Шторм. Спасите наши души

На подходе к Дюнкерку Ваня, примчавшись на завтрак, сообщил о сигнале бедствия, переданном контейнеровозом в Норвежском море. — Кто? — каркнул Шторм. Горло неожиданно свело тугой спиралью спазма от заметавшегося в голове испуганной птицей дурного предчувствия. Трех дней не прошло с момента их разговора со Славкой — на отходе судна того в Исландию. — «Northern Wind», — Ванины слова безжалостно превратили его догадки с крохотной надеждой в свершившийся кошмарный факт. — Следовал в Рейкьявик. Они сначала передали сигнал — поломка главного, а спустя час — трижды Мэйдэй. Угроза оверкиля… — Команда? — единственное, что смог прохрипеть Димка перекрученными связками. — Подняли несколько человек. Остальных ищут, — переведя взгляд с притихших офицеров на Шторма, уточнил электрик и спустя паузу, когда тишину кают-компании нарушал мерный гул работающего двигателя, продолжил: — Третий сейчас просматривает сводки. Судя по инфе, там какая-то непонятная хрень творилась. Погода будто взбесилась. Неясно, почему они не успели убежать? Что с главным? Причина крена? И как команде удалось покинуть судно? Вопросов тьма. Завывший среди торосов ветер отключил звуки, и Дима на долгие мгновения перестал слышать. Он подскочил, не заметив рухнувший на палубу стул, и в два шага преодолел расстояние до стола капитана, не обратив внимания, что зацепил свой. Офицеры с удивлением взирали на хрипящего кадета, до этой минуты казавшегося спокойным, а если откровенно — скорее безэмоциональным парнем. — Александр Львович, мне срочно надо списаться. Сейчас… — У тебя же еще… — начал тот, но взгляд споткнулся о побелевшие костяшки ладоней Димки, вцепившихся в спинку рядом стоящего стула, и капитан кивнул. Что такое неделя до окончания контракта, если с пацаном творится неладное? Получив согласие, Димка сломя голову рванул в коридор, взлетел по трапу и вломился в рубку, напугав третьего своим судорожным рычанием: — Что передают? — Четверо пока не найдены. Капитан, старпом, второй и кадет… — глядя в пепельные глаза, Арсений мгновенно догадался, о чем тот спрашивает, и немного погодя зачем-то пояснил: — Там пиздец, Дим. Следующие часы команда терпеливо ждала новостей, перелопачивая сайты береговых служб и ведя переговоры с компанией, следящей за ходом спасательной операций. И параллельно каждый из офицеров считал своим долгом успокоить застывшего посреди мостика Димку, а заодно и самих себя — команду «Северного ветра» спасут в полном составе. Искренне веря, что говорят. Куда без веры в море… Проработав долгие годы, каждый из них знал, что ходит под Богом и в один из дней может оказаться в центре шабаша стихии. И останется одно — молиться и ждать чуда. — Кто у тебя на нем? — после получения известий о спасении всех членов команды «Ветра», решил наконец осторожно поинтересоваться боцман у Шторма, сбежавшего на ют, не в состоянии слушать офицеров. Выдохнув, те постфактум — как водится, когда опасность миновала, принялись выдвигать версии случившегося, включая варианты избегания аварии. — Друг, — отрывисто пояснил он. Его тоже отпускало. Постепенно. По миллиметру. До того, как Романыч нарушил его одиночество, Дима, рассматривая кильватер, всерьез размышлял — добраться бы до Большой книги судьбы и, сука, вырвать из нее страницы. И написать новые. Или лучше вообще ничего не писать. За время ожидания «Indian star» на рейде места у причала, старпом оформил кадету Лазареву необходимые документы по практике и характеристику, Вано забронировал билеты из Брюсселя в Рейкьявик и далее — до Акюрейри, а сам Дима упаковал свои вещи и попрощался с экипажем. — Давай, Дим, удачи тебе и скорейшего выздоровления твоему другу, — проводив до трапа, пожал ему руку Романыч, а следом по очереди Ваня, Дед и Арсений. — Ждем на преддипломную. Спустившись на пару ступенек, Шторм махнул им на прощание и, сбежав на причал, миновал технологическую площадку. Не сбавляя скорость, на ходу достал смарт и повторно за последний час набрал необходимый номер. Но уже не Пабло, Ланы или Миши, а одного, блять, борца за принципиальный подход к вопросу «не проси». Запутавшись в показаниях самому себе — захрена ему понадобилось срочно удостовериться, где находится знаменитый тумбочкометатель, Димка вновь прослушал, что чечеточник там же — у черта на куличках, и в стотысячный раз обматерил линию, выбранную упертым карапетом. Не обратив внимания на притормозивший рядом синий «Peugeot», обошел тот и, закинув на плечо рюкзак, зашагал вдоль терминала в сторону проходной порта. Открыв пассажирскую дверь, из салона автомобиля выбрался высокий мужчина. Слегка нахмурившись, он несколько мгновений буравил спину Шторма темными глазами, слушая бесящегося в далекой пещере подсознания монстра, а немного погодя, резко отвернувшись, направился к танкеру. — Меня встречаете? — поднявшись на борт, ухмыльнулся он стоящим на трапе и широко улыбающимся Деду и боцману. — С приездом, Ярослав Кириллович. Два дела сразу: кадета проводили и тебя встретили, — пожимая ему руку, пояснил Дед и мотнул головой в направлении причала. Этот жест заставил Яра рефлекторно повернуться и взгляд вновь прикипел к фигуре парня, удаляющегося от «Indian star».

***

Спустя пять часов, как была получена информация о спасшихся в Норвежском море, частный самолет с девятью пассажирами на борту оторвался от взлетной полосы и, взмыв в небо, взял курс на Исландию. — Нин, может, приляжешь? — склонился над женой Виталий, получив в ответ неизменно отрицательное покачивание головой. Приступ Янины напугал. Ворвавшись в дом и на миг замерев от оглушающей тишины и острого запаха лекарств, Романовскому, бегущему вверх по лестнице всего десяток секунд, отсчитываемых набатный боем, казалось, что мир остановился. Живи… Врач скорой опроверг диагностированный испуганной домработницей сердечный приступ. Вместе с тем резкий скачок давления, спровоцировавший приступ и полную дезориентацию, не отменял опасных последствий, но, немного придя в себя, Янина категорически отказалась от госпитализации, а получив информацию о спасении сына, засобиралась в Исландию. На все попытки задержать ее до улучшения самочувствия, она, окатив мужа кипящим взглядом, с трудом шевеля губами, лишь спросила: «Как ты представляешь остановить меня?». Больше задерживать ее Виталий не посмел и умудрился за короткое время найти врача из частной клиники с необходимой визой для сопровождения. Практически весь полет Янина промолчала, глядя в иллюминатор, изредка она прерывала свое занятие и, окинув салон, задерживала взгляд на Пашке. Спустя час Ася прервала уединение подруги и, сев напротив, сжала ее ладони в своих, а она, повернувшись к ней, едва слышно произнесла одно: — Славочка пострадал из-за меня. — Еще во Флоренции, когда прошли гнев и растерянность, у нее появилось твердое убеждение, что злые и неосторожные слова, сказанные в запале, не исчезнут бесследно… И по возвращении в Питер, перешагнув порог дома и став свидетелем сцены из дурного фарса, наблюдая за мечущимся по спальне голым мужем, с удивлением думала, что измена странная плата мирозданию. Ошиблась. Уготовленное наказание оказалось самым жутким кошмаром. — Яночка, это стечение чудовищных обстоятельств, — обретя дар речи, попыталась успокоить ее Ася, но та несогласно мотнула головой и, отвернувшись к иллюминатору, до Акюрейри ни на что не реагировала. Акюрейри встретил частой моросью. А Пашка, следя за стекающими по темному стеклу каплями, плетущими своими дорожками причудливые узоры, по-идиотски улыбался и с облегчением заведено твердил про себя: «Все плохое в прошлом… Прошлом…». И не было в его радости ничего иррационального. Любимый выкарабкается. Вера — неубиваемая, притягивающая в свою область предчувствия, знаки и толкующая их в единственном контексте, являлась остовом, держащим Пабло долгие часы, растянувшиеся в века и оставшиеся в памяти рваными кусками действительности. Теперь же уверенность превратилась в точное знание. Славка ведь любит дождь — и небо подало знак. Вероятно, кто-то счел бы подобные мысли бредом, самообманом, но рыжий так не считал. Никто больше не заберет у него Сла. Возле освещенного крыльца госпиталя их встретили Шторм, приехавший пару часов назад, и… Эрик. Столкнувшись с Эриком около трансфертного автобуса, следующего из Кефлавика в аэропорт местных линий, Димка десяток секунд растерянно пялился на того, будто перед ним пришелец с Альфа Центавры. — Привет, Шторм. Вот и встретились, как договаривались — осенью, — пожал Эрик ему руку и невесело усмехнулся. — Удивлен? На мгновение задумавшись, он отрицательно качнул головой. Нет, не удивлен… — Операция закончилась. Слава в палате интенсивной терапии, — подскочив к Янине, повторил Шторм, что двадцать минут назад сообщил им по телефону, и пошел рядом с ней. — Хирург ждет вас. Едва они поднялись в холл на второй этаж, появился пожилой исландец, напоминающий скорее викинга на заслуженном отдыхе, чем врача, и представился доктором Уннаром. Много часов в операционной он с целой командой врачей боролся за каждый миллиметр изорванной плоти русского мальчишки. Они собрали его буквально по крупицам, сохранив органы, сделав, казалось бы, невозможное. Конечно, оставался риск повторного кровотечения и послеоперационных осложнений, но парень будет жить. Уннар, помимо опустошающей усталости, чувствовал ни с чем не сравнимое удовлетворение, возникающее каждый раз, если получалось сотворить настоящее чудо. Но детальные разборы проведенной операции потом, сейчас же ему требовалось одно — вернуться домой, упасть на кровать, обнять мужа и проспать часов двадцать. А до исполнения маленькой мечты оказаться в своей уютной квартире в квартале от госпиталя необходимо было успокоить близких русского моряка. — Вы родственники Романовского? — осмотрев разношерстную компанию, поинтересовался Уннар. Переждав понижение громкости гомона, из которого следовало — близкие все, категорически заявил: — Для начала я переговорю с супругой и родителями. И направился к отделенному стеклянной перегородкой помещению. Распахнув дверь, пропустил внутрь женщину и мужчину и непонимающе поднял брови, рассматривая рыжего парня. Рванув вслед за ними, тот вдруг замешкался на пороге и уставился на Гуннара с отчаянием, плещущемся бурунами в глубине зеленых глаз. Не иначе, неправильно растолковав его вопросительный взгляд, парень резко вскинул руку и, тыча в кольцо на безымянном пальце, с болезненным исступлением затараторил: «Хазбэнд… Хазбэнд…». Совершенно не понимая причин, требующих таких нервных доказательств, Гуннар устало мотнул головой в сторону диванчика, где скромно устроились родители пострадавшего и молча взирали на происходящее. Оставшиеся в холле тоже не откомментировали сцену, разыгравшуюся перед глазами. Ася предупреждающе зыркнула на напрягшегося Женю, который, поймав ее взгляд, предпочел отвернуться и не высказываться. Тренд и Лана удивленно переглянулись. Эрик, нахмурившись, не сводил карамельных глаз с Пабло. А Димка, опустив голову, рассматривал свои сжатые в замок ладони, думая, что снес бы к ебеням все на своем пути к тому, кто дорог. Был бы хоть малейший шанс. Прежде чем начать, Гуннар осмотрел Янину, вызвал медсестру с успокоительным и, удостоверившись, что лекарство подействовало, продолжил. Устроившись рядом с Виталием, Пашка с колотящимся сердцем пытался разобраться, о чем говорит доктор, но мозг не иначе блокировал восприятие и доносил информацию через фразу… Множественные переломы… Гемоторакс… Разрыв селезенки… Торакоцентез… Лигирование… Гемостаз… Состояние стабильно тяжелое… Бесконечная череда терминов. Незнакомых, нераспознаваемых то ли из-за английского доктора, или из-за тока, начавшего бить нервы. Рыжий окончательно запутался, перепугался и не хотел слушать дальше, в панике цепляясь за ту внутреннюю веру, поддерживающую его столько часов. — Я ничего не понял, — по окончании речи Гуннара Пашка все-таки сумел разлепить пересохшие от страха губы. — Скажите нам одно — Славе ничего не угрожает? — Ничего, — повторно подтвердил доктор и, машинально потерев переносицу, добавил: — В течение недели остается риск осложнений. Но состояние вашего близкого родственника под контролем. — Можно увидеть его? А ухаживать? Вам же нужны медбраты? Нужны же? А остаться рядом с ним? — эмоции рыжего от радости взлетели ввысь, и, еле сдержавшись, чтоб не заорать, медленно выпустив скопившийся в легких воздух, он обрушил на доктора шквал вопросов, опередив Виталия и беззвучно всхлипывающую Янину. — Безусловно. Он сейчас спит. Вас проводят, — муж русского моряка снова удивил. Откуда вдруг взялись запреты? Гуннар всегда настаивал и будет впредь настоятельно рекомендовать присутствие рядом с пациентами близких, уверенный, что процесс выздоровления тогда заметно ускоряется. — Мам Ян, мы же вместе с тобой будем, да? — повернувшись к продолжающей молчать Янине, затараторил Пабло. А Виталий, вздохнув, вышел в холл, решив не мешать разговору, необходимому им обоим. — Паша, — из-за одурманенного лекарствами состояния Янина говорила с трудом. — Я не хочу в данную минуту спорить с тобой, но какая из тебя сиделка? — Скажу тебе, не лукавя — ого-го какая! — торопливо заверил рыжий, боясь, что она запретит ему приближаться к Славке. — Отлично по основам медицинской помощи в Бурсе — это не палец обос… облизать. За Сла лучше меня никто ухаживать не будет. Ну, еще ты. Но тебе отлежаться надо несколько дней… В общем, равных мне не найти! — Муж, значит, — внезапно переведя их разговор на другую тему — тревожную, до сих пор являющуюся детонатором, тихо повторила Янина сказанное им ранее, и вдруг, как в детстве, протянув руку, осторожно пропустила свой палец сквозь рыжий завиток и нежно погладила его. — Лис ты, Павел Терентьев. — Есть такое, — смиренно согласился тот, но тут же резко вскинулся и чистосердечно попросил слегка улыбнувшуюся Янину: — Только ты не говори Сла про мужа, ладно? А то он пришибет меня.

***

Блеск от коралловых стен, преломляясь и дрожа рябью, разлетается по пространству, освещая своим мерцанием стройную женщину, кружащуюся в танце посредине пещеры. Воздев руки, она похлопывает в такт доносящемуся бою барабанов и подпевает красивым сопрано: «Об-ряд… Об-ряд…». Длинные рыжие волосы плывут за ней, повторяя каждое движение, и укутывают пологом, стоит ей на миг остановиться. За прекрасной танцоршей с улыбкой наблюдает мужчина, сидящий в отдалении за огромным столом, но едва смолкают звуки, она завершает танец и, поклонившись, направляется к своему единственному зрителю. — Тебе понравился танец, муж мой? — рыжеволосая присаживается напротив мужчины и, дождавшись кивка, поднимает золотой бокал. — А сказка? — Красивая быль… Пойти на смерть в обмен на жизнь любимого, — тихо произносит он, рассматривая свою красавицу-жену, оставшуюся с рождения этого мира такой же непредсказуемой и, задумавшись на миг, спрашивает неясное: — Она совпала с обрядом. Случайно или намеренно? — Скучно из века в век наблюдать один и то же обряд. Меняются лишь человеческие Дети Отца… — отпив из бокала, признается она. — А сегодня получилось намного интересней. Согласись? — Скучно? Я припоминаю другую быль. Ее ты постоянно изменяешь на один и тот же манер, — напоминает он о самой невероятной части старой легенды. — А про ныне живущих ты так и не дорассказала. — Ах, ты о слепцах… И совсем не постоянно. Отец всего-то третий раз за вечность преподносит такой редкий дар своим Детям. Избранным неизвестно, за какие заслуги, — бросив недовольный взгляд на мужа, красавица отпивает из кубка и позже, не сдержавшись, поясняет: — Почему эти двое должны получить подарок Отца, не затратив усилий? Пусть временно остаются слепцами. Он не возражает. — А о сегодняшнем соединении были и обряда Отец знает? — прищурившись, интересуется мужчина. — Да, и ему понравилось. Это ведь тоже из легенды, — улыбается она и добавляет, явно довольная: — Я ничего не изменила, всего-то запутала Ребенка, наложив на предчувствие крещения уверенность грозящей опасности его любимому. Славе казалось, что он бродит по лабиринту пещер вечность. Два предыдущих раза он оказывался сразу перед гротом, сейчас же коридоры соединялись, раздваивались, делали крутые повороты, а знакомый вход не находился. Внезапно дорогу преградило нечто жуткое, отдаленно напоминающее собаку, и, оскалившись, угрожающе зарычало. — Змееголовую не видал? — почему-то не испугавшись, а напротив успокоившись, точно знаком с этой зверюгой, спросил Славка. Неожиданно собака-монстр, заскулив, подошла и потерлась о его ноги, а затем, мотнув мордой, развернулась и понеслась по коридору. Через несколько поворотов Слава оказался у входа в пещеру. Пес притормозил, что-то проворчал и потрусил в обратную сторону. — Мечты убить меня оставь, — повернувшись к Славе, остановившемуся посредине пещеры, сообщила змееголовая и подошла ближе. — Все живы. Ребенок отдает жертву собой. Твой любимый? Какие же, люди, вы глупые… Ему никогда ничего не грозило. Это был обыкновенный сон и сейчас тоже. Иди. Ты пережил обряд… Сознание возвращалось постепенно. Сначала начали доходить звуки — пробились сквозь тишину, дойдя до высоких частот; в нос заползли запахи — слабые, еле уловимые, превратившиеся в резкие. И пришла боль, туго опоясывающая тело острыми лезвиями, не позволяющая вздохнуть. С трудом разлепив веки, Слава тут же зажмурился от света, резанувшего ножом по глазным яблокам. Повторная попытка осмотреться оказалась удачней, но пришлось долго фокусировать взгляд. Когда туман немного развеялся, первое, что он увидел — яркая зелень любимых глаз. — Сла… Сла… — захлебываясь, зашептал рыжик, с каждым словом повышая голос. — Я знал, что ты сейчас откроешь глаза. Прикинь, знал! С возвращением! Всю ночь Пабло просидел возле Славки. Ася уговаривала поспать. И Лана. И неожиданно Тренд поучаствовал. Янина не успела — Гуннар, не слушая возражений, переговорил с Виталием и оформил ее на лечение в госпиталь. Но рыжий отбился от всех, возмущенный их непонятливостью… Сла, проснувшись, должен знать — рядом родной человек, а если быть абсолютно точным, Пашка. Поэтому, придвинув кресло к кровати, рыжий до утра не сомкнул глаз, слушая дыхание Сла. Иногда осторожно дотрагивался до его пальцев, поглаживая, проводил ладонью до плеча и возвращался обратно. А спустя время, не выдержав, прижался губами к запястью Сла и, почувствовав бьющуюся жилку, лизнул ее. И еще. Еще. Пытаясь передать ему свою силу, рыжий до рассвета, будто зверь, лизал пульс любимого. — А ты кто? — у Славки лишь со второго раза получилось просипеть вопрос и, глядя на вытянутое лицо и растерянность в круглых глазах, не сдержавшись, засмеялся. Правда, это удалось исключительно в голове, на деле — сумасшедшая боль прошила легкие, он охнул и хрюкнул. Рыжий испуганно моргнул, напомнив совенка, а далее знакомо завопил. — Сволочь ты, Сла! Что за левые разводы?! Я же чуть не обделался! — Узнаю своего рыжего, — улыбаясь, прошептал Славка, довольный своей дурацкой шуткой, и вновь заснул.

***

«Диксон» участвовал в госпрограмме северного завоза. За три месяца Гор сделал два полных круга Мурманск-Певек-Мурманск и сейчас заканчивал третий. Маршрут углевоза проходил по одной из частей знаменитого северного морского пути — из Баренцева в Восточно-Сибирское море. В детстве, читая об экспедициях по исследованию Заполярья и поиску прохода из Европы в Азию, маленький Гошка представлял загадочное царство вечного льда. На деле реальность оказалась абсолютно не романтичной и намного жестче, чем представлялась. Не зря судоходные компании, несмотря на протяженность и наличие пиратства, все-таки предпочитали южный переход из Атлантики в Тихий океан. Север — это сложная навигация, штормовые ветра, морось, переходящая в снег. Льды, круглогодично дрейфующие по поверхности, отчего проводку осуществляли ледоколы. Но было в этой суровости неповторимое притяжение. Объяснить его Гошка не пытался, как и ругать. Не выходило. Естественно, минусов хватало — тяжелая линия, старое судно, невысокие зарплаты. Но с командой, хоть возраст членов экипажа, за исключением четвертых и третьих помощников, находился в диапазоне от сорока и выше, Гор считал — ему повезло. Особенно со старпомом, с которым у него совпадали вахты. Поначалу оба присматривались друг к другу, и их совместные дежурства проходили без лишних разговоров. Константин Валентинович ограничивался исключительно приказами, а остальное время рубку наполняли звуки любимого им русского рока. Но чем больше Гор узнавал немногословного старпома, тем сильнее проникался уважением к этому мастодонту навигации, исходившему Северный Ледовитый вдоль и поперек. Немного смущало одно, тот порой напоминал одного не подецки бесящего чела, которого Гоша в Певеке в очередной раз послал за тридевять земель доить стадо козлов. И Лазарев, да кто бы, млять, сомневался — с радостью согласился, не раздумывая, но сообщил, что у него есть одно встречное условие, после чего Гор, сообразив, что их беседа поворачивает в ненужное ему русло, вырубил телефон. Все семнадцатые нормально восприняли смену Гором места работы, один старшина, с каких-то херов, не мог угомониться и терзал звонками. Как задудел в начале июля: «Горыныч, у нас есть место. Срочняк списывайся», в августе сменил на «На черта ты там сидишь, маньячина зусмана?», в сентябре подытожил «Слышу звон! Это твои яйца, карапет! А как же дети?». И Гошка не выдержал, хоть давал себе слово не реагировать: «Не вымораживай», а тот не иначе ждал: «Так ты уже. Чую, зря я занял место крестного маленьких чечеточников-краснодеревщиков. Поторопился…». Вот именно тогда Гошка его опять смачно послал. Он не сомневался, что Лазарев доводит спецом, тем не менее количество потерянных нервных клеток стремилось к приличной семизначной цифре. А всего-то, учитывая дни стоянок в порту, где «Диксон» грузился и находился на связи, шестнадцать телефонных разговоров и сто шестьдесят восемь сообщений… Нахуя я их посчитал, еблан?.. Хорошее настроение зашаталось, грозя рухнуть ниже ватерлинии… И нет никакой схожести между упертым старшиной и Валентинычем. У старпома и юмор зачетный, и манера изъясняться огонь. С хера я вообще решил, что есть общее? Прогнал, видимо… И шел бы ты, Лазарев, со своими шутками и помощью лесом… Отогнав мысленный разговор с вредным дылдой, Гор хмуро взирал на садящееся за горизонт солнце. Лучи, преломляясь, скользили по поверхности Карского моря, придав его водам глубокий синий цвет, а плавающим льдинам светло-бирюзовый оттенок. И настроение заново начало улучшаться. Невольно он на автомате принялся подтанцовывать под звучащую из колонок песню «Крематория» и громко запел: …И ходить по тонкому льду В своем родном Катманду… Очнувшись от своего же голоса, он повернулся и с опаской посмотрел на Валентиныча, но тот, подмигнув, улыбнулся: — Устроим концерт, Георгий. В честь твоего крайнего рейса, — и вдруг начал подпевать в унисон Армену Григоряну чуть хрипловатым голосом: Мы не гуляли по Вселенной С песней вдоль и поперек, Но можем смело сказать наперед: Нет места лучше и в раю, Чем родное Катманду… А Гор, охватив взглядом невероятную красоту морского простора, засмеялся: «Вот оно — наше «катманду»… и для тебя, Лазарев, тоже», и отпустил себя. Ноги отбивали чечетку, невиданное дело — на мостике, и он горланил на пару с Валентинычем, что тоже являлось из разряда — запредельного: А кто с нами не согласен — Пусть зарубит на носу: Для нас любовь — и Библия, и пища, Но можем дать и по лицу За родную Катманду… Связь появилась, когда «Диксон» шел по акватории порта к причалу. Шквал пришедших эсэмэсок заставил оторваться от сборов и достать забытый на полмесяца телефон. Большинство сообщений было от Лазарева. «Горыныч, прочти посты в ВК. Я в Исландии», «Славка пришел в себя», «Выздоровление идет норм», «Горыныч, твой углевоз должен быть давным-давно в Мурманске», «Где ты?!», «На два дня опаздываете», «Блять», «Гош, жду твоего звонка». Зайдя в ВК и быстро пробежав посты, Гор нервно ткнул на номер Лазарева, но тот оказался не абонент. Безуспешно набрав несколько раз, он вызвал Матвея, следом Кита и опять потерпел неудачу. Зато Вадя ответил сразу. — Славка очухался и понемногу ходит. Врачи говорят, здоровье у него, что у викинга. Эти, как их… прогнозы самые благоприятные. У кого из наших визы, рванули к нему. В роте за старшего пока я. Сгоняю к Славеню через пару недель. Кит носится со своей визой, неясный затуп с ней. Торопится — завтра вылет из Хельсинки по распродаже. Попрощавшись с экипажем и заверив Валентиновича, что на преддипломную практику будет на «Диксоне» как штык, Гошка сбежал по трапу и попал в объятья Олеси, неизменно ожидающей на причале. Она встречала его каждый приход углевоза в Мурманск. В июле Гор и Леся продолжили закончившиеся по весне недоотношения уже как отношения. Не раздумывая, не задавая вопросов. Надолго? Год, десять лет, до конца жизни — все их. Оба напоминали маленьких детей, заблудившихся в огромном, враждебном мире, которому долго противостояли поодиночке и случайно нашли друг друга. И Гор отдавал себе отчет, что останется рядом с Олесей, пока та будет нуждаться в нем… Карма. Никуда от нее не убежать… Однако решение принял он сам — лично, когда протянул руку и увел Лесю из дома. Значит, его выбор… — Едва нервный срыв не заработала за два дня молчания «Диксона». И чуть с ума от радости не сошла, получив от вас известия, — шептала ему в губы Леся. — Слава богу, ты вернулся. — Штормовали. Отошли северными румбами. Связь барахлила, — Гор прижал Олесю к себе крепче… А возможно, это и не карма совершенно, и я спутал ее с потребностью обрести наконец родной берег… Немного погодя, он слегка отстранился. — Лесь, мне уехать срочно надо. В Исландию… — Все знаю. Люба написала. Пока ждала тебя, с тетей Викой переговорила из кадров пароходства. Она документы по практике уже оформила, осталось несколько подписей. Ждет нас, — договаривала на ходу Олеся, когда они быстро направились в сторону проходной. — Питерский рейс через четыре часа. Мы успеем.

***

С момента, как очнулся, и всю неделю, несмотря на боли, неизвестность, возможный кризис Славке казалось, что он переполнен счастьем. Незамутненным, чистым чувством, испытываемым им, пожалуй, только в детстве. Единственно, оно всегда представлялось ему скоротечным, и, очевидно, к нему быстро привыкаешь, перестав осознавать, — насколько счастлив. Но сейчас Слава ощущал его с каждым болезненным вздохом, ловя взгляд зеленых глаз, и оно длилось и длилось. Несомненно, это состояние усиливало понимание, что опасность миновала — команда «Ветра» спаслась, и неведомо откуда взявшаяся уверенность — Пашке больше ничего не грозит. Капитан «Ветра» после операции пришел в сознание раньше Славки. Врачи давали хорошие прогнозы — длительная реабилитация и Андрей Сергеевич, соблюдая ряд требований, восстановится. А через пару дней до Сла и Пашки донесся топот несущегося по коридору, что дикий бизон, Деда и его рев на весь госпиталь: «Где, блять, я ему найду борщ?». — Ну, в рубашке родившийся, до встречи! Еще увидимся, — Савва и Даниил заглянули перед отъездом. — Удачи, мужики! Да куда я денусь, вы же теперь самые настоящие мои крестные. — Мы с Дедом так и не поняли, как умудрились капитана спустить и тебя освободить. Заставь нас сейчас повторить тот трюк, хрен получится, — признался второй и усмехнулся. — И Николаича еще наслушаешься. Он домой не летит, с капитаном остается. На шестой день пребывания в госпитале Славка в очередной раз пытал Пашку по поводу обращения к тому медперсонала — муж, а рыжий весь красный нервно поглощал обед с его подноса и параллельно вопил про странности исландцев: «Хрен пойми, почему они слово «friend» переделали в «boyfriend»! Может, это сленг такой!». Славка собирался напомнить наглой морде, что «husband» звучит на порядок чаще «boyfriend» и к «friend» не имеет отношения, как дверь палаты открылась, впустив незнакомого пожилого мужчину. — Меня зовут Гвюдрун. Капитан «Hafdís», — представился он и, жестом прервав благодарности Сла и Пашки, присел рядом с кроватью. — Увидев татуировку, не сомневался, что выживешь. Ты сильный, Ребенок Моря. Оба сначала вытаращились на старого капитана, решив, что ослышались, и недоуменно переглянулись. — Вы знаете, что означает рисунок? — осторожно спросил Пашка и, растолковав неопределенное покачивание головой, как отрицание, разочарованно вздохнул, но капитан, уточнив, что помнит небольшой отрывок, рассказал известное ему об обряде. — Сказка это или в ней есть зерно правды, неизвестно, — закончил он, не догадываясь, какую бурю поднял в душе Славки и, прощаясь, улыбнулся. — Пусть легенды остаются легендами, а по примете исландских рыбаков, спасенные в такой шторм и вырванные из лап смерти доживают до глубокой старости. — Ты веришь в то, что он рассказал? — только за исландцем закрылась дверь, сразу вскинулся Пашка. А Слава не знал, что ответить. Нет, скорее не верит. Единственное, слова старика подняли из памяти фрагменты странных, пугающих воспоминаний. Неясных. Оставивших ощущения, схожие с кошмарной сказкой. И хорошо, что они не задержались, не запомнились, как и большинство снов. Перед отъездом Шторм заскочил в госпиталь попрощаться. Всю неделю встречи со Славкой напоминали квест: «Прорвись сквозь кордоны Пабло». И не для одного Димки. Для всех и каждого. Без исключения. Пабло, словно орлица… нет, орел, зорко следил за своим орленком, то бишь Сла. Надежно охранял подступы к палате, разрешая лишь короткие посещения и прошедшие его редактуру разговоры. Янине даже пришлось вывести за руку из палаты недовольного Пашку, отказывающегося выполнить требование — оставить ее наедине с сыном. А позже рыжий, приобняв заплаканную Янину и что-то успокаивающе шепча ей, провожал до палаты, и уже от нее отгонял остальных, вопя на них, невзирая на статусы. — Ты не успеешь соскучиться. Я быстро — одна нога здесь, другая… опять здесь! — в пятый раз повторил он, хотя ни Слава, ни Шторм и не думали его останавливать. Наоборот, терпеливо ждали, когда словесный поток рыжего закончится и тот, наконец, свалит. — Думаю, вопрос «жить правильно или счастливо» неактуален, — усмехнулся Дима, оставшись с другом вдвоем. — Пабло, опередив, ответил за вас двоих и решил. — Это мы еще посмотрим, — кряхтя, присел Славка и в противовес своим словам расплылся во все тридцать два. — Как бы то ни было, ставлю на Пашку, — засмеялся Димка, зная всю предысторию, не сомневаясь в том. — Он добьется своего не мытьем, так катанием. — И времени у него, учитывая примету исландского капитана, осчастливить тебя, даже против воли, минимум лет сто. — Дай срок, вернусь в форму и диктат рыжего будет свергнут, а то совсем нюх потерял, — Славка постарался выглядеть посуровее, но потерпел фиаско из-за сияющей физиономии, и сменил тему: — Как вчера погуляли? Нас не депортируют? Накануне Димка, Эрик и несколько бурсаков, приехавших на остров пару дней назад, собрались в баре выпить за встречу и выздоровление Славки. Но спустя пару часов пятые точки семнадцатых нестерпимо затребовали приключений. И, покинув отказавшихся присоединиться Шторма и Эрика, остальные, естественно, во главе с Толстым умчались в занимательный вояж по злачным местам столицы Исландии. — Любовь — ненужная человеку эмоция… Она выдавливает капля за каплей саму личность. Пример перед тобой… Чувства никуда не исчезли… а меня самого нет… — слегка заплетающимся языком сообщил Эрик через четыре часа. Обсудив все, что возможно, они волей-неволей подошли к теме, до этого необсуждаемой, однако алкоголь ломает табу в лет. — Ты накочегарился до состояния — даю угля, — усмехнулся Шторм и отобрал у него стакан. — Никуда ты не исчез. Все тот же. — Неет, — потянул Эрик, размахивая руками, пытаясь вернуть свой стакан, и пьяно пафосно заявил: — Я уже не я! — Пойдем-ка, «нея», спать, — поднял его Димка и, прислонив к себе, повел на улицу. — Вместе? — слегка запнулся Эрик и, застав врасплох, обнял Шторма за шею, зашептав: — Дим, нам было классно. Надо повторить. В терп…тепр… терапевтических целях. — Это навроде пилюль? — хмыкнул тот и ухватил покрепче болтающегося Эрика. — Тебе сейчас проспаться лучше. — Оттрахай меня… как ты умеешь, чтоб мозги… встали на место… — откровенно поведал Эрик и отрубился. Удобней перехватив спящего испанца, Димка доволок его до номера и, уложив, фактически выйдя, надумал позвонить одному фанату степа и тумбочек, уточнить — появился ли тот в зоне мобильных сот, и если да, точное место его диспозиции. Похлопывания по карманам телефон не материализовали. Вернувшись, Шторм перерыл номер Эрика, позже свой и отправился в бар, где озадачил бармена, полазил под столами и, так и не обнаружив пропажу, заказал пива, но и оно не помогло вспомнить. — Наши вчера познакомились с компанией исландцев, и вместе по барам гарцевали. Под утро песни горланили под окнами гостиницы, что мартовские коты. Причем Толстый по-исландски, а один местный викинг по-русски. Алко творит лингвистические чудеса. — Надеюсь, в нем не очнулся живописец? — сдерживаясь, чтоб не засмеяться, Славка покрутился с бока на бок. — Я вовремя прервал междусобойчик стихийно образованной шайки-лейки, утащив главного инициатора непотребств — Толстого, по причине чего он не успел разрисовать, что попало, чем попало и на чем попало. Горыныча на них нет, — заржал Димка, вспомнив транспортировку по номерам пьяных семнадцатых. — Из потерь — проебанные телефоны у Толстого и меня. Ну, я сегодня в Москве буду, восстановлю. А ты выздоравливай и темп не сбавляй. Нам же с тобой на Новый год в Питере пить… — Я убью тебя, Славень, — прервал их вломившийся в палату злой Пашка и с решительным видом, видимо, собираясь при свидетелях немедленно осуществить обещание, рванул к дивану, где сидел растерявшийся Славка. В последний момент сообразив — это нихуя не шутка, Димка перехватил рыжего, но тот продолжал сопротивляться, что лев — рыча и отбиваясь, а позже потряс зажатыми в кулаках бумагами. — Ты собирался это сделать? Сука! Не прощу тебя! Сохраняя спокойствие, Слава поднялся, дошаркал до Пабло, дергающегося в захвате Шторма и изрыгающего маты, раскрыл его ладони, вынул документы и, не глядя, бросил их на столик возле дивана. Вернулся, повторно устроился на прежнем месте и молча уставился на смятые листы. Пашка непредвиденно всхлипнул и обмяк у Шторма в руках, окончательно переставшего понимать, что, мать твою, происходит. Подтащив рыжего к дивану и сгрузив рядом со Славкой, Димка присел перед ними на корточки. — Пах, пусть он оклемается для начала, а потом можешь не прощать его хоть каждый день. С раннего утра начинать и до поздней ночи, — предложил он, вздохнув, и резко провел рукой по своим волосам, не зная, что делать. — Шторм, он такое упорол… — начал Пабло, но его била трясучка и продолжать не стал. — Дим, тебя дома ждут. Хорошей дороги, — перевел на него взгляд Сла. — За нас не переживай. Мы вдвоем решим. Выйдя в коридор, Шторм едва не сбил с ног Ланку, стоящую возле двери с несчастным видом. Подняв на него глаза, она тихо сообщила: — Это из-за меня. Они… Я снова испортила. Постоянно все порчу. Живу невпопад. — Оглядевшись и с удивлением не обнаружив в непосредственной близости Тренда, не отходящего от Светки всю неделю, Димка оттащил ее подальше от палаты и усадил на один из диванчиков. А Лана, вцепившись в его руку, заговорила. Быстро. Сбивчиво. — Слава оставил пакет… В Питере паковала впопыхах его вещи. Про конверт вспомнила. Зачем я его взяла?.. Сегодня отдать думала. Потянула из сумки, он порвался… Письмо выпало — «Лане». Распечатывала, улыбалась… Слава нам написал. Пашке. Папе. Маме. Каждому. И тебе. И Эрику. Бежала к нему, хотела спросить. Пашка навстречу. Выхватил. Сла нельзя беспокоить. И вытащил. Завещание… — Пакет отдай Славе, но вопросы не стоит задавать. Сам расскажет, если посчитает нужным. — Неясное, тревожащее при разговорах с другом, начало проясняться. — Не представляю, что у него было в голове. Но он выжил, Лан. Это главное. И с Пашкой они разберутся. Может, и правильно, что рыжий знает… А сейчас позаботься, чтобы никто не помешал их разговору. Они просидели до сумерек. Оба не могли начать разговор. Славка не имел представления, что рассказать о предчувствии, мучающем долгие годы то ясно, то едва заметной тенью, порой пропадающим, но даже тогда ощущаемым, но теперь иначе. Может, он и чувствовал себя счастливым прошедшие дни, потому что избавился от него… Пашкина ладонь накрыла его и сжала — до боли, а Славка сжал в ответ. Не сговариваясь они переплели пальцы и так сидели бесконечность, чувствуя, как, коротнув, их система соединяется вновь, бежит ток по общим венам, всхлипнув, спаиваются обрывки. Одно целое оживает… — Я тебя больше на шаг от себя не отпущу, — прошелестел Пашка, повернув голову и вглядываясь в любимый профиль, темнеющий на фоне окна. — Не отпускай…

***

В аэропорту Димку ждал Эрик. Они надумали лететь вместе до Осло пару дней назад и забронировали билеты, но проснувшись утром и восстановив в памяти вчерашние события, испанец едва не отменил свое решение. Поразмыслив, он все-таки собрался и, пока добирался до аэропорта, пытался дозвониться до Шторма, прослушивая раз за разом — тот вне зоны. И Эри в голову закралось подозрение — помимо просьб хорошенько его выебать, не исключено, он сотворил еще что-то. Попытки вспомнить результата не дали, а появившаяся в зоне видимости знакомая высокая спортивная фигура заставила улыбнуться. — Я посеял телефон, — подойдя ближе, лыбясь, заявил Димка. — А опоздал — в госпитале задержался. Ты вчера попрощался? Не желая вдаваться в подробности, Эрик неопределенно кивнул. Странная вышла поездка. Он, не раздумывая, рванул в Исландию. Столько мыслей крутилось в голове. Пришедшее понимание Славкиных загонов, обязательно быть рядом с ним и Пабло. И необходимость поговорить. Не получилось. Те несколько раз, которые он оставался со Славкой наедине, оба молчали. В крайнюю встречу бывший друг предложил созвониться через пару-тройку месяцев и решить — нужен ли им разговор в принципе. И Эрик согласился. События в Норвежском море повлияли на намерения, возникшие раньше, чем он успокоился, а возможно, они никогда бы не появились. Да, должно пройти время. С Пабло вышло еще хуже. Эрик не мог смотреть на него без ощущения съедающего плоть яда. Тяжелое отравление не проходило. И он намеренно избегал любых разговоров с Пашкой, впрочем, и тот тоже. В аэропорту Кефлавик одна группа исландских болельщиков встречала прибывших из Хельсинки спортсменов и сопровождающую тех другую группу. Они заполнили пространство зала, создав своим радостным гомоном праздничную атмосферу. И Шторм с Эриком, зарегистрировавшись, не торопились на пограничный контроль, наблюдая за правнуками викингов, орущими речевки посреди зала. Насмеявшись и обнаружив, что времени в обрез, они спешно двинулись к эскалаторам, а Димка внезапно споткнулся и застыл на месте. Развернувшись в сторону зоны прилета, он всматривался в толпу, ища глазами, сам не понимая кого. — Шторм, — тронул его за рукав Эрик, заставив неспешно повернуться. — Зову тебя, зову. А ты буквально отключился. Потопали, посадка скоро заканчивается. Дима тряхнул головой, отгоняя состояние, схожее с огромной, бьющей с чудовищной силой волной, резко накатившей и так же схлынувшей, оставив ощущение раздробленности костей и нервов. Повернувшись и слегка пошатываясь, Шторм направился вслед за Эриком, пытаясь понять, что произошло. Ответов не было, а под толщей льда билось сине-зеленое нечто. Тряхнув еще раз головой, он окончательно избавился от дурмана и, постановив — бред, в два шага догнал испанца. Самолет из Хельсинки сел по расписанию. А Гор, пока они подруливали к аэропорту, активировал телефон и зашел в сообщения. Лазарев так и не появился… Вот что за чел? То изводит своими звонками, то сутки вне зоны… Нажав на номер старшины, Гоша опять прослушал, что тот хрен пойми где, и раздраженно отрубил телефон… Чего я задергался? Все с ним норм. Толстый вчера написал, что они никакущие. Гуляли вместе. Значит, отсыпается, наверное… В зоне прилета они сразу попали в орущую и трубящую толпу исландцев и, пробираясь между болельщиками на выход, Гошка неожиданно замер посреди шумящего моря пассажиров и медленно повернулся к середине зала. Глаза перебегали по людям, пытаясь отыскать кого-то, но рослые исландцы, мигрируя туда-сюда, закрывали обзор. — Ты меня слушаешь? — отвлек Гора бубнеж над ухом, заставив отвернуться и вопросительно уставиться на Никиту. — Я говорю, в следующий раз, если вдруг соберусь жениться, выруби меня. Ты можешь. Так, чтоб я отключился на пару недель. Или амнезия случилась. Да, амнезия по-любому лучше. — Договорились, — пробасил Гошка и направился к стеклянным дверям выхода из аэропорта.

***

Песнь норн

Волны с шумом набегают на берег. Шепчут. Смеются. Взрываются брызгами, звенящими хрусталем. Блестят алмазным напылением. На ночном небосводе тысячи, миллионы художников — ночных светил. Своим далеким светом они, отражаясь на поверхности моря, рисуют волшебные узоры. Невероятное по красоте полотно… Для двоих. Он накрывает своей ладонь его жизни, ощущая каждый миллиметр меченной кожи, и невесомо поглаживает… И рывком приподнявшись, оказывается сверху. Опершись на локти, нависнув над своей жизнью, всматривается в белеющее в темноте любимое лицо, в поблескивающие светом звезд глаза и, наклонившись, целует их. Один, затем другой. Судорожный выдох — один на двоих, едва слышный стон — один на двоих. Губы блуждают по теплой коже его жизни, прикасаются к губам. Теперь вздох и снова стон. Так же — один на двоих. Невесомый поцелуй превращается в обоюдное терзание. Ладонь скользит вниз, поглаживая грудь, мышцы живота. Дойдя до пояса купальных шорт, он торопливо дергает шнурок. Рука ныряет под них, поглаживает гладкую головку, пальцы проводят по эрегированному члену, обхватывают, дрочат, опять ласкают головку. — Не здесь же? — гневно шепчет его жизнь в губы, перечеркивая свои же слова действиями — одной рукой притягивая его за шею еще ближе, а другой, просунув ему под плавки, с силой сжимает ягодицу. — Нашел место! Упрямец! Возмущается и продолжает притягивать, целовать и мять мою задницу. Люблю. Нас теперь не оторвать друг от друга. Моя жизнь, что бы ни говорил, не позволит мне остановиться. Говорит, потому что манера такая… Продолжая целовать, он стягивает плавки сначала до колен, а затем полностью срывает, и его жизнь, оторвавшись от терзания его губ, снова возмущается: — Терку решил устроить? Не вздумай, мы все в песке. — Тогда так, — слегка зажимая губами кожу, целуя и одновременно терзая, опускается ниже, лижет пах, слушая музыку стонов любимого. Будь они там, где им долгие часы никто не помешает, — он, неизменно, исцеловал бы каждый миллиметр его кожи. Он облизывает головку — нежно, осторожно. Погружает в рот, чувствуя поднимающуюся внутри знакомую волну, и сосет, заглатывая глубже. Возвращается, выпускает почти целиком, оставив самый кончик, сосет его, как конфету. Потерявшись от стонов, погружает член в рот и тоже стонет. Чуть вибрируя гландами. Его жизнь, вцепившись в волосы, тянет вверх. Приподнявшись, он повторно нависает над ним, целует. Нет, они практически кусают опухшие губы друг друга. Его жизнь, раскинув колени, словно ждет, но спустя мгновенье обхватывает его член и, погладив, соединяет со своим. Дрочит, продолжая целовать, а он, положив свою ладонь сверху, помогает. Миг. И вселенная тонет. Под их слившееся в унисон «Аааа»… Спустя вечность возвращаются из глубин, переводят сорванное дыхание, не отводя друг от друга блестящих звездами глаз. Хозяйка-ночь, улыбаясь, смотрит на начавшее светлеть небо, где звезды до сих пор рисуют картину… Для двоих.