорирования. И тут Вадя предложил выпить — в целях открытия необходимых чакр. Естественно, народ без промедления согласился. А Никита с Толстым настолько увлеклись и воодушевились, что наоткрывали даже те чакры, о существовании которых и не подозревали. В результате, забив на строгий план, они принялись разрисовывать воздушные шарики разноцветными маркерами: Кит — звёздами, Толстый — улыбающимися солнышками, иногда, правда, порываясь изобразить нечто другое, впрочем, Вадька строго контролировал художественный процесс и не допускал членовредительской деятельности. Когда закончились шары, а декораторский порыв продолжал бурлить непокоем, они продолжили малевать уже на всем подряд. По завершении оформления зала семнадцатые с удовлетворением осмотрели дело рук своих — эпицентр взрыва на фабрике красок. Однако времени на долгие и продолжительные восторги не осталось. Поэтому, оттащив уснувшего на диванчике с чувством выполненного долга Толстого в подсобку и заперев ее — на случай, если тот очнется вместе со своим талантом авангардиста, понеслись в Бурсу переодеваться, а следом в загс. А по приезду туда Кит как-то по-особенному проникся происходящим и чрезвычайно разнервничался, будто бы он женится. По причине чего глотнул с Вадькой… для храбрости!.. И не единожды… — Ничего ты не сорвал. Свадьба отгуляла горячо. Не скажу за Тимку, а Любаня в принципе никого не может ненавидеть. И в кафе, кстати, она искренне радовалась за нас. Поздравляла. Забыл? — Кит, пытаясь доказать Катюхе, что он-то, ого-го — не пальцем деланный и помнит не просто все, а на порядок больше, энергично мотнул головой, отчего в той прекратилось шоу барабанов и снова что-то разметало в ошметки. Хотя память не подвела… Кафе? Помню… Хм… И поездку до него… где-то с середины. Очухался Кит, топая по заваленному снегом парку, в кавалькаде семнадцатых в авангарде с фотографом, которому стрельнуло сделать серию кадров новобрачных на фоне руин башни, там расположенной. Композиционно расставив Матвея и Любу, фотограф отошел и без объявления остальным отключился. Причем резко и надолго, не реагируя на окружающее пространство, в том числе на задубевших семнадцатых, принявшихся активно выдвигать версии его остатуения. «Он умер?», «Не, в параллельную вселенную отправился», «Стоя памятником в нашей?», «Такие парадоксы случаются, я читал!», «Гонишь!», «Матюх, ты ближе всех к этому упырю, ткни в него палкой», «Мужики, он же ритуал инициации проводит!», «Какой?», «Догадайся!», «А ниче, что мы несогласные?», «То-то я резко крови захотел», «Отвечаю, чел силы зла призывает!», «Стопудов тут портал!», «В жертву нас принесет!», «А ему половины из нас хватит? Или ротой поляжем», «Жаль, Толстого нет, заткнули бы им проход для нечисти». Бредовые идеи рождались в отмороженных мозгах не случайно, а под сильным впечатлением от личности фотографа, своими одеждами всех оттенков черного, идентичному цвету длинных волос и ногтей, покрытых лаком, мало напоминающего свадебного, зато на роль посланника Ада подходящего вполне. «Я щас его сам в жертву принесу», — мрачно пробасил задубевший Гор, а адепт Вельзевула немедля очнулся и, повернув к нему бледное лицо, выдал: «Нужны чёрная фата и вороны»… — А в загсе Люба смеялась и вместе с остальными протестовала, когда тебя уносили. Ты оказался намного красноречивее, чем тётя-регистраторша и оживил скучную церемонию. — Слабое утешение… — пробурчал Никита, тем не менее в душе немного отлегло, что его экзерсисы не помешали созданию ячейки общества. Вместе с тем белые пятна между обрывками воспоминаний напрягали по-прежнему… Надо закругляться бухать! Из-за моей впечатлительности неизвестно, чем в следующий раз дело закончится. — А с чем нас Люба поздравляла? — Со свадьбой, — улыбнулась Катя, чмокнув его в нос, и улеглась ему на грудь. — Чьей? — он непонимающе уставился на ее макушку. Мозг соображал с пробуксовкой и Кит никак не мог вспомнить — кто же еще в роте собрался жениться. — Нашей, — приподнялась Катя, продолжая улыбаться, но, увидев его вытянувшееся лицо, нахмурилась. — Ты совсем ничего не помнишь? — Помню, конечно! — поспешил он уверить растерянную Катюху, на самом деле ничегошеньки не соображая… Как так-то?! В памяти абсолютно не зафиксировалась сия новость? Не мог же я забыть о самом серьезном и важном шаге в жизни. Это ведь навсегда… Неожиданно его посетила мысль, что Катюха его разыгрывает… Шутка юмора такая… Но мозг незамедлительно предоставил кадр — он косолапо танцует с Катей посредине круга бурсаков, свистящих и что-то радостно орущих им… Пиздеееццц… Когда мы успели-то?.. А что сказала бабуля… и Леха? И память тотчас ответила яркой картинкой — он уворачивается от Катюхи, крича в телефон: «Ба, я женюсь!»… Блин, мы пока не расписались. Уфф… — Эм… кхмм… Эпохальное событие! Рад! Но у меня в башке чет очередность перепуталась… Карусели сплошные. Восстанови отдельные моменты. — Постараюсь, — прыснула Катя и повела ладонью по его волосам, вроде бы еще больше вставших дыбом. — В автобусе ты поспал. И в кафе протрезвел полностью. Был огурцом. А после того, как отбил Ленина… Точно! Утром, украшая кафе, он не обратил внимания на привезенный из Бурсы реквизит для конкурсов, а приехав на само торжество, обнаружил в горе декораций бюст вождя пролетариата. Возмущению Никиты не было предела… Это мой Ленин!.. Он нашел его еще на первом курсе при генералке подвала экипажа. Леша в тот период особо лютовал и, чтоб не обострять и без того накаленные между ними взаимоотношения, Кит попросил Большого принять бюст на ответственное хранение до окончания Бурсы. Матюха тогда ржал, что ненормальный, но справку о приеме выдал… Отобрав у бригады тамадов Ленина, Никита, нацепив на вождя свой гюйс, объявил семнадцатым, выпил с ним и потребовал слова… — Залез на сцену и долго изъяснялся незнакомыми цитатами о свободе женщин и равенстве, желал всем мира во всем мире, а в завершение попросил меня стать твоей женой. Я поначалу думала, прикалываешься. Но ты не хотел слушать отказа и настаивал. Гости и жених с невестой скандировали: «Скажи «да», а ты громче всех. — А почему ты у меня смарт отбирала? — Ситуация почти прояснилась. Свадьба — значит, Катюха ответила «Да». И свидетелей тому — сотня человек, причем настроенных на торжество. Во мне, видимо, очнулся великий оратор и полемист… — Мы же ничего толком не решили, а ты сразу бабушке звонить. И моей маме. Не выходило тебя остановить. Неудержимый, — подтвердила Катя его догадки… Да уж, сообщил всем, кому мог и не мог. Что же меня так перекрыло-то? Тут и «что-то нашло» мало подходит, похоже, выпрыгнуло из-за угла и по голове веслом перевалило. — Я только им звонил? — тихо поинтересовался Кит. Сердце отчего-то на миг замерло, а затем затарабанило сумашедше. И появилось ощущение, сравнимое с детским, когда набедокурив, ждал наказания. Хотя, не то чтобы ждал, скорее чувствовал его неотвратимость. — Еще Алексею, но оборвал вызов, — от Катиных слов внутри сначала что-то ухнуло, хрустнуло, брякнуло, звякнуло, но сразу восстановилось, чтоб вслед за продолжением вновь рухнуть в пропасть, — и написал ему сообщение. Нервно цапнув с тумбочки телефон, Никита едва его не выронил, подхватил другой рукой, опять чуть не уронил, заново поймал и, не замечая удивления Кати, наблюдающей за его жонглированием, открыл Ватсап.

***

Никита >Леха, поздравь меня! >Я женюсь! >Срочно бронируй билет! >Жду! >На Катюхе! >Вылетай! Перечитав несколько раз поток сознания кинолюбителя, Леша, не приходя в себя, с ускорением свободного падения откинулся назад. Спинка дивана, громко скрипнув, приняла его, он замер и в очередной раз пробежал глазами по сообщениям, не обращая внимания на вскинувшегося от резкого звука Шторма. Сегодня ночью Алексей вернулся после недельного отсутствия, выспался и позвонил ему с предложением, пусть и в записи — чур, не заглядывать в уже известные результаты, посмотреть эстафету очередного этапа Кубка мира по биатлону. Дима приехал полчаса назад с пиццей и пивом в непривычном для Леши давно забытом — радостном, состоянии, и перекинувшись с ним парой фраз, безнадежно потерялся в своем смарте. — Ковалев собрался жениться, — обретя ледяное спокойствие, неожиданно озвучил новость вслух Алексей и тут же обругал себя за несдержанность, одновременно пытаясь проанализировать собственную реакцию на известие… — На Кирееве? — хмыкнув, предположил Димка. И, окинув напоследок заливисто смеющегося пацаненка — единственный кадр со свадьбы, к которому постоянно возвращался в течение дня, зависая и не отдавая себе отчёт, что глупо лыбится в ответ, с сожалением перелистнул фотографию. Отыскав в альбоме снимок, где Кит, хохоча, обнимает одетого в женское платье камрада с напяленной на голову того тряпкой, видимо, а-ля фатой, протянул Алексею. — На Кате, — не оценив шутку, серьезно сообщил Алекс, изучив снимок с Никитой, находящимся, судя по выражению лица, явно в ударе, и, вернув смарт, вновь погрузился в размышления о кинолюбителе, по факту оставшимся сущим ребенком. И зачем, скажите мне, ему свадьба?.. — Похоже, у них там эпидемия началась. Толстый… Хм… Андрюха тоже собрался жениться, — засмеялся Шторм, пробежавшись по постам в группе, а Леша едва не брякнул: «При чем тут он?», но чудом промолчал… Дико прозвучало бы. И мое поведение далеко не ушло — по меньшей мере странное. Стоп. Чего я задергался? Никита совершеннолетний. По паспорту! Не по мозгам. Нет, если он действительно надумал жениться, то пусть несет ответственность. Какая к черту ответственность? Возможно, он пошутил… И тут ожил телефон. — Леш, — когда тот выскочил на кухню и принял вызов, прошептал Кит после долгого сопения в трубку, тоже мигрировавший из спальни в ванную, — я бухой был. — Никита, шутить подобными вещами дурной тон. Даже по пьяни, — вздохнул Алексей, бросил в кружку с изображением кита пакетик чая и залил кипятком. Что и требовалось доказать. Напился и куражился вовсю. Приехать бы да всыпать ему по первое число за подобные кренделя. — Это не шутка. Я Катюхе предложение сделал при куче свидетелей, затем бабуле сообщил. Потом у Катиной мамы просил руки ее дочери. Она отказалась разговаривать по телефону — сегодня к ней идем… — посопев несколько секунд, отрапортовал Кит. А Алексей, отхлебнув из кружки, едва не перевернул ее на себя из-за ясного понимания продолжения. Любой бы другой проспался, нашел бы подходящие слова, отшутился, извинился и вопрос закрылся бы. Только Никита-то не любой. Под влиянием своих заскоков женится и будет жить с нелюбимой, мучая обоих. И Кит, точно подтверждая его мысли, признался: — Леш, ведь неправильно, переполошить всех, пообещать и съехать. Мужик сказал — мужик сделал… — Дурь какая-то. Жениться по велению водки по-мужски? Исполнять пьяные обещания, которые не принесут никому счастья, зато ты слово сдержал, это правильно? Поступить так с Катериной, верх порядочности? — раздраженно прогремел Лютый. Как же ему — балбесу косолапому, втолковать, что сейчас он поступает не просто глупо, а по-идиотски, с какой стороны не глянь. — Я люблю Катю, а она меня, — неожиданно обидевшись, упрямо пробухтел Кит. Выговор майора отчего-то завел. Пусть он и сам не особо сознавал, что именно хотел услышать, но после ора Леши почувствовал себя нашкодившим щенком. — В таком случае поздравляю, — единственное, что нашелся сказать Леша. Изучив за годы знакомства Никиту, он ни на миг не сомневался — в данный момент разъяснять тому всю степень дурости и на чем-либо настаивать — бессмысленно, это лишь повысит упертость кинолюбителя и он сломя голову рванет в загс, чтобы поступить по-своему, якобы по-взрослому. Отключившись, Алекс, обдумывая предстоящий разговор, долго пялился в кружку с остывшим, почерневший чаем и набрал Антонину Никитичну.

***

Отговорившись срочными делами в Бурсе и пообещав вернуться к пяти вечера, Никита понесся в экипаж. В голове, по-прежнему пытаясь запуститься, скрежетал проржавевший механизм и к тугодумию, как результат разговора с Лехой, добавились редкие мысли — возмущенно протестующие. Обижало, что тот сразу вдарил, толком не поговорив. А своим поздравлением вообще заморозил… Поэтому срочно требовалось получить еще одно мнение на произошедшее. Справедливое. И понимающее. Полупустая рота встретила тишиной и, заглянув для начала в кубарь Гора, Кит рванул в баталерку, обнаружил того в одиночестве, что-то читающего в телефоне с угрюмым выражением лица. — Когда Славень приедет? — устроившись напротив, начал он издалека. — Обещал к трем, — пробасил тот задумчиво и повернул телефон, чтобы Кит не видел экран, а позже вообще отключил его. — Я вчера нажралося, — искренне покаялся Никита, решив без переходов взять быка за фаберже. — Помню с трудом, что творил. — Вытворял. С трезвым лицом. Даже я не сразу въехал, что гонишь. Надо было тебя вырубить в загсе, — констатировал Гор, заново активировав смарт и погрузившись в виртуальный мир, но спустя минуты три все-таки поднял взгляд на Кита. — Что Катя говорит? — Почему бы не сходить замуж, — повторил тот ее ответ на похожий вопрос, заданный им утром, и, подумав, добавил: — Она вроде настроена на свадьбу. Ну и я… кажется… — Прикалываешься? Сам сказал, не помнишь ничего. Тебя же под дулом пистолета не заставляют жениться, — удивился Гор и, увидев, что друг не шутит, попытался вразумить: — Ты реально не догоняешь? «Вроде», «почему бы», «кажется». Сплошная невнятность. Мозг включи. Разве так о свадьбе думают. Или у вас с Кэт развлекуха такая — давай поженимся? — Мы серьезно, — мотнул по-прежнему ноющей и туго соображающей башкой Кит. — Мама Катюхи ждет нас. Мне все вчерашнее объяснить надо… — Она не послала тебя, что ли? — недоверчиво вытаращился на него Гошка и, неожиданно получив в ответ кивок, приложил ладонь к лицу. — Не говори ничего, Никитос. Не усугубляй мой ахуй. — Ну, я же должен слово держать, раз вчера ба и Катиной маме доказывал искренность и серьезность своих намерений. Теперь отрабатывать назад как-то стремно, — чистосердечно признался Кит. — Никит, более нелепого обоснуя я не слышал. И ты сделал невозможное — вырвал премию Дарвина из рук других претендентов, — подпер Гошка голову кулаком и внимательно осмотрел насупившегося друга. — Советы давать бесполезняк. Все равно тебе они до звезды. Сочувствия от меня не дождешься. Тупизм, он и в Африке тупизм. Но при любых раскладах поддержу тебя, еблана.

***

Пашка улыбался. Солнечно. Открыто. И одновременно чуть с хитринкой. Как умеет исключительно он. Лисенок. Славку всегда сводила с ума спрятанная в растянутых мальчишеских губах рыжика шкодливость. Хотелось провести по ним. Осторожно. Подушечкой пальца. Задержать, почувствовать их гладкость и шершавость по краям. Почему-то у него часто обветривались губы. Что тоже усиливало безумие… Хотя сумасшествие у меня давно и в острой форме… Протянув руку, он дернул Паху на себя и, прижав, зарылся носом в густые пряди, вдохнул его в себя. Соскучился… — С днем рождения, сыночек, — Славку оторвало взрывом от любимого и, сонно моргнув, он уставился на радостно улыбающуюся маму, присевшую на край кровати, держа в руках поднос-столик с завтраком. Их традиция. С детства. Каждый год. В пять тридцать утра. — Спасибо, мам, и тебя, — стараясь успокоить колотящееся из-за сна сердце, Сла приподнялся, перехватил поднос, отставил в сторону и приобнял Янину, прикрыв глаза, задерживая образ Пашки еще на миг. — Совсем взрослый, — погладила она его по плечу. — Кажется вчера впервые увидела тебя. Крошечного. Требовательного. Оглянуться не успела, а ты уже старше меня той. Порой хочется остановить несущееся время. — Ты у меня останешься красивой и молодой навсегда, — улыбнулся Славка и прижал к себе смеющуюся Янину. — Никто не догадывается, сколько тебе стукнуло, а я никому не скажу. Даж твоим внукам. Пусть считают, что ты их одногодка… — Кому? — отстранившись, она непонимающе посмотрела на него и в голосе зазвучал металл. — Слава, я же просила тебя быть осторожней. Кристи ушла от него полтора часа назад. Разговор у них не получился. Оба оказались не готовы. Да и цели преследовали разные. В голове у Сла толкалось куча мыслей и ни одной дельной. Спонтанное, непродуманное, сырое предложение невозможно обсуждать, когда сам не догоняешь путь к достижению цели. От своих слов он, естественно, не отказался, однако занял глухую оборону, отложив разбор дальнейших действий на ближайшие недели. А Кристина, не раз размышляющая до сегодняшней ночи над вариантом забеременеть, что с мая представляло определенную сложность, включая попытки привязать к себе Славу эмоционально, получив шанс, не смогла полностью принять новые вводные, кардинально меняющие условия. Прощупав почву мелким шантажом, осторожными попытками манипуляций и игрой на совести Сла, она сдулась. Любит другую, нужен ребенок и на мне не женится. — Зачем тебе ребенок? — Внутри поднялась злость. Козёл. Знает, что не смогу тягаться с ним. И будто видит насквозь, что от согласия меня отделяет шаг… — Ответ не услышишь, — ровно произнес он и машинально провел ладонью по волосам, словно успокаивая себя. Идея — болючая, спасительная и пока абсолютно не приведена в приемлемую для размышлений форму. Для себя бы разложить. — Почему тебе не родит та, которую так долго любишь? — выплюнула Кристи, возненавидев в один миг — ярко, слепяще, незнакомую ей суку, виноватую самим своим существованием. И вместе с тем внутри вдруг родилось злорадство к Сла. До сладкой остроты. Оно киселем обволокло сердце, мысли… Пусть я и не нужна ему, зато его вон как корежит из-за другой. Не все, выходит, Славочка, можно купить?.. — Не твое дело, — резко оборвал он ее и спустя долгую паузу спокойно добавил: — То, что тебе стало известно о другом человеке, не дает права упоминать о нем. Я запрещаю. Разговор окончен. Надумаешь, звони. — И не вмешивалась уверенная, что ты разумный мальчик, — голос матери отвлек от недавних воспоминаний. — А теперь нам придется решать возникшую проблему. Столько необходимо сделать. Подожди, надеюсь, ты не намерен осчастливить ее и повести в загс? Чему ты улыбаешься? Ребенок и так будет с нами. Боже, я не готова стать бабушкой. Перестань смеяться! Или это не Кристина? — Мама, — Славка, хохотнув, обнял ее. — Обожаю тебя. Я произнес одно слово, а ты придумала целую трагедию. Успокойся, свадьба не планируется. И никто не беременный. — Надеюсь, — подозрительно оглядела сына Янина и, немного успокоившись от его искреннего смеха, кивнула на поднос. — Мы с папой долго думали, что тебе подарить. Все-таки полное совершеннолетие. Думаю, оценишь. Столик для завтраков сервированный на одного. Серебряный кофейник, небольшая менажница с икрой и лососем, блинчики с бананами, корзиночка с круассаном и стакан мангового сока. Мама даже не догадывается, что Сла не очень нравятся лосось и бананы. И к манго ровно. Да и откуда ей знать? Если он всегда заказывал именно их. И лопал за обе щеки. Только все это любит Пашка… Первые годы, когда изысков не было и в помине, мама приносила им шоколадки. «Марс» и «Сникерс». Тогда Славка выбирал. А позже? Ну что поделать, если у него нет особых предпочтений в еде, зато у рыжика есть… Сла перевел взгляд с кофейника на белый пухлый конверт размером А4, занимающий почти половину подноса, и, осторожно взяв в руки, не торопился открывать. Рефлексы, кроваво обострившись, вопили: «Не трожь!»… И он не двигался, точно простейшее действие нарушит его планы… Да что мне может помешать? Какие левые страхи… И он заглянул внутрь. Вытащив содержимое конверта, пробежал глазами верхний документ. Договор дарения. «Ойл Норд-Вест Логистик Лтд»… Вот оно… Да, чуйку не наебать… — Документы без тебя не оформить, но необходимое подготовлено. Нотариус нас ждет завтра. Дальше формальности, — продолжила Янина, улыбаясь. Она долго искала способ уговорить упрямого сына остаться на берегу после диплома. При поступлении Слава особо не сопротивлялся, тем не менее по прошествии четырех лет упрямо повторял, что по окончании продолжит ходить в моря. Как в принципе может привлекать каторга? А учитывая, что ему нет необходимости зарабатывать на кусок хлеба, решение сына выглядело, мягко говоря, глупым. Но Слава, сам не догадываясь, помог ей. Потребовалось всего-то немного изменить условия. И подарок только на первый взгляд кажется совершенно неуместным для сына. Если он согласится принять его, то не сможет легко оставить фирму. Обязательный. Отчего появляется шанс, что заботы о компании, возможно, привяжут его к берегу. — Зачем? — рассматривая виртуальные кандалы, прохрипел он… Безусловно, подарок не повлияет на решение. Но несет смысл, от которого болезненно орет нутро. Мамины надежды. Сла разобьет их, оставит за спиной без малейшего шанса что-нибудь поменять. — Компания приносит стабильный доход. Работает, что швейцарский механизм. И тебе ни о чем не стоит беспокоиться. Естественно, папа присмотрит за ней, пока ты учишься. Да и потом, если надумаешь несколько лет поплейбойствовать, — уверила Янина. Хорошая идея — фирма беспроблемна ровно до окончания сыном Академии. — Я не уйду из морей, — Слава смотрит в похожие желтые глаза. Мама не догадывается, насколько ему плохо. Говорить, боясь сказать лишнее. Сопротивляться ее надеждам. И понимать чудовищность происходящего. — Поговорим обо всем позже. Поешь, — придвинув к нему поднос, примирительно предложила Янина, уходя от спорной темы. Настаивать рано. Времени у нее предостаточно. И за два года, оставшихся до окончания, Слава или передумает, или она найдет дополнительные путы. — На твое девятнадцатилетие я приносила завтрак на двоих… Слав, мы с Асей и папами теряемся в догадках. Что такого страшного могло между вами произойти? И говорить оба отказываетесь. — Все в поряде, — дернулся он. Мамины слова рассекли бритвой плоть, затопив хлынувшими из раны воспоминаниями. Рыжий, просыпаясь в день рождения первым, торопился слопать оба завтрака или хотя бы надкусить, а потом за такое форменное свинство, заливисто хохоча и вереща, носился от Славки по всему дому, прячась где придется. — Паша занят. Дел дофига. — За целый год не найти полчаса? — не поверила Янина. Прекращение общения двух мальчишек — с детства не разлей вода, и явная недосказанность в разговорах с родными беспокоила обе семьи. И все указывало — есть нечто скрытое от всех, грозящее сюрпризом, причем неприятным. — Сынок, у друзей случаются моменты недопонимания. Но Паша не просто твой друг. Он нам сын, а ты Терентьевым. Поэтому заройте томагавки и приходите сегодня вместе на праздничный ужин. — Я задержусь немного. С ротой погуляю и приеду… И с Пашкой поговорю, — отвел глаза Сла, избегая пытливого взгляда матери. Уже звал его. Не придет рыжик поздравить, и в роту тоже. В кафе пожелал.

***

Первый месяц весны ознаменовался стылостью и вязкой слякотью, перемешанной с заморозками, промчался в учебной и ротной суете, сбором документов для практики и годовщиной смерти Глеба, на которую семнадцатые в полном составе, кроме Шторма, ездили к Рошам… Но основное, март был наполнен растущей тревогой за Пашку. Сплин превратил его в тень. Несколько раз Славка загонял рыжика в первое попавшееся пустое помещение — поговорить, но, не выдержав болезненной отстраненности того, в бессилии тряс, будто тряпичную куклу, глупо надеясь, что он очнется. Бесполезно. Паха вяло огрызался, кратко посылал и, вывернувшись, не оглядываясь, уходил. А внутри Славки, смотрящего вслед ссутулившейся фигуре, до воя болезненно коротило. Звонки Эрику тоже ничего не дали. Тот повторял за рыжим емкий ответ и от встреч отказывался. Созданная из случайностей комбинация, которая по первости казалась Славке достаточно устойчивой, начала разваливаться на глазах из-за неучтенных событий. И теперь спрогнозировать исход уже не являлось возможным, как и найти способ незаметно исправить. Оставалась единственная надежда на самую постоянную и при этом непредсказуемую величину — время. Однако в конце марта вмешалась не взятая в расчет величина. И грянул гром. — Не верю! — громкое восклицание Янины спустя пять минут после принятия вызова от Аси отвлекло домочадцев от обеда. Не обращая внимания на удивленные взгляды, она вскочила и заметалась по столовой раненой птицей, а затем выскочила в холл и до них донесся ее возмущенный голос. Переглянувшись между собой, все трое не стали комментировать необычное поведение мамы. Лана и папа лишь пожали плечами, а Славка сжал кулаки от тревоги, разлившейся в грудине свинцовой рекой. Тяжёлой, душащей. Последние месяцы он появлялся дома раз-два в неделю. В роте легче переносилось ожидание, да и вина меньше била. А сегодня будто что-то пнуло и, без промедления прыгнув в тачку, он рванул на северо-запад. — Хорошо, что мы одни, — вернувшись через четверть часа, отстраненно проговорила Янина и, тяжело бухнувшись на стул, надолго замолчала, спрятав лицо в ладонях. — Нин, что случилось? — спустя время осторожно спросил Романовский-старший. Онемение жены, застывшей каменным изваянием, означало одно — произошло что-то из ряда вон. Казалось, комнату накрыл невидимый смог, давящий на плечи жутким предчувствием, словно кто-то умер. — Мерзко произносить вслух. — Из слов стало ясно, что все живы, но определение удивило. Янина с каким-то остервенением провела ладонью по кипенно-белой скатерти. Влево-вправо, еще и еще. Резкие движения ввели всех буквально в транс. А у Славки мелькнула мысль, схожая с предвидением — тяжелым, избегаемым им, от которой сразу поползли по нервам щупальца страха, собрались в узел, заспазмировали. И возникло трусливое желание лишиться разума, а заодно и слуха. И еще зрения в придачу. Или лучше, чтоб его полностью выключило. — Мам, ничего не понятно, — растерянно моргнув, отходя от гипноза и не промолчав, как остальные, попыталась разобраться в сказанном Лана. — А что тебе должно быть понятно? — безэмоционально посмотрела на нее Янина и, неожиданно для всех смахнув со стола тонкую фарфоровую тарелку, звук брызнувших осколков которой прозвучал набатом в тишине столовой, закричала: — Что Павел Терентьев гомосексуалист?! И живет с парнем! Открыто! Не скрывая! Гадость! Какая же это все гадость! — Неправда, — сглотнув свинцовый ком, захлестнувший горло, разорвал Славка установившееся вслед за словами матери долгое безмолвие… Аутинг — предполагаемая, но не учтенная им случайность. — Правда! И ты знал! Поэтому вышвырнул его из нашего дома! Как шелудивого пса! А теперь вдруг решил выгораживать его? — вскочила она, буравя сына глазами. Родившаяся из глубины необъяснимая ненависть, крутила, пугала, противно выплескивалась и не позволяла остановиться. До известия, свалившегося на голову лавиной, Янина и не предполагала, что сексуальные предпочтения мальчишки, которого знала с детства и считала сыном, вызовут настолько сильное отторжение. — Мама! Не надо! — испуганно взвизгнула Лана от страха за Пашку, за Сла, за дружную огромную семью Романовских-Терентьевых, за их прежнюю жизнь. Все рушилось в эту самую секунду. И ее крик стал пониманием, что после слов матери ничего не будет, как прежде. Их не останется. Дядя Женя и мама никогда не примут Пашку. Ася не примет их нападок, а Славка… Она посмотрела на брата, напоминающего дикого волка, застывшего перед броском. — Бабские сплетни, — обретя дар речи, задержал на время начало конца Романовский-старший. — Виталя, твои реплики излишни. Подробности известны достаточному количеству людей, включая наших общих знакомых. Это выяснилось не вчера. Несколько месяцев как. Но по традиции близкие узнают всегда последними… Он второй год живет с Эриком. Этот испанский… мальчик тоже гомосексуалист… Они оба… И Павел не отрицал. Признался сразу. Подрался с Женей. Тот вышвырнул его из дома. Ася плачет… — мама тихим голосом перечисляла факты. — Ее демократия в воспитании своих детей так и должна была закончиться. — А как же Паша нам сын? — прохрипел Славка, сжав до побелевших костяшек кулаки, точно удерживая поднимающуюся внутри черную бурю, разрезаемую потрескивающими желтыми молниями. Ни-кто-не-сме-ет-оби-жать-ры-жи-ка. — Этот… не имеет никакого отношения к нашей семье! Он мне никто! Никто! Дрянь! Грязная дрянь! — опять взорвалась Янина, забыв о двадцати годах дружбы двух семей и трогательном рыжем малыше, солнечном хохотунчике, любящем весь мир. — У меня единственный сын! Не гомик, как Асин! — Ошибаешься! — прорычал он сквозь зубы. И в столовой исчезли звуки. Лана, неслышно охнув, закрыла лицо руками, ожидая взрыв. — Назло мне сказал, — прошептала Янина, сглотнув подкатившую тошноту. Ее мальчик не такой. Обманывает ее, выгораживая того. Или глупо шутит. Он ведь… — Ты всегда встречался с девушками. — Ширма, — Слава поднялся, не сводя с матери взгляда. Стол, разделяющий их, напомнил пропасть, растущую с каждым ударом сердца. — Молчать! — отец ударил по крышке, отчего тарелки и приборы жалобно звякнули, но двоих уже невозможно было остановить.  — Признайся, что врешь… Защищаешь его… — сбитая с толку, попросила Янина. — Мне жаль, мам, — покачал головой Слава. Сквозь воющую в каждой клетке бурю пробилось раскаяние перед родными — он не хотел, чтобы все именно так закончилось… Случайная величина сломала конструкцию, и теперь за спиной оставлял помимо надежд разочарование и вину. — Не обманываю. — Слава, не надо, — не выдержав, всхлипнула Света. Она ожидала подобных слов, тем не менее оказалась не готова, что брат в своей вечной защите Пашки возьмёт на себя и ориентацию того. В столовой снова установилась тишина. Четверо застыли над провалом неизвестности, который вот-вот поглотит их. Время, превратившись в смолу, тягуче проплывало мимо. А они не шевелились и, казалось, не дышали, точно любой жест уничтожит их. — Боже… вы спали в одной кровати столько лет… творили содом за нашими спинами… — первой сложила известные факты Янина и в ужасе уставилась на сына, не узнавая во взъерошенном, злом парне перед собой милого мальчика. Брезгливость, подкатив к горлу, не сглатывалась и, преодолев приступ, она в бешенстве заорала: — Вон из дома! — Заткнитесь оба! — рявкнул Виталий, вновь обретя пропавшую на пару мгновений способность к воспроизведению звуков. — Пусть уходит! Без ничего! — буравя спину сына, выходящего в холл, не дрогнув, громко постановила она. — И не смеет возвращаться! Никогда! — Не тебе решать! — оборвал ее Романовский-старший и широким шагом направился следом за Ланой, умчавшейся за братом. — Слава, зачем? Глупо. Не обоснованно, — ворвавшись к нему в спальню, выпалила Света и, увидев, как он бросает в сумку вещи, схватила за руки. — Ты не помог ему. Не защитил. А только все ухудшил. — Ебланский поступок, согласен, — усмехнулся Славка, освобождаясь от ее цепких пальчиков. Что тут скажешь? Дебил. Эпицентр бури сместился, и та, слава богу, не разыгралась в полную силу. — Но разве ты сомневалась, что так и будет? — Знала, — обреченно выдавила она. С той самой секунды, как мама озвучила новость, все было предрешено, а оскорбления Пашки лишь усугубили. — Сожалею, что ухожу в ссоре. Совсем иначе планировал, — признался он и погладил ее, как маленькую. — Слава, — загремело в дверях, заставив обоих повернуться, хмурый отец в несколько шагов пересек расстояние до них. — Тебе достаточно сказать, что соврал. Провожаемый двумя парами голубых глаз, Сла молча подошел к столу, вытащил из ящика деревянный футляр, вернувшись, уложил его в боковой карман сумки, застегнул молнию и, посмотрев на отца, отрицательно мотнул головой… Стерев ладонью кровь с губы, лопнувшей от удара Романовского-старшего, он молча подхватил сумку и вышел из спальни. Внизу лестницы ожидал Бер, переминаясь с лапы на лапу, и с тревогой смотрел на сбегающего по ступенькам хозяина, будто предчувствуя то, что скрыто от всех. Присев, Слава обнял заскулившего чау — своего верного друга, компаньона и шутника, и зарылся носом в рыжую шерсть. — Не хнычь, курносый, ещё увидимся до практики, — пообещал он, а Бер, вздохнув, лизнул в шею, запоминая запах соли кожи хозяина. Уже попрощавшись с ним, Славка оглянулся на двери столовой и, замешкавшись на несколько секунд, все-таки пошел к ним. Молча уйти нельзя… Янина, вытянувшись перед витражом, за которым заканчивался короткий день, не пошевелилась, услышав шаги за спиной, и не отреагировала на слова. — Прости, мам. Едва заметный в густых сумерках силуэт сына пересек двор, открыл кованую калитку и, не оглянувшись, исчез за воротами. Романовский-старший тряхнул ноющей ладонью со сбитыми костяшками и повернулся к плачущей Лане, десять минут назад крича, повисшей на нем, остановив тем самым избиение несопротивляющегося брата: — Если ты говоришь правду и Вячеслав соврал, тогда он вдвойне дурак. Объявить себя геем за компанию. Ради чего? Чтобы плечом к плечу? Надо совсем без мозгов быть. Воспитали с матерью идиота на свою голову. Вот теперь пусть живет, как может.