Шторм. Спасите наши души

— Штооорммм… — Огромная луна, пульсируя черно-кровяным сгустком на ночном небе, окрасила море цветами преисподней. Вздыбившиеся багровые волны, с пурпурными гребнями, закрывают пылающее углями небо и вместе с ветром исполняют гимн ярости. До спасения несколько гребков. Рвя мышцы, превозмогая панику, надо плыть. Не оглядываться. Цель — шлюпка… Метры кажутся милями. Злая волна ударяет, накрывает с головой, превратившись в воронку, тянет на глубину. Соленые брызги попадают в горло. Откашлявшись, ныряет под вал и выскакивает в следующий. От испуга хватает порцию слез моря, судорожно бьет руками и ногами. Выпрыгивает. Вода выходит с рвотой. Плыть. На остатке сил, кажется, уже исчезнувших. Плыть… Вцепиться в поручень шлюпки. Намертво. Срастись с ним. Подтянуться. Впаяться в борт, сопротивляясь ветру. Резкий порыв хочет оторвать, кинуть в бурлящую воду. Не выходит. Ветер бьет, бьет. Безжалостно. Смертельно. — Шторм… Обернувшись, всматривается воспаленными от соли глазами в кровавые валы. Ромка почти доплыл и тянет руку. Он протягивает свою навстречу. Кончики их пальцев соединяются… Рыча, волна ударяет, крутит, разбивает ладони, откидывая их в стороны. Расстояние между ними увеличивается… Тело парализовано ужасом, плотно прижато к борту. Не получается разжать ладони, чтобы нырнуть в кипящее гневом море, или бросить фалинь. Бушующая стихия разделяет двоих. Ему остаётся лишь наблюдать за сопротивляющимся шторму любовником. Он словно видит полный обреченности взгляд того. Слышит крик, проникающий сквозь пелену страха и шум волн, превратившийся с годами в шепот: «… проклят… Шторм». Зажмурившись, отворачивается, упирается лбом в борт и глотает соленые капли, стекающие по лицу… Внезапно наступившая тишина заставляет распахнуть глаза… Все изменилось… Нет ночи, ветра, смертельных волн, кровавой луны, Ромы… На мили вокруг гладкая, золотящаяся в лучах восхода поверхность океана, нарушаемая небольшими волнами с белоснежными барашками. И небо… Фантасмагорическое. Разве оно бывает таким?.. Собравшись в одной точке на горизонте, солнечные лучи, напоминая огромный разноцветный веер, разлетаются по небесной сфере, преломляясь, перемешиваясь… И рассматривая невероятное полотно над головой — весь спектр оттенков которого не способны уловить зрительные нервы, а мозг — масштаб, приходит понимание, что человеческие разум и рука не в состоянии создать подобное… С трудом оторвавшись от неба, нарисованного вечностью, осматривается. Он висит на борту танкера на высоте десятков метров над поверхностью воды. Нутро скручивает страхом. А пальцы, вцепившиеся в леер фальшборта, скользят… В поле зрения попадает стоящий на палубе высокий, светловолосый парень, с каким-то благоговением всматривающийся в высь, но чуть погодя тот переводит взгляд серебряных глаз в грозовом ободке на него. Несколько мгновений серьезно рассматривает, и вдруг на его лице расплывается широкая, немного простодушная улыбка: — Шторм, — произносит незнакомец, делая к нему короткий шаг, и, ухватив за руку, переваливает через леер на палубу. Выпрямившись, он оглядывает нежданного спасителя. А внутри рождается злость от дискомфорта — из-за крепко сжимающей локоть ладони, от которой по всему телу распространяются колючие импульсы. Сероглазый парень держит так, точно обладает над ним властью, отчего он резко, с силой отбрасывает его руку. Улыбка сползает с лица незнакомца и тот, растерянно моргнув, отступает… Напряженная пауза прерывается гулом, нарастающим с каждым мгновением, и, переведя взгляд за спину парня, он в ужасе наблюдает за приближающимся к ним невероятным по красоте кошмаром… Не отключенный будильник на телефоне, мстя за забывчивость, разорвал ткань другой реальности, выдернув в настоящее. Проморгавшись от внезапного перелета из сна в явь, Ярослав со стоном присел на край кровати. Сердце истерично колотилось и несколько секунд он делал глубокие вдох-выдох, успокаиваясь. — Яри, — хриплый ото сна голос и шевеление за спиной отвлекает от обретения равновесия. Сразу приходит знакомое разочарование, что опять не увидел окончание кошмара. Не отвечая, он поднимается и идет в ванную. Долго стоит под струями душа, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения крепкой руки парня на своей, и перебирает моменты сна. Каждый раз у Яра впечатление, что ему позволили дотронуться до чего-то… древнего? Он не знает, имеет ли это название. И не может решить, как относиться к приснившемуся. Пришедшее около десяти лет назад сновидение поначалу перепугало. Услышать проклятие Ромы, прочувствовать каждым нервом мясорубку стихии — то еще испытание. Первый раз после кошмара его бил настоящий припадок. Но постепенно воспоминания сошли на нет… А спустя год все повторилось. Для Яра до сих пор являлось дилеммой, как воспринимать видение. При всем своем атеистическом мировоззрении, с юмором не получалось, а всерьез не хотелось. И игнорировать не выходило… Вероятно, поэтому, несмотря на скептическое отношение к сонникам и ко всей сопутствующей им эзотерической мути, он глянул — что к чему. Покойник — к перемене погоды. Мэйби. Ливень как раз в тот день случился. И еще к изменениям в жизни. Тоже подходит… Но это касалось первой части кошмара. Вторая же… Интересно, кроме него, кто-нибудь из живущих видел похожее?.. Незнакомец, любующийся волшебным куполом неба, и чудо чудовищное. Пришли и поселились в его сновидениях. И оставалась пара не вполне объяснимых моментов — сон досмотрел он до конца лишь однажды и лицо парня забывалось наутро… Зато иссиня-смоляной монстр внутри каждый раз как-то по-особенному бесновался и хрипло пел… Выключив воду, Яр обтерся и, наклонившись к зеркалу, уставился в свои глаза и в радужках будто мелькнула тень его голодной жути. Крупные капли дождя застучали по стеклу, едва он переступил порог кухни. Усмехнувшись — хотели доказательств — их есть у меня, он нажал на сенсор кофемашины. За время, пока две коричневые струйки наполняли прозрачную кружку, на утренний Копенгаген рухнул ливень. — Яриии, — к спине прижимается горячий торс. Сильные руки притягивают еще ближе, ладони скользят к паху. Дыхание опаляет кожу над ухом. Трущийся о бедро член оставляет чуть влажный след. Развернувшись, смотрит в светло-голубые глаза Йенса, светящиеся обожанием. Все эмоции на лице. Бери их. Черпай сколько надо. Похожий на медведя. Большой и наивный. Выносливый и бесхитростный. Ярославу нравится трахаться с такими. Долго, глубоко, до срыва связок и сладко-тягучей боли. Ловит кайф от больших членов, а его голодный монстр от наивной искренности их обладателей. Йенс, не произнеся ни слова, опускается перед ним на колени. За три года встреч он изучил своего Яри и старается, чтоб тот остался доволен… Язык скользит вдоль вставшего ствола. Обводит каждую венку. Вылизывает яйца. Стонет от наслаждения. Губы обхватывают головку. Сосет. Умело, смачно. Заглатывает член. Пальцы ласкают мошонку, слегка сжимая в такт движениям. Ярослав ладонью грубо давит на его затылок, вдалбливая член глубже и, почувствовав сжимающиеся вокруг головки мышцы горла, прикрывает от удовольствия глаза. Рваное дыхание, хлюпанье, сиплые стоны, захлебывающиеся звуки. Музыка похоти под барабанящий по окну дождь. Спустя время его начинает бить дрожь, и Йенс, прервавшись, поднимается. Целует заалевшими от трения, пахнущими смазкой губами. Яр поворачивается к нему спиной, упирается кулаками в столешницу и, слегка прогнувшись, нетерпеливо ждет. Покусывая кожу спины, Йенс медленно опускается и долго вылизывает покрасневшее кольцо мышц входа, который долбил полночи. Все, как любит его Яри… Вскоре поднимается, раскатывает по члену презерватив, приставляет головку к вылизанному, влажному анусу и толкается. Обнимает Ярослава и, не давая привыкнуть, проникает глубже, пока член не погружается наполовину. Замирает на мгновенье, вбивает ствол почти на всю длину и начинает обратное движение. Яр, захлебываясь воздухом, сипит, подмахивает в том же ритме, а затем немного выпрямившись, закидывает свою руку, и сжимает шею Йенса с тыльной стороны. С силой. Отчего тот, вскрикнув от боли, ускоряет темп… Оба хрипят от звериного экстаза. Чувствуя приближение оргазма, Ярослав, обхватив свой член, трущийся о столешницу, бешено дрочит, другой ладонью усилив хватку на шее уже подвывающего любовника. Как обычно, кончают один за другим. От удовольствия Йенс рвано стонет, Яр рычит… Распластавшись на столешнице, он переводил дух, не обращая внимания на Йена, целующего его затылок и что-то шепчущего на датском, и размышлял о надрывающемся в спальне телефоне — ответить или пусть перезвонят. — Привет. Ты в аэропорту? — покинув Йена, все-таки добрел до комнаты. — Соскучился. Заеду вечером. Безусловно, планы прежние — ужин и премьера. Мягкой посадки, Карен. Закончив разговор, Яр развернулся и окинул равнодушным взглядом любовника, застывшего на пороге спальни с потерянным видом: — Тебе пора, Йенс. Довольный монстр внутри сытно отрыгнул.

***

Погрузка в Джебель-Али еще не закончилась, а Романыч позвал Шторма и пару матросов в такелажку, выдал каждому по паре краг, сам тоже надел, протянул двоим по черенку от лопаты и кивнул на мотки колючей проволоки: — Взяли дружно и покатили на палубу, — и объяснил удивленному Димке: — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Понятно, колючка не защита, но вояки южнее караваны водят. Да и сколько их там? Раз-два и обчелся. А окромя сомалийцев в Аравийских водах разного отребья хватает. И танкер наш — жирный куш. До отхода экипаж, за исключением вахтенных, занимался обмоткой лееров, превратив фальшборт танкера в заградительную полосу. Однако в дополнение к самопальным мерам защиты перед отдачей швартовы на борт поднялись пятеро молчаливых мужиков с баулами. — Сопровождение наше. Раскошелился-таки офис на частную охрану. Мы же раньше в основном в Северном море работали. Другие наши суда, слышал, охраняли, — пояснил всезнайка электрик, когда наемники, следуя за старпомом, протопали мимо них с каменными лицами, и продолжил фонтанировать идеями: — Думаю, и колючки — идея легионеров. Я предложил Романычу ток к ней подвести. Если кто полезет — устроим барбекю. Шторм на это рассмеялся: в Ване не сомневался. Наматывание колючки чрезвычайно вдохновило экипаж и в течение ужина все делились идеями — как именно валить пиратов, если сунутся. Димка тоже выдвинул тему — перехерачить тех железными кружками и пояснил вылупившимся на него морякам, что видал подобное в «Хрониках Риддика» — действенный способ. Дело за малым — научиться метать раскаленные емкости. Тем не менее его тут же разочаровал мессбой* — подобной столовой посуды отродясь у них на танкере не водилось. Исключительно стекло и керамика. Оставались вилки и набор ножей повара Яковлевича. Народ даже на минут пять увлекся — виртуально вооружаясь, но вовремя очнулся от фантазий — кок скорее их всех укокошит, чем позволит дотронуться до своих тесаков — они у него какие-то дюже особенные. По окончании получаса жарких дебатов и немыслимых предложений при воплощении оных не только нападавшим, но и танкеру с командой пришла бы хана, — экипаж закручинился. На поверку оставались самые безобидные способы. Палуба склонялась к варианту — лупить по пиратам напором воды с химией из пожарных рукавов. Машина, в принципе, поддержала, единственное, предложила заменить смесь фекалкой. Еще вспомнили о двух неоприходованных ящиках отверток, на кой-то черт заказанных Дедом, решив превратить в пики. А по окончании вече, то бишь ужина, перед мотористами поставили задачу перековать все судовые орала на мечи. В общем, посмеялись, погомонили и разошлись по своим делам: одни на вахту, другие по каютам, а кто-то задержался в столовой, чтобы рубануть по локалке в КС**. Невзирая на невеселую тему, дебаты, напоминающие детсадовский лепет, стали для них настоящей панацеей от мрачных дум. Ясно дело, что опасность никуда не испарится, но сидеть и трястись — дело мутное. И нервное. Тем не менее готовым надо быть ко всему. Летом Аравийское море — пристанище тайфунов, но по прошествии недели Димка привык к нудному дождю или сыпящей крупой мороси, как и к сумасшедшей влажности. Даже вода, кажущаяся серой из-за отраженного ненастного неба, не угнетала — ведь на фоне ее знакомые сине-зеленые всполохи, выскакивающие на горизонте из волн, выглядели особенно ярко… День ото дня Шторм все прочнее врастал в корабляцкую жизнь, и ему казалось, будто он впервые на индивидуальной практике… Предыдущая прошла мимо. Нет, он до сих пор помнил некоторые лица и имена моряков, порты, переходы, но отдельно от себя — эхо событий, произошедших с кем-то другим… Романыч и штурманы уверенные, что кадет Лазарев прибыл в личное распоряжение каждого, загружали его работой по полной. И он не очень-то сопротивлялся. Наверстывал пропущенное. Вдобавок, выполняя целый день поручения мостика, боцмана и команды, у него меньше времени оставалось на тяжелые мысли. По той же причине Димка старался занять и свободные часы. Играл на палубе в стритбол или тягал в тренажерке железо, или ходил в гости — чайку погонять, то в боцманскую, то в машину. Либо зависал в Sony Playstation. Но ночью по неизменной традиции выходил на палубу. Минут на двадцать. И, ни о чем не думая, в одиночестве рассматривал темный горизонт и слушал тихий гул танкера, напоминающего доброе морское животное. — Как ты относишься к продажной любви? — когда они в очередной раз стояли на рейде в Джебель-Али, ожидая место у причала, его уединение прервал третий помощник Сеня Самоедов, старше Димки всего-то на три года, но позиционирующий, что минимум на десять. Шторм, конечно, подозревал — кредит доверия ему огромен — после того, как нашел и вернул Арсению ящик «M&M’s», по ошибке упертый при получении снабжения одним из матросов в такелажку. Тем не менее. И пока размышлял над культурной формой отказа, третий, по-своему расценив его молчание, заверил: — Бордель чистый. И девочки. Гарантирую. — Пожалуй, воздержусь, — просипел Димка и отвернулся к светящемуся миллионом огней берегу. До этого момента он не думал об отсутствии секса. Замерзшему насмерть это ни к чему. Но неясное, возникшее в голове, потянуло клубок мыслей. На миг что-то запульсировало в мозгах, ужаснуло, заставив дернуться, как от удара током. Невидяще уставившись на темную воду, Шторм не заметил ухода Сени, чувствуя одно — ненависть к себе… Ближе всех из экипажа он сошелся с Ваней, лицензию на убийство которого Романыч выдал в первый же день и в дальнейшем регулярно обновлял свое пожелание. А Димка, смеясь, отказывался. Мотивируя тем, что их судовой электрик уникум. Хотя, откровенно говоря, все механики во главе с Дедом являлись «кулибиными». И, видимо, доказывая сие, регулярно разбирали и собирали разные агрегаты. Данный процесс поражал размахом и непрерывностью. Когда бы Шторм ни спустился в машину, там обязательно кто-нибудь что-нибудь ломал. Причем настолько технично, что в дальнейшем разломанная деталь прекрасно функционировала, порой даже лучше, чем новая. И Ваня от банды маслопупов не отставал. Его стихией являлись электрические и компьютерные сети, а также оборудование, чем команда с удовольствием пользовалась. Единственное, он иногда позволял себе подраконить Дракона*. Шторм поначалу не догонял, нахрена Вано спецом табанит отдельные, мелкие заявки боцмана. Делов-то максимум на десять минут. Но тот предпочитает носиться по всему судну, пытаясь спрятаться от Романыча, главное — не вкручивать лампочку или не чинить розетку. Позже Димка допер — всему виной банальная скука. А так хоть какое-то развлечение у Романыча, Вани и команды, наблюдающей за ними и делающей ставки. С самого начала Шторма разъедало, засевшее занозой, совершенно не характерное ему любопытство к личности отсутствующего старпома. Точнее прозвищу того. Вместе с тем удовлетворить интерес не представлялось возможным — кроме оговорки Деда в первый день, более никто из экипажа так чифа не называл. Сугубо по имени. И Димка начал задаваться вопросом — не слуховая ли галлюцинация у него приключилась?.. Как-то, наигравшись до одурения в стрелялки, в целях повышения, пусть и виртуально, уровня боевой подготовки, они с Ваней устроили полуночный кофе-тайм — с чаем и вареньем… Димкиным любимым — смородиновым. Мама сунула, когда приезжал перед практикой… Непринужденный, чуть ленивый разговор сначала коснулся перехода, далее, как водится, пиратов, потом экипажа и перескочил на нынешнего старпома, заменяющего на период отпуска штатного. И Шторм, немного помявшись, решился спросить Вано, знающего про всех и вся. Другое дело, в голове электрика царила настоящая свалка, но ни к кому другому лезть с расспросами он не рискнул. — Штормицкий? — вытаращился на него Вано, не донеся до рта огромный кусман хлеба, намазанный маслом и вареньем, и вдруг хмыкнул: — По логике верно. Шторм. Но нет. Не любит Ярослав Кириллович это прозвище. Хрен пойми почему. По мне так годное погоняло… Один Саныч кличет. И то крайне редко и ни в коем случае не при Ярославе. А остальные и между собой не называют. Дед, Романыч и наш капитан дружат с батей старпома. Вот именно его в молодости и звали Шторм. Рассказывали, сильный мужик. Капитаном полжизни проходил. Компанию создал с нуля. Сейчас, правда, по больницам больше… — Какую компанию? — автоматически переспросил Димка, пытаясь припомнить, слышал ли он что-нибудь о старом капитане по прозвищу Шторм. — Нашу, естественно! Стыдно, Димас, ничего не знать о фирме, которая тебе на кусок масла с икрой дает заработать… — под конец своей тирады засмеялся Ваня, увидев недоумение Шторма, и немного погодя признался: — Я тож не особо в курсе. Политика конфиденциальности — тема серьезная. Ко всему, по непроверенным данным, компанией рулят трое — Штормицкий один из. — И что его сын в морях делает? — вырвалось у Шторма… Чтобы отпрыск богатого чела, рискуя здоровьем, штормовал посреди океана? Хотя я знаю одного такого. Но Славка есть Славка. — Дело ясное, что дело темное, — важно заявил Вано, а затем его прорвало: — Загадка для всех — почему вместо широкого кресла в шикарном офисе с длинноногой секретуткой он болтается по морям-океанам. А лично спросить никому и в голову не пришло. Нарвешься на пиздюлину. Хрен откачают. Общается он исключительно по работе. Тут Яр жесть. До команды почти не доебывается. На новичках отрывается. Поэтому и экипаж у нас постоянный. Однажды в компании случился, видимо, массовый заскок и прислали на «Indian» двух практикантов — одного, а следом другого. Списал обоих. В порядке очередности. Вышвырнул с херовой характеристикой. Народ так не допетрил за что… Никто Яру не указ. Не, спец он отличный. Более чем. Романыч недавно проговорился, вроде его пост директора по безопасности судоходства ждет, но прежде Капитаном должен отходить. В отпуске, скорее всего, отучится и вернется к нам осенью уже Мастером*. Выслушав словесный поток электрика, Дима больше тему о Старпоме не поднимал… Инфа оказалась неинтересной. Происходящее на судне или в роте было для него намного занимательней. Прошлым летом он не заходил в группу, по причине чего пропустил новую традицию, зато на нынешней практике окунулся в нее с головой… Раскиданные по миру бурсаки из всех портов постили фотки и оставляли вешки друг другу — для встреч, отчего лента превратилась в сводку диспозиции судов… Пришвартовались… Отчаливаем… Мельбурн 28.05… Амстердам 29.05… Осака 01.06… Фо-сюр-Мер 05.06… Стамбул… Атлантика… Роттердам… Северное море… Далянь… Гамбург… Балтимор… Сингапур… Осло… Ла-Гуайра… Мумбаи… Рейкьявик… Форталеза… Питер… Сурабая… Дюнкерк… Портленд… Лагос… Тилбери… А Димке, читающему названия мест, слышалась песнь странствий… Благодаря календарю заходов, он в первый месяц пересекся аж с тремя семнадцатыми, но если с двумя получилось пообщаться всего по часу, то с Вадей они протусили в Мумбаи полночи. Поначалу посидели в баре, потом завалились к Димке на судно. — Шикарно у вас, — постановил Вадька, когда Шторм провел экскурсию по надстройке и они устроились в его каюте с пивом и снеками. — Мой ро-ро попроще внутри будет. И по зарплатам. Хотел на Принцессу попасть.*** С Толстым собирались. Так место подтвердили одно. Пришлось тянуть жребий. Андрюха оказался фартовей. Поэтому пожелал ему хуй не стереть, не то Лерка от свадьбы откажется, и на ролкер документы подал. — Не вышло приехать в середине мая в Бурсу, — слушая Кирю, Димка понял насколько сильно соскучился по роте и по своим вольным корсарам и его накрыло щемящее чувство ностальгии. — Да большинство разъехалось к тому времени, — набив рот фисташками и с трудом прожевав, продолжил тот. — Никитос последним уезжал. В начале июня. Отхватил контракт так отхватил. Попасть в оффшор — мечта! **** А с улицы, да без опыта, вообще нереально. Лютый пробил место волшебным образом. И откуда у него такие подхваты в крюинге и компании? Непонятно. Хотя камрадище тоже постарался. С марта кучу курсов прошел. Сертификатов получил дофига. Даже по динамическому позиционированию судов. — Помню. В Англию летал, — кивнул Димка. Кит вслед за объявлением о скорой женитьбе развил невиданную доселе активную деятельность по поиску высокооплачиваемого контракта. — Да, пришлось Никитосу покрутиться. Ему же убитых енотов надо тьму. Я список его хотелок прочел. И прихуел. Это, скажу тебе, грандиоз! Шторм, там два листа самого необходимого убористым почерком: и свадьба, и путешествие во Владик, и крутой санаторий для бабули — сердце подлечить, и еще много всего. Кит назвал свой трактат — пятилетка за три месяца. Подходит. За малым исключением — для выполнения всего, что он там накарябал, ему аккурат пять лет безвылазно в море пахать. И оплату надо получать в золотых слитках. В общем, сейчас он в Северном море болтается, без схода на берег. С фиговой связью. — Читал в группе, — Димка поймал себя на мысли, что слушал бы и слушал Вадьку. — А свадьбе все-таки быть? — Разве этого красноармейца героически недобитого переубедишь! — возмущенно захрустел чипсами Вадька. — Сам мне рассказывал, что и бабуля отговаривала, и Лютый грохотал из Владика каждый день. Гошка, не выдержав, пару раз пытался ему мозги вправить, ну и я соответственно. Без толку. Уперся рогом. Женюсь, женюсь, какие могут быть игрушки.**** — Ну чего вы сразу пацана дрочить? — попытался защитить кинолюбителя Шторм, на самом деле слабо представляя Никиту в роли главы семейства. — Тебя, Димас, там не было, а мы всей ротой его заеб лицезрели. Понятно, бухие, но никто не сомневался — Китище нас тупо разводит на хи-хи. Доржались, в общем… Свадьбу они с Катей решили в октябре гулять, когда Никита спишется. Гор погудел и согласился свидетелем быть. — Становится традицией приглашение Горыныча секундантом. Главное, на стол его не пускайте, — улыбнулся он, вспомнив деловую моську пикирующего карапета. И хоть большинство новостей Шторм читал в группе, хотелось продлить состояние сопричастности к семнадцатым, позабытое за год, поэтому расспросы продолжил. — Казах на банановоз отправился. Гор, понятно, на свой угольщик. Матюха Любаню с Тимкой в середине мая отвез на родину и в Австралию улетел на танкер. Славень помог — фирма вроде твоей — зп крутая и условия годные. А сам… Про него лучше меня, наверное, знаешь… — посмурнел Вадька, но спустя мгновенье вскинулся: — Дим, Романовский реально стукнутый! На кой он променял свой танкер на ту калошу? — Не пояснял. Может, решил не зацикливаться на специализации? — вопрос о выборе Славкой судна оставался открытым. Хотя догадки у Димки имелись. — Мало других контор? Вот в этом он весь! Что как упорет, — посопел Киря и вдруг добавил ни с того ни с сего: — Помирились мы с ним. — А вы рамсовали? — удивился Шторм, откровения подвыпившего Вади оказались неожиданны. Слава никогда не упоминал о конфликте. — По тихой, — шмыгнул тот и подпер кулаком голову. — Подкатил в апреле перед своим рейсом — харэ, говорит, залупаться, Вадь. Чего мы с тобой делим? И руку тянет — давай, мировую. Я чет подумал — Романовский же всегда борзый был и в выражениях не стеснялся. У него напостой все нахуй-захуй. Руку ему пожал, но предупредил — хуесосить можешь кого угодно, а её не смей… — Кого ее? — Димка упорно терял нить разговора то ли от пива, то ли от Вадькиного сюра. — Неважно, — махнул куда-то в сторону Киря и продолжил, видимо, решив выговориться от и до. — Славень, судя по роже, прифигел, а потом говорит — расслабься, она давно свободна, мы больше года не встречаемся. И, знаешь, я задумался. Славка хамло знатное, конечно, но никогда попусту не пиздел. Не его тема. Тогда мне непонятно другое — нафига она до сих пор утверждает обратное… Не хочет, чтоб я ей надоедал? Так сказала бы прямо. Я же не совсем отмороженный. Понятие имею. — О ком ты толкуешь? — перебил его поток сознания Шторм. По всему выходило — речь о Кристине, но отчего-то не хотелось думать, что Вадьку из-за неё так размотало. — Да так… Помирились, короче, со Славенем, — пространно пояснил он, на что Димка одобрительно мотнул головой, а Вадька, ничего больше не поясняя, переключился: — Паха щас главный по роте! Руководит такими же десятью болезными. Хорошее было у нас помещение. Пиздец ему пришел. Зато, может, Пабло наконец очухается, разъебошив что-нибудь… Действительно, рыжий постепенно выползал из сплина. Состояние его пока не пришло в норму, но, разговаривая с ним по телефону, Димка все чаще слышал вместо бурчания знакомый галдеж. Однозначно, помог курс психотерапии, хотя Шторм предполагал, что действия беглянки Ланы оказали не меньшее влияние. Откровенно говоря, она перебаламутила их всех. По причине отправки Светой того самого сообщения, Дима неожиданно для себя оказался вовлеченным во всю происходящую катавасию. Находился буквально в гуще событий, общаясь практически со всеми сторонами конфликта и часто выступая парламентером, дипломатом, переговорщиком, а еще советником — принцессам же без них не обойтись. Кто-то же должен поддерживать все их капризы. Вот Лана и выбрала на эту роль его. Находясь где-то в глубоком тылу, Светлячок вела радиопередачи для определенного круга лиц и отказывалась при этом сообщить место своей дислокации, включая советника Шторма. Все происходящее напоминало ему Юстас-Алексу. Он точно не помнил, чем дело кончилось в том советском фильме, но в памяти почему-то крутились  роды и переход границы. Параллели слегка напрягали. И Дима все настойчивей требовал озвучить точку на карте мира, где Ланка окопалась. — Доберусь до нее — выпорю! — орал Славка сквозь квакающую связь. Из туманных пояснений рыжего Димке стало известно, что исчезновение сестры заставило его и Сла начать понемногу общаться, впрочем, это не помешало им разругаться еще пару раз. — Почему она не поехала к Пахе? — Переживания объединяют, — спустя пару часов, позвонив Шторму, грустно и загадочно пояснила Светка на переадресованный вопрос. По истечении двух недель партизанщины, когда нервный накал ее брата, матерящегося то из Роттердама, то из Тилбери, достиг апогея и рыжий по десятому разу переворошил друзей знакомых и даже тех, кто ограничивался с Ланкой «приветом», она решила выйти из сумрака. И сообщила Диме, где засела. Первому. Вероятно, проверяя на нем примерные реакции остальных. Выяснилось, Светлячок нашла приют у некого Ростика. Имя ничего Шторму не говорило. А она, по-своему истолковав его гробовое молчание, заверила, что они друзья, и кинулась рассказывать о тонкой душевной организации Ростислава и какой тот одинокий и непонятый. Дима верил. Переходы не позволяли ему постоянно находиться на связи, а судовой интернет тянул не всегда. Отчего известия из «театра военных действий» он порой получал постфактум. Поэтому результат Ланкиного раскрытия узнал спустя сутки. Славка выл в трубку «Выверну его, уебана, наизнанку!», параллельно перечисляя Шторму, что именно он сотворит с мифическим Ростиком и его тонкой душевной организацией, когда доберется. И Дима ему верил. Паха сразу рванул разбираться с тем. Но драка закончилась не начавшись — Светка помешала. Отступив в первый день, на следующий рыжий предпринял очередную попытку устроить мордобой. А в телефонной беседе на недоумение Шторма о столь бурной реакции на безобидного — со слов Ланы — парня, Пабло обрисовал личность того, проведя сравнительный анализ: «Рост еще более пизданутый, чем я!». Данную характеристику подтверждали все. Чему Дима тоже поверил. Янина, не сомневающаяся — дочь скрывалась у подруги, узнав, что «подруга» совсем и не девичьего роду, а двадцатипятилетний парень в татухах, пирсинге и вдобавок ебнутый на всю башку, немедленно отправилась к тому на квартиру с твердым намерением притащить Свету обратно. И неожиданно встретила яростное сопротивление дочери. Неизвестно, чем закончилось бы противостояние, но к Ростиславу в это же время наведалась его мама. Янина проговорила с ней несколько часов, получила необходимые заверения Ростислава, услышала пояснения Ланы, по-прежнему пребывающей в разбитом состоянии, и скрепя сердце разрешила той ненадолго задержаться. Позже Света делилась со Штормом, что мама сразу почувствовала, насколько Ростик трогательный и безобидный, на что Дима неопределенно угукал, зная умение Ланы не видеть плохое в человеке, чему примером был сам, и старался принять ее рассказы на веру. В отличие от сестры, Славка и Пашка имели кардинально противоположное мнение о Росте. И утверждали в унисон, что тот истинный волк в овечьей шкуре. Поэтому Сла звонил тому, едва появлялась связь, запугивая виртуально, а рыжий мотался к ним каждый день, усиливая слова друга своим визуалом. И, со слов Ланы, порядком надоел. Впрочем, вскоре она прекратила возмущаться насчет Пабло, переключив свое раздражение на другого человека — узнав о происходящем, с Бали в Питер срочно прибыл Тренд. Якобы помочь Славке. И… поселился у Ростика… Третьим. Дурдом продолжался в течение лета. Лана так же проживала в избушке неадеквата — как обозначил жилплощадь Ростика Пашка. Сам он торчал там ежедневно, освежая жильцам память перечнем Славкиных угроз. И незаметно для всех, включая самого себя, обрел потерянный оптимизм. Правда, рыжий по-прежнему ругался со Сла, который в свою очередь на него не кричал в ответ, зато орал на Роста и Марка, наглым образом занявшего одну из комнат в квартире и не планирующего съезжать. Что сильно бесило Лану, и она регулярно жаловалась Диме на мистера «эйкактебятамдетка». При этом, судя по голосу, настроение Светлячка стало заметно веселее. В общем, из происходящего Шторм, являющийся невольным участником событий, сделал вывод, что все движется, пусть по-идиотски, но, похоже, в правильном направлении, учитывая выбравшихся из депры Пашку и Ланку. К концу июня тайм-чартер Джебель-Али — Мумбаи «Indian star» закончился, и команде объявили о переходе в Европу.***** Узнав, что танкер встает на линию Норвегия-Франция, а точнее, услышав название порта выгрузки, у Шторма внутри отчего-то все радостно перевернулось. Дюнкерк. И не зацикливаясь над странным дрожанием, он немедленно набрал номер карапета, нетерпеливо ожидая баса в трубку, но Гор сбросил вызов.

***

— Ну как же так? — вздохнув, опять повторила Дина Игоревна, в очередной раз перечитав документ, лежащий перед ней. — Лучше бы ты не от Академии ушел. А теперь придётся указывать причину. — Указывайте, — согласился мрачный Гошка и сжал кулаки, лежащие на коленях. Оправдываться не хотелось, да к слову, никогда и не умел. И что сказать? Давайте, Дина Игоревна, на па́ру сожрем мою аттестацию. — Все-то у тебя просто, Кравченко, — строго глянула на него девушка и затем, похоже, оправдываясь, пояснила: — Кадетская программа курируется министерством. Я не могу скрыть факт списания. Меня же проверяют. — Значит, не скрывайте, — угрюмо сообщил Гошка, не совсем догоняя — зачем Дина толкует ему прописные истины. — Возможно, получится перефразировать запись о нарушении, — помолчав, вдруг предложила она и принялась перебирать варианты. — Например, изменение руководства для экипажа… Хотя нет… Внесение нового пункта в свод правил компании… Как же изменить формулировку? — Да так и пишите — дисциплинарка и аморалка, — пробасил он и тут же смазал серьезность момента, смешно наморщив нос. Привычка с детства — когда растерян до опупеоза. И сейчас предложение ведущего специалиста отдела практики Бурсы, собирающейся изменить его характеристику, стало тому виной. Свой залет Гор определял скорее неприятностью, но трагедией не считал, как Дина Игоревна. — Скажешь тоже — аморалка! — возмутилась она, старшина семнадцатых всегда производил впечатление серьезного и рассудительного парня. — И это ты сейчас смелый. Остальные компании, которые обслуживают те же крюинги, что и эту, закрыты для тебя на несколько лет. — Мало ли крюингов, — попытался настроиться на философский лад Гошка… — Мне практику надо окончить. Остались у вас работодатели? Или самому искать? — Несколько, — кивнула Дина и забегала пальцами по клавиатуре. — Так, что у нас… Двое взяли курсантов из других мореходок. Один снял заявку… Ага… Заоравший телефон прервал их и она грозно уставилась на Гошку, который торопливо отрубил звук на смарте, но, прочитав имя звонившего, начал с тем обмен сообщениями. Горыныч >Занят. Пиши. Шторм >Привет. Ты когда в Дюнкерк приходишь? Горыныч >Нахрена тебе подробности? — Кравченко, мы переписываться будем или решать твои проблемы? — отвлекая Гошку от переписки, ехидно поинтересовалась она. — Извините, Дина Игоревна… Что за компания? Не расслышал, — изобразив крайнюю заинтересованность, Гор старался не коситься на экран телефона, вибрирующий от приходящих одна за другой эсэмэсок. — Баренцево морское пароходство.****** — У них же там своя мореходка? — удивился он… Бред. А чего они на Камчатку запрос не посылали на курсантов?.. — БМП тоже участвует в программе министерства и прислало заявку. Желающих не нашлось. — Нашелся желающий. Узнайте, им курсанты еще нужны? — помолчав, вздохнул Гор. Судьба несла его, независимо от желаний, в известную лишь ей одной сторону… И он вернулся к сообщениям. Шторм >Мы на линию встаем. >Будем бегать в Дюнкерк. >Может, пересечемся? >Экскурсию по городу поведешь? >По расписанию 19 июля будем. >Жди. >Чего молчишь? >Пальцы оторвало? >Или на радостях кириллицу забыл? >Гид, ты где? Горыныч >Без меня. Шторм >Не вымораживай. >Твой угольщик когда во Францию приходит? Горыныч >Понятия не имею. Шторм >Я серьезно. Горыныч >Я списался. >Тоже серьезно. Шторм >Харэ прикалываться! >Разводишь. >Стоп. >Без шуток? >Нахуа?! >Еще же два с половиной месяца практики. >Залет? >Нет. Горыныч >Возьми с полки пирожок. Шторм >Гонишь. >Не верю. >Нехорошо обманывать старших. >Бля… >Что ты мог упороть? Голый танцевал лезгинку на мостике? Горыныч >Почти. Зажигательный танец, конечно, Гошка не исполнял… Он успел сделать на «Bay Lazurite» два круга по маршруту и, вернувшись в Дюнкерк, не отправился на углевозе обратно в Пуэрто-Боливар, а полетел в противоположную сторону… По приходу в порт, получив увольнительную в город, он уже спускался по трапу, когда его догнал Захар — кадет машинной команды, впервые оказавшийся во Франции, и Гошка согласился устроить тому экскурсию по знакомым ему местам Дюнкерка. Пошарахавшись по городу, ближе к вечеру они посидели в одном из баров, а когда собрались обратно на судно, все и случилось. Самое начало Гор пропустил. Шагая следом за пребывающим в веселом настроении Захаром, он дописывал сообщение Сереге. И очухался, когда парочка африканцев, тусующихся рядом с баром, принялась разбираться с маслопупом. Кто на кого наехал первым — неясно, да и не особо важно. Желая побыстрее урегулировать разгорающийся конфликт, Гошка, надев личину парламентера, доброжелательно улыбаясь, встрял между ними и тут же отлетел в сторону от мощного удара. За пять секунд, пока он поднимался, нападавших стало втрое больше, и те явно не горели желанием вести мирные переговоры, колошматя Захара и многообещающе косясь на Гора. Недолго думая, он схватил находящуюся на расстоянии вытянутой руки урну и, метнув ее в агрессоров, прыгнул следом. Уже летя в толпу коренных жителей Африканского континента, Гор, следя за траекторией предмета для сбора мусора, понял — что-то пошло не так. Урна пронеслась снарядом мимо дерущихся и со всей дури врезалась в лобовое стекло припаркованного недалеко от них Citroën. Потасовка прекратилась. Африканцы удивленно посмотрели на прихуевшего от нежданчика Гора, синхронно перевели взгляды на триплекс, по которому рассыпалась паутина трещин, и испарились. — Нахера ты тачку начал пиздить? — растерянно поинтересовался Захар, и в этот момент, словно по заказу, перед ними притормозил белый с синей полосой Peugeot, издав короткий звук сирены. — Месье? — выйдя из патрульной машины, практически нежно поприветствовали их полицейские. А у Гошки, хмуро взирающего на улыбающихся ажанов, приближающихся к ним, в голове крутилась единственная мысль — сапер ошибается однажды. После бессонной ночи, проведенной в комиссариате Дюнкерка, Гошку и Захара со всеми почестями препроводили до трапа «Bay Lazurite» и, любезно пообщавшись со старпомом, вручили ему протоколы. Вечером следующего дня борт Boeing уносил Гошку из Брюсселя в Питер… На автовокзале Дюнкерка, перед самым отъездом в Брюссель, на экране смарта высветился незнакомый номер. — Здравствуй, Георгий, это Матвеев. Возвращайся на судно, — не рассусоливая, сразу заявил тот. — Добрый день, Иван Николаевич, — спустя несколько мгновений медленно проговорил Гор. На него лавиной свалилось прозрение, накрыло тяжелым пологом… Вот, значит, кому я должен быть благодарен. Поверил, что меня отобрали, как лучшего курсанта. И удача наконец повернула ко мне свою рожу. Облом, Гошатыч… А если вдуматься, то ведь сейчас все встало на свои места… Карма, епт. Соплей не перешибешь… — Спасибо вам за все… На судно я не вернусь… Если есть возможность, помогите кадету, который из-за меня попал. Захар Павлов, конфликтная комиссия еще рассматривает его вопрос. — Сделаю, — пообещал Матвеев и продолжил не терпящим возражений тоном: — Завтра тебе позвонят из другой компании. Перешлешь им все свои документы. — Спасибо за помощь, но дальше я сам, — твердо сообщил Гошка и не дрогнувшим голосом соврал. — Мне одна фирма подтвердила трудоустройство. Через три дня улетаю на судно. Шторм >Ты где? Горыныч >В Бурсе. Шторм >Не шевелись. >Замри. >Я сейчас переговорю со штурманами и Романычем. >У нас матрос списывается. По семейным обстоятельствам. >Гош, подожди всего пару дней. Утрясти надо. >Все будет. Обещаю. Горыныч >Нет. Шторм >Не сомневайся. >Как сказал, так и будет. Горыныч >А я говорю НЕТ! Шторм >Горыныч, я понимаю, гордость наше фсе, но тебе ценз нужен. А у нас условия ништяковые. — Радуйся, Кравченко, берут, — положив трубку, сообщила довольная Дина, отвлекая Гошку от телефона. — Не кадетом, к сожалению. Матросом на углевоз. Северный завоз. Ждут тебя к пятому. Сегодня оформлю тебе документы и в путь. Горыныч >Не суетись, Лазарев. Уезжаю на судно. Мурманск. До связи. Гошка не стал задерживаться в Питере и на следующий день, получив направление в отделе практики, улетел в город за полярным кругом. Для него эта поездка была сродни возвращению. Ведь именно в Мурманске он познакомился с морем. Четырнадцать лет назад… Впервые увидел седые, штормовые волны. И полюбил их. С первого взгляда и навсегда. Это чувство связало его невидимыми узами с городом, хотя больше он там ни разу не был. Офис Пароходства располагался недалеко от железнодорожного вокзала, и, как Гошка ни старался идти медленно, останавливался, подолгу рассматривал инфраструктуру — парк, хрущевки вдоль дороги, но все равно за несколько минут оказался перед входом необходимого ему здания. Уже поднимаясь по стертым тысячами ног ступенькам на невысокое крыльцо, слегка сожалел, что первая прогулка по городу оказалась такой короткой. В то же время все ведь ещё впереди. Тем и интересней… И он потянул поручень массивной двери. В кадровом департаменте улыбчивая инспектор проверила его документы, оформила договор, вручила ваучер в общежитие, талоны на питание, пропуск, и пожелала хороших впечатлений. Судно «Диксон», на котором ему предстояло работать следующие три месяца, находилось на переходе в порт и ожидалось, согласно расписанию, пятого числа. В общаге, в отличие от Пароходства, оформление затянулось надолго, и, заселившись, Гошка, шагнув к окну, завороженно застыл перед панорамой — Кольский залив и сопки, охраняющие его. Красиво. Можно бесконечно любоваться видом. Убедив себя, что и с других точек города вид не менее здоровский, Гор натянул ветровку, так как, несмотря на разгар лета, температура воздуха не располагала разгуливать в одной футболке, и отправился знакомиться с городом заново. Потеряв счёт времени, он бродил по причалам порта, улицам, сидел в сквериках, и, куда бы ни пошёл, стоило немного подняться в сопку и гладь залива, сверкнув, приветствовала его. Гошка словно встретился со счастливыми мгновениями прошлого… Или ему просто хотелось так думать. Нагулявшись, он решил закончить первый день пребывания в городе своего Моря в месте, упомянутом во многих путеводителях, и отправился к мемориалу морякам, погибшим в мирное время. Обойдя мемориал, он внимательно осмотрел стилизованную под маяк башню. Гоше вдруг стало жаль, что тот никогда не укажет фарватер идущим домой судам. Понятно, что башня не для этого установлена, да и не там. И смысл в ней скрыт совсем другой… Гор любил маяки. Живые. Во всех портах старался обязательно сходить к ним, если до тех можно было добраться. Для него они были не просто навигационными сооружениями. Нечто большее. Одинокий спаситель душ, свет которого никогда не гаснет и помогает потерявшим дорогу. Постояв на видовой, рассматривая акваторию в свете полярной ночи, Гоша сделал фото залива и, немного помешкав, послал Олесе. Они так и не начали полноценно встречаться. Изредка секс. Да и тот «благодаря» Гору сикось-накось. Отношений он не хотел и Леся, судя по всему, тоже. Обоих устраивали редкие встречи, сдобренные обычной перепиской двух знакомых. И в период его практики общение не прервалось. Едва у Гора появлялась связь, они активно слали друг другу эсэмэски, кидали музыку, приколы, фото красивых мест, которые увидели, или просто болтали. Ответ на его сообщение со снимком пришел мгновенно. Леся >Откуда? Ты же во Франции. Гор >Нет. В твоём городе. Он шлет тебе привет. Узнав, что Олеся из Мурманска, Гошка, не ожидая от себя самого, совсем не обрадовался, наоборот — это показалось странным, душащим его совпадением. И поди разберись, отчего. Внутри родилось тревожное чувство, что должен замкнуться какой-то неведомый ему круг, сродни западне. И поэтому он ни разу в разговорах с Лесей не упомянул, что в детстве гостил в ее городе. Гор гнал предчувствия, но чем можно заглушить ощущения, зудящие на оболочке подсознания, перепутанные с нейронами. Леся >Я тоже здесь. — Чудеса случаются, — тут же позвонив, и, когда вызов был принят, засмеялся Гор. Прогулка по городу притупила все предчувствия, подарив свет прошлого. Но в трубке стояла тишина. — Лесь? Ты меня слышишь? — Да, — после долгой паузы всхлипнула она, чем произвела на Гошку эффект ушата воды на голову. — Ты где? — ответа он не добился и бессильно слушал тихий плач, вскоре перешедший в рыдания, и лишь спустя время, немного успокоившись, она выдавила: «Дома. Возле дома». — Адрес диктуй. Блочная девятиэтажка не отличалась от своих соседок, и, обежав ее, он неожиданно подумал, что перепутал цифры в адресе, но взгляд, зацепившись за палисадник, расположенный чуть в отдалении от домов, различил среди деревьев силуэт. Стремительно преодолев расстояние в сотню метров, Гор опустился на колени перед понурившейся Лесей и заглянул в лицо. И ему захотелось убивать. — Кто? — со злостью выдохнул он, но Олеся еще больше сжалась и мотнула головой. Стянув ветровку, Гошка укутал ее плечи и, присев рядом, осторожно приобнял девушку, чем вызвал очередной приступ плача. — Лесь, нечего здесь сидеть. Ты замерзла. Надо ушибом заняться. Поехали. — Я не могу. Там все… Деньги, паспорт… Вещи, — зашептала она, судорожно вздыхая через слово. — Год не была. Вчера приехала. На три дня. Годовщина мамы. — Дальше, — с трудом сдерживаясь при взгляде на бордово-синюю половину Лесиного лица, как можно ровнее произнес он. — Отец, когда пьяный, то не помнит, что творит. Потом сожалеет. Это все водка. Сейчас лучше пересидеть. Дождаться, пока уснет, — слегка подрагивая, поделилась Леся, не подозревая, что ее слова отправили Гошу в зеркальную реальность. Он на собственной шкуре испытал услышанное. Беспросвет. Разбившиеся надежды. Вечные обещания… И знакомые оправдания. — Почему не пошла к знакомым? — сильнее прижал к себе замерзшую девушку. — Подруги разъехались. Теть Майя тоже. К знакомым… Стыдно, — сообщила она с обреченностью в голосе. И Гору не надо пояснять. Знает, о чем она. Стыдно и больно. И жалость на лицах других унижает похлеще пощечины… Но Леся не упомянула еще одну причину молчания и не желание обратиться к знакомым, чтобы те не заявили в полицию об избиении… — Он уснет, я соберу вещи, пока его дружки не растащили. — Ждать мы никого не будем, — поднялся Гошка и повернулся к ней. — Леся, не бойся ничего. Номер квартиры какой? Раздолбанная дверь оказалась открыта, состояние квартиры напоминало хлев, а звуки шалмана, доносящиеся из комнаты, расположенной рядом с кухней, усилили эффект дежавю. Олеся проскользнула в комнату напротив. Паспорт оказался на месте, деньги нет. А Гор, прислонившись к стене, наблюдая, как она торопливо запихивает вещи в дорожную сумку, думал о карме. — Явилась, — на пороге комнаты возник огромный лысый мужик с пропитым лицом, в замызганных майке и трико, и, увидев Гошку, побагровел: — Ебарей в мой дом начала таскать? — Папа… — выставила перед собой руки Олеся, пытаясь защититься, когда тот пошел на нее. Гоша большим шагом догнал мужика, встал между ним и дочерью и, ухватив за плечо — отвлекая, тут же врезал коленом в пах, а когда тот согнулся, отшвырнул в сторону. Больших только так и валить. Нечестно, зато действенно. И повернулся к девушке, в шоке смотрящей на скулящего отца. — Пойдем, — протянул руку Гор. Леся перевела взгляд на его широкую ладонь и медленно вложила в нее свою.