Шторм. Спасите наши души

В зале прилета их ожидала Леся, примчавшаяся в Пулково, чтобы увидеть Гора, отправляющегося через три часа дальше — в Екатеринбург. А Кит, отвернувшись от обнимающейся парочки, с грустью констатировал: бабуля и Леха — кроме них, его и встретить некому. Впрочем, чего врать-то себе, майор тоже не примчится: трансфер из Владивостока чересчур долог. Да и занят он. — Пойду я. Хорошей дороги, Гор, — потоптавшись пару минут, отвлек он их своим бухтением, пожал другу руку на прощание и поплелся к выходу. Поездка в Исландию, точнее произошедшие там события, повторно создали странно закрученный водоворот из дум, едва успокоившихся после встречи из рейса. Теперь же направление их было иное. А по уровню зашкаливания эмоции, пожалуй, превосходили расставание с Катериной. Поначалу мысли: о кольце на пальце Пабло, о его самовыдвижении в мужья, об их со Славкой решении остаться на далеком острове — были разрозненны. И с какой стороны ни глянь, напрямую не касались жизни Кита, скорее являлись проявлением банального любопытства к запретному, которое со временем исчезло бы. Но незаметно для самого Никиты услышанное, увиденное о Сла и Пашке непостижимым образом, затейливо перекрутившись между собой, растревожили что-то внутри и разбудили далекое эхо его личных — позабытых — воспоминаний. В роте его встретил знакомый гомон семнадцатых, и Кит преодолевал расстояние в пять метров от тумбочки до кубаря минут десять, потому как каждый считал своим долгом спросить о результатах поездки и поделиться происходящим в роте. В кубрике он обнаружил хмурого Вадьку, находящегося в непривычном для всех — мрачном — состоянии уже вторую неделю. И, отодвинув собственные непонятки, решился исподволь разузнать у того, что все-таки случилось. Но слово «исподволь» и Ковалев априори не являлись синонимами. — Чего ты докопался до меня? — вызверился Вадька на его вопросы и пулей вылетел из кубаря, а Кит поплелся его искать, и, найдя в курилке за экипажем, присел рядом, но больше не приставал с расспросами. Они молча просидели до вечера, каждый думая о своем. Вернувшись около четырех недель назад, Вадька первым делом позвонил Кристи и долго уговаривал встретиться, однако та отказалась. До потери пульса хотелось увидеть ее и, засунув гордость подальше, он поехал к ее университету. — Вадя, ну я же сказала. Не надо нам встречаться, — устало и как-то заторможенно сообщила она, окинув его равнодушным взглядом. Из-за длительного перерыва изменения, произошедшие в ней, резали глаз. На мгновенье показалось, что это не его Кристи, а совсем другая девчонка, зачем-то заменившая ту, которую оставил в мае. Изможденная, безэмоциональная, будто потерявшая жизненные силы. Развернувшись, Кристи побрела по проспекту, а он в надежде поговорить направился вслед. Через квартал она проскользнула в подъезд одного из домов, так же не обращая внимания на неотстающего Вадима, поднялась на этаж, распахнула дверь и, не закрывая ее, исчезла в недрах квартиры. Нерешительно потоптавшись у порога, он все-таки прошел внутрь и остановился посреди огромного светлого холла, недоуменно озираясь. В подобных домах и квартирах проживают исключительно денежные мешки или звезды эстрады, и в голове не укладывалось, что Кристи здесь делает. Обойдя гостиную, боясь дотронуться до чего-либо — ведь любая мелочь однозначно стоит несколько тысяч долларов, Вадя устроился на табурете за барной стойкой. Кристина появилась спустя минут пятнадцать, одетая в короткие шорты и обтягивающий лонгслив, и села напротив. — Кристи, чья это квартира? — тихо спросил Вадим, стараясь не смотреть на ее стройные, обнаженные ноги. — Мне нужны деньги, — с обреченностью в голосе сообщила она, не собираясь отвечать на глупые вопросы. Да и незачем Ваде знать, что квартиру ей снял Романовский-старший. Если быть совсем точной, его начальник охраны, выполняя поручение шефа — вышвырнуть ее из дома. У Кристи тогда случилась настоящая истерика, что все пошло наперекосяк, и Виталий оказался — подкаблучником обыкновенным, забыв о ней, бросился просить прощения у суки Янины. «Тебе есть куда идти?» — спросил начальник охраны, и у нее хватило сил покачать головой. Он набрал Виталия и через три часа водитель привез сюда, сообщив, что договор аренды заключен на два года. Кристи ждала несколько недель Романовского-старшего, но тот не появился. — Столько хватит на первое время? — Вадим вытащил все, что было в портмоне, но, увидев остекленевший взгляд Кристи, остановившийся на банкнотах, поспешно добавил: — Остальные на карточке. Я сегодня сниму. — Да, — сообщила та, быстро пересчитала наличность, поднялась, подошла к нему вплотную и обняла. — Вадя, ты такой хороший. Самый лучший. Хочешь? И пока он удивленно лупал глазами, опустилась на колени, вжикнула молнией на его джинсах, освободила неэрегированный член, взяла в рот и принялась механически сосать. — Кристи… Кристи… Подожди, — переведя дыхание, отстранил ее Вадим. — Не хочешь минет? — Кристи подняла на него пустые глаза. — Пойдем. Уцепив за локоть ничего не соображающего Вадю, она потащила его в одну из комнат, оказавшуюся спальней. — Это что? — когда глаза привыкли к полумраку, он задержал взгляд на девайсах, сваленных кучей на низкий столик, перевел на разворошенную кровать с черной плетью посреди, и, сглотнув тугой ком, закупоривший горло, указал на наручники, висящие на металлической перекладине спинки кровати. — Нравится пожёстче, Вадичка? — впервые за все время слегка улыбнулась Кристина и стянула с себя шорты и футболку. — Что пожелаешь, дорогой… На следующий день он снял деньги под ноль и, позвонив, прибежал к ней домой. Кристи опять напоминала себя прежнюю. Они полночи продурачились, напоминая детей, и Вадька чувствовал себя по-настоящему счастливым, и на следующий день тоже. Больше недели длилась эйфория и… в одночасье закончилась. В один из дней Кристи ушла. Он метался между квартирой и университетом, но ее никто не видел. И на второй вечер, увидев свет в окнах, с колотящимся сердцем несся по лестнице. Главное, жива и здорова, а все вопросы потом. Дверь открыл полуголый, волосатый, здоровый мужик. — Вы кто? — он непонимающе уставился на громилу. — Где Кристи? — Хуй в пальто, — заржал тот и, успокоившись, осклабился: — Завтра приходи, а сегодня она занята. Оплачено до утра. — Где Кристи? — пересохшими губами повторил Вадя, не желая понимать услышанное. — Я же тебе говорила — нам не надо встречаться, — раздался тихий голос за спиной у мужика. Он перевел взгляд на обмотанную простыней растрепанную Кристину, и в этот момент дверь захлопнулась, разбив мечты и его самого. — Пойдем, пожрем что-нибудь, — повернулся Кит к Вадьке и по окончании ужина, маясь от откровения, полоснувшего по мозгам, начал рассказывать о поездке в Исландию, чтобы не оставаться со своими умозаключениями один на один, и в конце поинтересовался: — Ты к Славке собираешься? — Да, хотел поговорить с ним. О важном. Одолжишь денег на дорогу? — отвлекся от своих мыслей камрад и задал встречный вопрос: — Ты во Владик когда? — Не знаю. Скорее всего, никогда, — пробухтел Никита и, отвернувшись, замолчал. Выводы, оформившиеся в голове чуть более часа назад, были неприятны до чертиков. А в свете неясных ощущений от поездки к Славеню, так вдвойне. Бесили прямо-таки. В период его очухивания от несостоявшейся свадьбы, он пропускал часть информации мимо ушей. Не, та записывалась куда-то на подкорку, но Кит ее не анализировал. Каждый день разговаривал с Алексеем и регулярно расспрашивал о Регине и Полине. А в Акюрейри, видимо, лишившись связи и заодно «волшебного голоса Джельсомино», то бишь Лехиного, начал постепенно отходить от гипноза. Прозрение проклюнулось в самолете Рейкьявик-Хельсинки, а окончательно настигло, когда сидел с Вадей на лавке, и Кит прихуел. Нет, не так. ПРИХУЕЛ! Почему Полина у него торчит второй месяц? Ясно ведь, они к свадьбе готовятся!.. Звонок от Алексея прервал колоброд дум и, покосившись на мрачного Вадьку, Никита выскочил из кубаря. — Как съездил? — Гипноз начался. — Спасибо, хорошо, — проскрипел Никита сквозь сжатые челюсти, опасаясь заорать. — Ты заболел? — Пой соловей, но теперь я не поверю ни одному твоему слову. — Никита, лучше скажи сам. Я ведь позвоню твоему ротному и все равно узнаю. — Я здоров, — челюсти свело и они не разжимались. — А ты лучше расскажи, где свадьбу гулять собрался? — Кто? Чью свадьбу? — удивленно спросила трубка, и Кит, собрав волю в кулак, просипел: «Свою». На долгое время в эфире установилась тишина. — Никита, ты забыл о моем запрете и напился?.. Чего молчишь?.. Отвечай! — Я не пил! — остановившись рядом с тумбочкой, заорал Кит, а дневальный заржал: «Да не суетись, Никитос, я через час сменюсь и наверстаем!» — Это Семенихин там выступает? — со знанием дела полюбопытствовал «волшебный» баритон. — Ты всю роту по голосам различаешь? — недовольно покосившись на дневального, Никита вывалился на лестницу и помчался по ступеням вниз. — И зачем скрывать от меня свою свадьбу? Или тайна великая? — Никита, меня порядком утомили твои фантазии. Иди, проспись, а завтра поговорим, если успокоишься, — сообщил майор и сбросил вызов. Кит дотопал до курилки и, усевшись на скамейку, нахохлился, обидевшись на весь мир… Я не успокоюсь и не перезвоню!.. Но спустя минут пятнадцать прохлада ночи сделала свое дело, остудив горячую голову… С какого перепуга я решил, что они к свадьбе готовятся? Вот дебиииил!.. Во-первых, Леха никогда не стал бы скрывать от меня такое событие. Да если бы и женился, подумаешь. Он сам решит… Во-вторых, чего я так разнервничался? Устроил форменную истерику. Как девочка. Дебиииил… Как теперь ему позвонить? Стыдоба-то какая… Видимо, для меня теперь слово «свадьба» ругательное — заскок натуральный. Совсем я что-то плохой стал. Мне таблетки надо пропить. Для улучшения мозговой деятельности. Курс. Нет, сразу два… Шторм писал, что будет во Владике числа седьмого. Полина прилетает в Питер десятого. Значит, он ее еще застанет… Опять?! Я понял, на меня подействовала придуманная женитьба Славки и Пабло… Впечатлился. И стал полным неадекватом. Мне надо успокоиться и подумать не о свадьбе между мужиками, а о чем-нибудь другом. Чаю пойти выпить, что ли? Зеленого… Так, Димас прилетит в Приморье почти через неделю. Время есть. Успокоиться…

***

— Здравствуйте, я Дима, — улыбнулся он красивой девушке старше его максимум на пару лет, распахнувшей дверь. — Наслышана о вас. Я Полина, — сверкнув белозубой улыбкой, посторонилась она, пропуская его в прихожую. — Лешу срочно вызвали на службу. Будет к вечеру, а нам строго-настрого наказано вас развлекать. — Мне были даны точно такие же указания в отношении вас, — засмеялся Шторм и присел перед малышкой, осторожно выглядывающей из комнаты. — Привет, а я тебя знаю. Ты Регина. — Ты веикан? — с придыханием спросила Реги, с опаской рассматривая огромного дядю. — Добий? — Не знаю, — улыбаясь, честно признался Шторм и протянул ей разноцветную коробку. В один из четырех дней пребывания у Рошей, зная, кого застанет во Владивостоке, Дима попросил Галину посоветовать подарок для двухлетней крохи. И она немедля организовала для него поход в детский магазин во главе с признанным докой в области игрушек — маленьким Димасей. — Кукла хороший выбор. Но у маленькой леди без сомнения имеется любимая, и твой подарок ее надолго не заинтересует, — Галина задержалась возле одной из полок. Но трехлетний специалист, с подозрением изучив ассортимент вокруг, потрогал пупса на полке, нахмурился и, схватив маму за руку, потащил подальше от скучной забавы прямиком к стеллажам с игрушечным автопарком. Особенно его заинтересовал экскаватор, и Шторм был с ним полностью солидарен… Экскаватор или пожарная машина намного круче бесполезных кукол… Никуда не торопясь, они с младшим Рошем осмотрели каждую игрушку для настоящих мужчин, а позже разошлись в разные стороны: малой, напоминая танк, покатил к полкам с Лего, а Шторм поплелся обратно в отдел для девочек и, миновав поворот с куклами, попал в настоящий поселок. — Дима, нет! Димочка, нет! — до кассы Галина отговаривала обоих: одного не идти на поводу сына, а другого от покупки машинки. Младший Рош не стал размениваться по мелочам и выбрал тягач с бульдозером в кузове. — Галин, ну клевая же тачка, — расплылся Димка, глядя на довольную мордаху малого с радостно поблескивающими шоколадными глазенками. — Да ты его подарками завалил, — покачав головой, мягко упрекнула она и, задержав взгляд на яркой коробке в его руках, удивилась. — Кукольный домик? — У каждого должен быть дом. И у кукол тоже, — вдруг серьезно пояснил Шторм. — Придется нам контейнер заказывать, чтобы подарки в Питер доставить, — поблагодарив, призналась Полина, стараясь откровенно не глазеть на красивого гостя. Тем не менее взгляд невольно цеплялся за высокую, стройную фигуру, пепельные глаза, и она внезапно смутилась. Ясное дело, от удивления. Полина ожидала увидеть кого-то похожего на курсанта Ковалева, а парень оказался полной противоположностью того. И выглядел значительно старше. Несомненно, подобный эффект усиливала седая прядь, абсолютно не портящая впечатление, наоборот, удивительным образом шла ему. Или необычность гостю добавлял голос — от хриплого тембра в первые мгновения у Поли забегали мурашки. Но вскоре она очнулась от необъяснимого гипноза, глубоко вздохнула, выбросив из головы неуместные мысли, и лучезарно улыбнулась: — Ну что ж, развлечения начинаются. Вы с дороги, значит, перво-наперво пир, а потом парк. — Меня лучше на «ты». И, как альтернатива, сразу на прогулку, заодно где-нибудь пообедаем? — предложил он. Но их планы претерпели изменения. Сначала Шторм собирал домик, затем вместе с Реги заселял его пупсами и всем, кто по ее мнению имел право проживать в нем, немного погодя кроха, утомившись, уснула, свернувшись калачиком прямо возле подарка. В общем, из квартиры они выбрались к вечеру, и недолгая прогулка завершилась в детском кафе. — Зря я рассказываю так подробно? Ты, наверное, бывал там, — по новой смутившись под пристальным взглядом серебристых глаз, Полина прервала на середине рассказ о своих впечатлениях от двухмесячных каникул во Владивостоке. Программа пребывания у них оказалась богатой на события. Они с Региной успели отдохнуть дикарями на побережье и на островках вокруг города, где накупались, назагорались и наелись морских деликатесов на год вперед, и даже на неделю отправились в сказочное путешествие — в Токийский Диснейленд. — Мне интересно. Я не был в Японии. Пока не довелось. И в палаточных городках на побережье тоже. У нас практики с мая по октябрь… — улыбнулся он, а мысли с разбега стукнулись о ледяную стену — часть прошлогодних воспоминаний отсутствовала. Димка замолчал, практически отключившись от действительности, пытаясь собрать рваные картинки воедино. Некоторые получилось, оставшиеся же загораживала пелена из острых игл. Его отстранённые размышления и продолжившийся монолог Полины прервал Лесовский, приехавший в кафе прямиком со службы. Но Дима смог перекинуться с ним всего-то парой фраз: радостное лепетание Регинки, обнимающей и целующей папу, не особо располагало к задушевным беседам и, договорившись встретиться завтра вечером, Шторм отправился в экипаж. И уже перед отбоем залез во ВКонтакт. В группе семнадцатых по причине отсутствия Гора, находящегося больше недели вне зоны доступа, стоял дым коромыслом, а именно — происходил процесс перехода власти в роте к анархистам, призывающим саботировать лекции минимум на полмесяца. И далее вливаться в учебный процесс медленно, не напрягательно для организма, а еще лучше посещать по желанию. Их дружно поддержали, естественно, не считая одного голоса против, остальные, томящиеся на крайней лекции. Читая призывы раскольников Кири и Толстого, Шторм, не в силах сдержать смех, зарылся в подушку, но от его карканья на соседней кровати завозился Женька. И, чтобы не мешать, Димка выскочил в курилку, где первым делом отбил сообщение карапету: «Пока ты прохлаждаешься, неадекватный разум захватил в роте: интернет, мозги семнадцатых и тумбочку». Послание присоединилось к десятку доставленных и ожидающих прочтения. А Шторм вдруг представил, как Горыныч с суровой физиономией просматривает его сообщения и морщит нос… Смешная привычка карапета почему-то прочно обосновалась в воспоминаниях. Они созвонились дважды после того, как разминулись в Исландии… И оба раза, по обыкновению, разговор не задался. Гор в основном молчал, а Диму, напротив, буквально прорывало. Подобная реакция для него самого была не особо объяснима. И непривычна. Он осознавал, что ведет себя глупо, но позабытое за прошедшие годы чувство какой-то детской бесшабашности, возникающее всякий раз, когда он слышал голос карапета, хотелось продлить. И Димка намерено отсрочивал серьезность. Пока за него это не сделал Гошка. — Завязывай, Лазарев, беспонт про перевод. И приколы свои тоже. Вообще, все надо заканчивать, — пробасил Гор, ожидающий рейс на Екатеринбург. — Где ты посеял свое чувство юмора, Горыныч? И что именно заканчивать? Мы с тобой пока еще ничего не начали… — брякнул Димка и резко оборвал себя, растерявшись от собственных слов. Прозвучавших неоднозначно. Неожиданно задержавших дыхание. И подхваченные ветром, заполнили пространство среди торосов. — Не твое орковское дело мои чувства. И в следующий раз, блять, за такие стремные шутки сразу отправишься в черный список и на хуй — без шанса на реабилитацию, — помолчав, глухо прорычал Гор и отрубил телефон. А у Шторма в последний момент застряла на языке едва не выскочившая на автомате дурацкая, баянистая фраза: «На твой? Легко!», и сам смысл ее отрезвил. То был всеобъемлющий пиздец без опознавательных знаков. Непрозвучавшее выглядело пошлятиной, крайне неуместной по отношению к Гору, не стыковалось с ними обоими. И являлось изменой памяти. Казнив себя за глупость, следующие полчаса он тем не менее пытался разобраться в мотивах, сподвигших его на тухлые намеки, и невольно прислушивался к какой-то по-особенному звонкой песне метели внутри. Так и не обосновав свое поведение, Димка отправил Гору извинение, и спустя секунду прилетело: «Монописуально». Но на второе сообщение Гошка все же ответил и на следующие тоже. Вывод лежал на поверхности — разговаривать им совершенно не вариант, зато переписываться вполне. Перечитывая свои послания Гору, по-прежнему оставшиеся неизменно дурацкими, Димка не заметил, как дотлела сигарета, и его раздумья: закурить новую или все же отправиться спать, прервал звук входящего сообщения. Среди пустыни льдов неожиданно громко взвыл ветер, но, увидев имя отправителя, Шторм на мгновенье скис от легкого разочарования. Никита >Ты во Владе? Шторм >Утром прилетел. Никита >И как они? Шторм >Никитос, харэ базарить шифром. За исключением тебя, в него никто не въезжает. Говори, что хотел. Никита >Я о Лютом и Полине. Вместе? Шторм >Не, лучше и дальше продолжай шифроваться. Никита >Я чет сегодня туго соображаю. Башка раскалывается. Шторм >Иди, выпей пилюлю. Завтра спишемся. Димка несколько минут пялился на потухший экран. Вопросы к кинолюбителю, накопившиеся за предыдущий год, стали облекаться в пока еще туманные предположения… Никита? Нет. Не верю. У меня обознатушки, граждане. Это из разряда фантастики. У Кита же в голове мешанина из фильмов про первых комсомольцев. А там о чувствах исключительно к партии. И он скорее бросится грудью на кухонный комбайн, чем подумает о мужике не в патриотическом ключе… В чехарду мыслей ворвался звук очередного входящего сообщения. Ветер среди торосов радостно взревел, но мгновенно сменил музыкальный лад. Шторм пробежал глазами длинное послание, не сразу догнал суть, перечитал несколько раз, но все равно не полностью постиг написанное, и набрал друга. — Исландия? — прохрипел Димка в трубку. Решение друга на первый взгляд выглядело скоропалительным, но кто знает, от чего мы бежим, кроме нас самих. — Почему бы и нет. Мы с рыжим полны сюрпризов. И без разницы, где жить, — неопределенно сообщил Славка. Их дальнейший разговор толком ничего не прояснил, и Димка перезвонил Светлячку. — Все расстроены. Мамы уговаривают. Папы матерятся. Я в грусти и печали. Из-за многих факторов. И к тому же подумывала уехать из Питера, а теперь задержусь на неопределенный срок. Маму не могу одну оставить… — По-прежнему мечтаешь умотать на край света? — вспомнил Димка их разговор по зиме. Он тогда, вернувшись во Владивосток, все же позвонил Казаху. — Судя по всему, исполнение желаний откладывается, — закончила их разговор Лана и, плюхнувшись в кресло, в упор посмотрела на Марка, развалившегося на диване напротив и занятого перепиской в телефоне… Вот тоже проблема… Не в силах усидеть, она подошла к окну, машинально окинула взглядом пустую улицу, и, развернувшись, выпалила без предисловий, заставив Тренда прервать свое занятие: — Марк, я благодарна тебе. За помощь мне и моей семье. Но ты понапрасну тратишь время рядом со мной. — Тратишь? — удивленно переспросил он, уверенный, что ослышался. — Не отходишь от меня четвертый месяц. Забросил свои споты и подружек… — напомнила ему Лана. — Ты ведешь хронометраж моей жизни? — спокойным тоном поинтересовался Марк и, поднявшись, приблизился к ней вплотную. — Поначалу терялась в догадках о причинах твоего столь внезапного внимания, — продолжила она и, подняв взгляд, посмотрела на него в упор. — Блажь. Скука. Вариантов масса. Кстати, возможен самый тривиальный — отец устал от твоей своеобразной миссии «человек мира». И поставил какое-нибудь условие. Например, жениться. — Хорошая у тебя фантазия, Лана, — спустя паузу медленно проговорил Тренд, стараясь не выдать удивления. Маленькая, наивная, право слово — игрушечная девчонка, ткнула наугад пальцем в небо, а попала в яблочко. У него на самом деле во второй день Нового года состоялся серьезный разговор с отцом. — Марк, я никогда не ограничивал твою свободу. Предоставил право выбора и принял его. Не настаивал на преемственности — заработанного мной хватит твоим правнукам. Но их-то в обозримом будущем не предвидится. А у меня, помимо прав, существуют обязательства, которые, к сожалению, не оставляют выбора — нам всем. Поэтому, мое требование: дай нам с мамой наследника и живи дальше, как считаешь нужным. — Подожди, какой наследник? Ничего не понял… Почему такая скоропалительность? И как соотносится ребенок и обязательства? Средневековье какое-то… Я появился на свет, когда тебе было за сорок. Мне до сего знаменательного рубежа еще четырнадцать лет, — Тренд совершенно не улавливал мотивов отцовского решения. И озвучил лишь небольшую часть из сотни вопросов, крутящихся в голове. Главный, что происходит? Он лихорадочно припоминал разговоры родителей, включая услышанные краем уха, где темы касались врачей, клиник и любых упоминаний о болезнях. Безусловно, внешне родители постарели, но на здоровье не жаловались и выглядели бодро. — Отец, у вас с мамой все в порядке? — Мне исполнилось тридцать девять, — задумчиво тарабаня пальцами по столу, уточнил отец, проигнорировав крайний вопрос сына. — Мы с матерью за двенадцать лет почти потеряли надежду иметь детей, пока не родился ты. И нас не устраивает перспектива — дожидаться внуков до восьмидесяти. — Дай мне время до тридцати. Всего четыре года. И я займусь поиском. Обещаю, — решил для начала поторговаться Марк и заодно предложил отцу альтернативу: — Кстати, современная медицина шагнула далеко вперед — теперь нет нужды жениться. Достаточно найти хорошую суррогатную мать. — Никаких детей без матери. А к современным методам прибегнете в случае проблем. Даю тебе два года, чтобы познакомить нас с будущей женой. И ты должен осознавать, какую несешь ответственность перед нами за свой выбор. Мы примем достойную, — закончил отец разговор, а Тренд не нашелся, что возразить. Подобную настойчивость в отношении него отец проявлял не часто. И если поставил практически ультиматум, значит, имеются причины. Марк гнал мысли, что спешка продиктована возникшими у родителей проблемами со здоровьем, надеясь, дело в их стариковской сентиментальности. Осторожные расспросы семейного врача результатов не дали. И подумав, он решил принять требование родителей. Почему бы не уважить стариков? Тем более ни жена, ни ребенок не заставят его отказаться от своих привычек. Дело оставалось за малым — найти претендентку. Проблема намба ван: достойная. С какой, интересно, стороны? Воспитание? Семья? Финансы? Или все вместе? Где ж такую отыскать?.. Ни с того ни с сего в голове мелькнуло расцвеченное разноцветьем лазера лицо девчонки, сидящей рядом с ним посреди грохочущего клуба. Кандидатура Ланы на роль будущей жены выглядела полной нелепицей — ну какая из нее мать? Вопреки вердикту, в течение следующих месяцев он постоянно возвращался к мыслям о ней. Но не торопился что-либо предпринимать, вплоть до майских событий. Узнав, где устроилась младшая Романовская, он примчался в Питер и внаглую поселился у Ростика, соврав, что у него в квартире ремонт. Опустив известные всем детали — жилплощадь у Марка не одна и не только в Питере, плюс у родителей огромный особняк, к тому же каждый из друзей и знакомых с радостью предоставит ему в безраздельное пользование любые квадраты. — Решил себе устроить беспроблемную жизнь? — голосок Ланы прервал мысли Тренда. — Знаешь, а я действительно отличный выбор. Денег у моей семьи хватает. Ко всему, многие в тусовке утверждают — я недалекая, а попросту — дура. Что тоже является для тебя огромным достоинством. С дурочкой ведь удобно. Главное, не забывать время от времени гладить ее по головке, хвалить, да потакать мелким капризам. И она всю жизнь проскачет по специально построенному тобой для нее кукольному домику вместе с вашими детишками, мало отличаясь от них по умственному развитию. И вы оба будете счастливы — жизнь удалась. Она уверенная, что является кем-то значимым в твоей жизни. А ты продолжишь упиваться чувством свободы, изредка наведываясь домой, чтоб потрепать свою глупышку по волосикам, сделать ей очередного ребеночка и снова умотать на споты. Идеально. — Ты ошибаешься, — Тренд с раздражением уставился на нее. Лана говорила не так. Не то. И правду. Что разозлило. Ей бы в куклы играть, а не рассуждать на взрослые темы. — Это ты ошибся. Во мне. Я не лекарство от проблем или дурости. И чего вдруг ты решил, что я брошусь к тебе в объятия? Глупость несусветная. Ты мне никогда даже не нравился, — твердо проговорила она, не отрывая взгляда от его глаз. — Это из-за Роста? — неожиданно спросил Марк. По завершении речи Ланы он постарался успокоиться и отыскать предлог, чтобы повернуть ее настрой в другое русло, но возникшая догадка о сопернике спутала все помыслы и вылетела окрашенным нотками ревности предъявлением. — Да, — не моргнув глазом, мгновенно соврала Лана… Света была искренне благодарна Росту — в самом хорошем смысле ненормальному челу. Не встреться он ей на лесной дороге, возвращающийся от своей бабушки, — неизвестно, на сколько бы она задержалась в сплине, куда рухнула с головой в результате событий предыдущего дня. Сказав всего десяток слов и сунув в руки пирожки с дурацким пояснением: «Ешь спокойно, эти не из человечины», Рост привез ее не к Сергеевым, а к себе домой: «Конспирация — настоящее искусство», распахнул дверь в одну из комнат захламленной квартиры: «Живи» и следом, нацепив наушники, уселся в гостиной за длинный стол перед двумя огромными мониторами, занимающими практически полстены. И забыл о ней. Представленная сама себе, Лана убралась в своей комнате, затем в гостиной, забив два огромных пакета мусором, риторически полюбопытствовала у напрочь отрешенного хозяина: «Хлам не давит?» и переместилась в кухню. Закончив поздно вечером, она нашла Роста на крыше, куда выходило окно гостиной, улеглась рядом с ним на туристическом коврике, не иначе специально приготовленном для нее, и укрылась теплым, пушистым пледом. Они пролежали до утра, разглядывая ночное небо с зажигающимися и исчезающими — на рассвете — звёздами. Это стало началом ее терапии. И, похоже, продолжением его. В Ростике за всеми его странностями чувствовался какой-то надлом. Но Лана не лезла с вопросами, как и он к ней. Первые две недели они вообще разговаривали немного. Рост выходил из квартиры редко — в основном в клуб, даже продукты заказывал по интернету, остальное время просиживал перед мониторами или, если не было мороси, занимал место на крыше, а Света неизменно присоединялась к нему. Так они встретили начало белых ночей. — Любишь велогонки? — однажды спросила она. — Нет. — Почему тогда ты их целыми днями крутишь? — Безусловно, Лана поверила бы его ответу, если бы не одно «но». Рост смотрел исключительно велогонки, а в перерывах между соревнованиями… велогонки в записи. — Это же Джиро д’Италия*, — как само собой разумеющееся, пояснил он. И больше ни звука. — Тебя что-нибудь интересует, помимо велогонок? — через неделю вновь не выдержала она. — Разное, — удивился ее вопросу Рост. — Например? — Разное, — спустя долгую паузу повторил он. — Людмила Сергеевна так обрадовалась, увидев меня, — поделилась она впечатлением вечером, после знакомства с его матерью. — Мечтает, чтобы я завел себе кого-нибудь, — улыбнулся Рост, как всегда немного рассеянно, словно думал о чем-то своем. — У тебя есть постоянная девушка?.. Но ты ведь встречался с кем-то?.. — На все ее вопросы он отрицательно помотал головой. — Тебе никогда никто не нравился? — Клео, — помолчав, отстраненно сообщил Рост, а Лана припомнила необычайно красивую девушку из тусовки брата и Тренда, похожую на Снежную королеву.— Был влюблен в нее с пятого класса. Хотя Снежа тоже нравилась — у нее грудь зачетная, и Иса — ее задница меня на неделю лишила покоя… И еще Эрик. — Кто? — приподнялась на локте Лана, с удивлением рассматривая профиль лежащего рядом парня, и, не удержавшись, прыснула. — Твои блондинки полная противоположность принцу. Ни одного совпадения. — Знаю, — хитро усмехнулся Рост. — Но согласись, Эрик горячая штучка. Его все хотят. Ну, не считая Тренда и Славеня… И тебя? О’кей, вас трое. Из всего населения земного шара. А я однажды завелся неподецки. Захотелось экспериментов и испанца. Месяца два долбило, пока не отпустило… — Более надоедать не стану. Удачи тебе, Лана, — ровно произнес Тренд и направился из комнаты, плотно закрыв за собой дверь — очередную страницу пройденного этапа своей жизни. В конце концов, вокруг полно кандидаток — выбирай, Марк, любую. Света, закусив губу, провожала его взглядом, и когда Тренд исчез из вида, еще долго простояла у окна… Один и тот же человек не может разбить сердце дважды. Нет, неправильно — сердце ей разбил Вова. А в семь лет не было ничего. Случайная ошибка не считается. Летнее солнце купает в своих лучах зелень деревьев и газонов загородного дома, куда приглашена их семья на празднование чьего-то дня рождения. Лане совершенно неинтересно со взрослыми, а других детей, подходящих по возрасту, кроме брата, Пашки и Эрика — нет, но те, по обыкновению, где-то носятся, забыв о ней. Отправившись их искать, она дошла до самого дальнего угла участка, где начинался лес, на окраине которого на лавочке сидел… настоящий принц. И крутил головой по сторонам. — Я тебя нашла! Ты меня ждал? Как тебя зовут? Меня Лана, — сердечко бешено стучит в горле, Барби в руках дрожит, от смущения, кажется, она провалится сквозь землю, но вместо молчания, наоборот болтает без умолку. — Тебе скучно? Хочешь, поиграем. В дом. Будешь Кеном? Я его с собой привезла. Сейчас принесу его. — Заткнулась и свалила отсюда по-быстрому. И чтоб я тебя не видел в радиусе километра, — повернувшись, шипит четырнадцатилетний Марк. Карла — дочка иностранного партнера отца — наконец-то согласилась встретиться наедине. И совсем не для разговоров. Ей девятнадцать. Она метиска. И Марк дрочит на нее уже третий месяц. А тут принесла нелегкая эту козявку. Со своим Кеном! От слов незнакомца сердце, споткнувшись, падает и разлетается на кусочки. Лана бредет обратно к дому и плачет навзрыд. От обиды, от жестоких слов, от того, что ошиблась. Нет, гадкий дядька — не принц. И никогда им не был. Настоящий принц — Эрик! Он добрый, красивый и всегда играет с ней… Всю дорогу Марк находился в каком-то злом дурмане и по приезде в Питер отправился к родителям. Но настроение окончательно скатилось ниже плинтуса, поэтому, отговорившись усталостью, он заперся в своей детской комнате. И прометался по ней несколько часов, маясь от неясного разочарования. Уговорить себя не удалось и хотелось в прямом смысле слова нажраться — «по брови», чтобы все забыть. Так и не успокоившись, Тренд решил все-таки осуществить алкоголизацию своего организма и направился в клуб. От грохочущей музыки и пляшущих по всем поверхностям разноцветных бликов от прожекторов стало еще херовей и, взлетев на второй этаж, он слепо ввалился в свой чилаут. — Тренд? — оторвавшись от распития, двое приятелей с изумлением воззрились на него, как на привидение. — Ты ведь в Норвегии? Или как ее… Гренландии? — Прибыл дежурным дилижансом, — вздохнул Марк, собираясь бухнуться на один из диванов, но уставился на женское тело на нем. — Что за?.. — Чика обдолбанная. Тусуется в клубе третий месяц. Безотказная. Мы собирались на двоих ее употребить, а она выпила шампанского и отрубилась, — пояснил один. — Неохота трахать бревно. Ждем, когда немного очухается. Присоединишься? — Кто, блять, торгует наркотой в моем клубе? Убью, нахер! — загрохотал Марк на весь чилаут, перепугав приятелей. — Мы без понятия, кто! Она вмазанная уже пришла. Может, и догналась здесь еще чем. Не в курсе, — пьяно оправдывались они, но Тренд, уже не слушая их, склонился над девушкой и откинул рыжеватые пряди волос с лица: — Да ебаный стыд! — Пена, стекающая по подбородку, и бросившийся в глаза в неярком свете чилаута странный цвет кожи лежащей без сознания девушки заставили Тренда приложить ухо к ее груди. Редкие, еле слышные толчки дали надежду, что она еще жива. Вскочив, он нажал на кнопку охраны, подхватил полумертвое тело и рванул на выход, крикнув поднимающемуся начальнику охраны: — Заводи тачку! — Давай, приходи в себя. Да, знаю, что в Исландии ночь, — набрал он друга — счастливого соперника, когда машина сорвалась с места. — Адрес частной клиники, где тебя откачивали от наркоты, диктуй. Да не в Германии и Англии. Блять, Рост, не тупи! Я прекрасно знаю, где ты от наркозависимости лечился! Но сейчас про Питер. Тебя от передоза куда тетя Люда отвозила? Телефон есть? Кидай… В клинике их ждали, и в приемном покое при осмотре врачом пострадавшей Марк при ярком свете ламп узнал ее. — Кто оплатит лечение? — поинтересовалась медсестра, когда девушку увезли в реанимацию. — Догадайтесь, — устало сообщил Тренд, устроился в широком кресле рядом с регистраторшей и протянул платиновую карточку. — Ее имя. Фамилия. Возраст. Адрес, — продиктовала она механическим голосом. — В душе не чаю. Пишите любое. Хоть лиса Алиса, хоть Зина — продавец из магазина, — крутя телефон между пальцами, предложил он. Имя ее Марк не помнил. Несколько раз сталкивался в клубе. Как-то летом она настойчиво предлагала ему себя. Он тогда выдворил ее из чилаута. Девица была под дурью. — Не переживайте, мы соблюдаем полную конфиденциальность. Данные необходимы на случай смерти или тяжелых последствий из-за передозировки, чтобы сообщить родным. — Попробую выяснить, — вздохнул Тренд и неохотно набрал номер, по которому больше никогда не собирался звонить и чудом не успел удалить. Сонный голос на другом конце в очередной раз подтвердил, какой он непроходимый идиот. Переживает с каких-то коврижек, нажраться решил — правда, неудачно, а этому ребенку философствующему без разницы. Спит себе без задних ног и ничего ее не тревожит. У кукол нет нервов. И сердца. — Имя и фамилия твоей подруги. Рыжая, высокая, у вас, вроде бы, жила. — Кристи. Ее зовут Кристина Николейчук, — ровно сообщила Лана и отключилась.

***

За три дня до Нового года в Бурсу пришла посылка для Гора. Серега два часа назад прислал сообщение, попросив никуда не отлучаться до вечера, но, как настоящий разведчик, не стал уточнять — необходимость присутствия в роте. Гошка встретил курьера международной службы доставки на КПП и, возвращаясь в экипаж, едва сдерживался, чтобы не начать ее распаковать посреди дороги. Поднявшись на этаж, он поначалу направился в баталерку, но в последний момент повернул в свой кубарь. И, несмотря на несвойственное ему — давно позабытое, любопытство, исколовшее каждый миллиметр кожи морозными иголками, прежде чем открыть, Гошка присел на койку и некоторое время рассматривал прямоугольную, плоскую коробку. Не решаясь распаковать ее. Что-то странное предостерегало, останавливало, нашептывая запрет. Возникло тревожное чувство — перед ним не обычная посылка, а как минимум ящик Пандоры. И, открыв его, он запустит в действие цепь событий, которым невозможно помешать. А тяжелые последствия их не предугадать. И дальше ничего уже не будет прежним… Баклан ты, Гошан. Это же просто коробка. От Сереги… Выдохнув, он распаковал коробку, снял крафт-бумагу и уперся в белый конверт, прикреплённый скотчем к тыльной стороне заключенной в светлую раму картины или фотографии. Гор осторожно открепил письмо, вытащил белый лист и пробежался взглядом по двум коротким предложениям: «Подарок для Гоши и Димы. С Новым годом!». Отложив письмо, он на мгновенье замешкался. Но по итогу, пожав плечами, перевернул… зажмурился и взглянул на картину. Огромная штормовая волна надвигалась на него с какой-то неотвратимостью, грозя с минуты на минуту накрыть с головой, и, казалось, от вала идет свет. Вероятно, такое ощущение складывалось из-за блестящей вуали, покрывающей его, и скопления бриллиантовых слез на гребне, напоминающих созвездие. Картина восхищала, манила, засасывала внутрь волны, растворяла в красках, разбивала на части и перемешивала в брызгах, переплеталась каждым бликом с кровеносной системой, вливалась в артерии, растекалась по венам, пузырилась в капиллярах и… пугала… — Гошан, ты куда пропал? Жду тебя, жду. — Ввалившийся в кубарь Матвей вывел его из транса. Гор непонимающе моргнул, отвел взгляд от картины, пошатнулся, рефлекторно ухватился за крышку стола, рухнул на нее. И почувствовал, что его трясет — бьет странной дрожью. А далее… Гор исчез. Весь — целиком. Превратившись в миллиард пузырьков. Он состоял из них. Они теснились, сталкивались, одни лопались, другие рождались, создавая тем самым болезненное дрожание. — Гош, очнись. Я щас… щас. Скорую. — Нееет, — превозмогая боль, прохрипели пузырьки, и Гор отключился. Он очнулся на кровати, укрытый одеялом, перед глазами маячило белое пятно и, сфокусировав зрение, Гоша уставился на перепуганное лицо Большого, а за ним виднелось такое же Никиты. — Ты как себя чувствуешь? — прошептал Матвей, Гошка мысленно обследовал себя — он вернулся, и, кивнув, прошептал: «Норм». — Фух… Я чуть не кончился, когда ты завалился. Хрипишь, бьешься, что в эпилепсии. Может, все-таки скорую? Пусть проверят. — Да я в поряде, — Гошка рывком сел на кровати, спустил ноги и заново протестировал свой организм. Ничего не болело, не ныло, голова не кружилась. И звонко смеялся каплями его серебряный вихрь. Впечатление, будто и не было миллиарда бьющихся между собой крохотных шариков, едва не убивших его. А может, показалось?.. Нет. Отдаленно похожее состояние он уже испытывал. Трижды. Последний недавно — в Исландии. Но сегодня оно оказалось сильнее в тысячу раз. И сейчас не было никакого сексуального возбуждения. Лишь боль и ощущение, что тебя нет. — На сколько меня рубануло? — Минуты не прошло. Я зашел, ты только упал. Мы на кровать перенесли, и ты сразу глаза открыл, — сообщил Кит, а Гор едва скрыл удивление, ему представлялось, что пузырьки лопались вечность. — Бабуля мне чайный сбор делает. Хороший, тонизирующий. Я мигом заварю. — Никитос сам чуть в обморок не грохнулся, — когда тот убежал готовить чайную церемонию, сообщил Большой, взял со стола картину, перевернул и замолчал, а позже, повернувшись к Гошке, тихо спросил: — Джуниор рисовал? Откуда пришла? Гоша не стал ни подтверждать, ни отрицать сказанное другом, а тот подхватил упаковку, осмотрел ее со всех сторон, включая штемпели, хмыкнул: «Черногория», внимательно посмотрел на полотно и вздохнул: — Можешь не говорить. Сам знаю, что он. Красивый портрет. Линия, на которой стоял танкер, где проходил практику Матвей, пролегала немного восточней филлипинских и индонезийских вод, что заметно снижало риск незапланированной аудиенции с пиратами, зато увеличивало столкновение со штормовыми водами Тихого океана. Но Большой не брал в расчет непогоду, являющуюся вечным спутником работы в море, и считал — ему крупно повезло, и не переставал благодарить Славку, приложившего руку к его трудоустройству. Мало того, что практика на подобном судне открывала отличные перспективы для будущего, так и зарплата давала возможность продержаться по завершении рейса минимум полгода. И порты захода Мельбурна и Кобе Матвей относил к чему-то диковинному. Австралия и Япония. Понятно, что спустя несколько лет флер необычности исчезнет. Привычка. Но сейчас ему было интересно все. И он каждую свободную минуту тратил на знакомство с городами, с жадностью впитывая их атмосферу. В один из выходных дней, прогуливаясь по набережной реки Ярри в Мельбурне, Матвей увидел Сергея. Со спины. И, не раздумывая, рванул следом. — Джуниор, — развернув его, Большой охватил взглядом: белозубую улыбку на загорелом лице, приподнятые в удивлении брови и голубые глаза — ясные, яркие, а не закрытое туманом летнее небо. — Извините… Растерянный, он отступил на шаг, еще раз извинился и, не разбирая дороги, направился в противоположную сторону, стремясь побыстрее удалиться от места, где наступающие на город сумерки сыграли с ним злую шутку — наложив расплывающимся — исчезающим, мазком марева на случайного прохожего образ Сергея, тем самым материализовав его… Они непохожи. Совершенно. Ничего общего… Большой убежал от непредвиденно возникшего фантома, но не смог от творящейся в голове неразберихи и проснувшихся в крови прокатных «р». Ощетинившись, они рванули по сосудам, крутясь и цепляясь за стенки. Память. Предательская штука. Порой создается впечатление, что она нам дается в наказание. Ты постарался позабыть болезненное прошлое. Принял, что некоторые желания часто тень других. Смирился. Нашел точку опоры в другом человеке. И мозг не посылает тебе ни одной ассоциации. Ты радуешься каждому дню, перед тобой новые цели и совершенно другие мечты. Но неожиданно прошлое врывается в твою жизнь, поднимая на поверхность из самых глубин скрытое. Не умеющий и не терпящий усложнять Большой вновь едва не превратился, — кем, по собственному мнению, являлся на первых курсах, — в рефлексирующего субъекта. В тот день, ввалившись в каюту, он сразу же набрал Любу. Ее голосок немного приглушил уколы от прокатных. Тем не менее, пока танкер шел до Кобе, размышления Матвея амплитудой напоминали жестокий шторм. Около месяца он противостоял разгулу активизировавшихся «р». Спасла его Люба. Не догадываясь о причинах, превративших разговорчивого мужа в молчаливого слушателя, она сокращала расстояние между ними, рассказывая о сыне, себе и повседневных, вроде обыденных, делах. И глушила, глушила — будто тротилом, гуляющие в крови буквы-шипы… Большой и сам не заметил, когда брожение прекратилось. Просто однажды поймал себя на мысли, рассматривая карту мира и прикидывая, где бы мог осесть Серега, что абсолютно спокоен. Но добираясь до станицы, он на ровном месте почувствовал тревогу. Прошлое так легко ворвалось в его — нет, в их, — жизнь, лишив покоя, что оказавшись у калитки Сталининого дома, стоял несколько минут, боясь войти. А перешагнув порог, увидел Любу с Тимохой, и, обхватив их руками, думал, что вот его счастье. — Чего? — вылупился на него Гошка и, не удержавшись, мельком глянул на морской пейзаж, хоть и решил больше не смотреть на него. — На портретах, если что, людей изображают, а тут волна. Это марина. — А кто это, по-твоему? — с издевкой спросил Большой и указал в центр картины. Гор проследил за его рукой, скользнул взглядом по морскому пейзажу, но никаких людей, рыб и даже моллюсков не обнаружил. Огромная волна, покрытая блестящей вуалью. И все. Он пятнадцать минут назад внимательно ее рассмотрел. Настолько внимательно, что едва не скопытился. Кроме волны, нет никого… И мотнул головой. — Ну ты даешь, Гошан. Вот же двое людей, но фигура одна. Встань на мое место. Видишь? Нет? Ты прикалываешься, что ли? Волну видишь? Так. Ее цвет, кстати, совпадает с твоими глазами. Надо же, Серый уникум. По памяти шпарил. И угадал. До тона. Ладно. Дальше. В ней двое. Видишь? Нет? Ты меня пугаешь сегодня. Ну вот же, вот! Подскочив к картине, Матвей яростно очерчивал видимый исключительно ему контур, а Гошка, пожав плечами, предложил закругляться, но тот, выскочив в коридор, ухватил топающего по своим делам Кирю, успевшего лишь проорать: «За что?», и втащил в кубарь. — Видишь? — навис он над камрадом. — Что баталер долбанулся? Вижу! — успокоил Большого Вадька. — Нет! Ты не на меня смотри, на картину! — недовольный баталер повернул его голову в сторону полотна, установленного на столе. — Что там? — Волна… — неуверенно сообщил Киря, сделал два шага назад, задумчиво осмотрел полотно, склонил голову к плечу, прищурился и следом проделал те же манипуляции, отходя левее, правее, приблизившись, и повернулся к Матвею, с нетерпением наблюдающему за его передвижениями. — А давайте еще кого-нибудь спросим. — А давайте, вы кубарь мой освободите! — выдвинул встречное предложение Гор, камрад согласно мотнул и исчез в дверях. — Клянусь неучтенкой, там силуэт человека, — загорланил Матвей, не желающий успокаиваться, пока каждый не увидит то же, что и он. Хотя, судя по началу, миссия была трудна, но выполнима. В этот момент в кубрик вернулся Вадя, ведя за собой Толстого. А Большой хмыкнул: — Главный эксперт по живописи прибыл. — Волна, — без тени сомнения сообщил Толстый спустя пять минут. — И боле никого. — Ага, тебе доверься? Был бы там запечатлен член, ты бы сразу его срисовал! — не удовлетворившись мнением, оценил труды Толстого Матвей, а в голову закралось сомнение — он единственный, получается, видит. — Двое. Как один, — раздался голос, и все обернулись на Кита, стоящего за спинами с френч-прессом в руках. Он подошел ближе, поставил чайник и осторожно дотронулся до середины полотна. — Невероятно. Дух захватывает. Автор талант. Кто он? Подпись есть? — Нет никаких подписей. Гору инкогнито подарок прислал, — за друга ответил Большой. — Слушайте, а вдруг она миллион баксов стоит, — очнулся Толстый. — Давайте эксперту ее покажем. — Зафига нам эксперт! У нас же есть ты! — осадил его Матвей. — Спец слепошарый! — Я реально никаких силуэтов не наблюдаю, — попытался оправдаться Толстый и призвал в свидетели Вадьку. — Ты ведь тоже не видишь. — Если честно, вижу едва заметный контур. Размазанный. Не так, как Никитос, — признался камрад. — Все! Харэ устраивать ромашку: вижу — не вижу, — рявкнул Гор, приводя всех в чувство. — Свалите уже. Я спать хочу. Оставшись один, Гошка еще с десяток минут не шевелился, с опаской косясь на полотно, ощущая усилившуюся тревогу от него и не зная, что предпринять. Оставлять картину открытой он опасался. Походив с полчаса взад-перед по кубарю, Гор сунул ее обратно в коробку, поставил ту в рундук и, выдохнув, зашел в ВК в разгар беседы. Tumbochka >Привет, мужики! Гор, понравилось? Бакланище N17 >А что ему должно понравиться? Tumbochka >Он сегодня получил посылку. Для вас двоих. Бакланище N17 >И что там? Tumbochka >Моя первая картина. Однажды я обещал Гоше, что нарисую своих друзей. Исполнил задуманное. Подарил вам. Бакланище N17 >Я тебя щас, Серый, удивлю. Главное, не пугайся — мы с Горынычем не проживаем в одном кубаре, и, представь, не в одном экипаже тоже, а находимся в разных сторонах света. Tumbochka >Я знаю)) Бакланище N17 >Я тебе ее перешлю, Лазарев. Tumbochka >Гош, тебе не понравилось? Бакланище N17 >Мало смыслю в живописи. Бакланище N17 >Прикол — у нас теперь общее имущество. И оставь себе, Горыныч — целее будет. Но фотку пришли. Можешь с собой. Должен же я знать, кто воспитывает мою половину. Бакланище N17 >Обойдешься. Tumbochka >Я опять затупил… Бакланище N17 >Норм подарок, Серег. Спасибо! Бакланище N17 >А от меня так огромное мерси, Серый! Теперь я могу в любое время требовать от Горыныча встречи. Со своей частью имущества. Через два дня буду в Питере, проверю, как ты обращаешься с моей собственностью. Бакланище N17 >Очень смешно, Лазарев. Почти зачет. Закончив переписку, Сергей невидяще уставился перед собой, распекая за недальновидность. Гоша и Дима его друзья, но между собой… Сложно подобрать определение их отношениям. Вроде друзья. И удивительно похожи. Однако именно подобие разделяет их. Два медведя в одной берлоге. Джуниор постарался припомнить, когда впервые у него появилось подобное ощущение от них, и не смог. Первые месяцы в Бурсе он воспринимал не все. Шел к своему горизонту. Не сворачивая. И мир, идуший не вместе с ним, а параллельно его пути, Сергей созерцал выборочно — через призму той тонкой полосы. Одни события, впечатления и эмоции запоминались, заставляли реагировать, а другие, наоборот, проскальзывали мимо незамеченными. Есть вероятность, что между Штормом и Гором такое положение вещей — легкое игнорирование друг друга, было с самого начала. Сам Джуниор обратил внимание, наверно, на курсе втором. — Твоим друзьям понравился сюрприз? — нежное поглаживание привело Сергея в чувство. — Мне кажется, что я влез, куда не следовало, — грустно усмехнулся он и, повернув голову, оказался лицом к лицу с Виром. — И мой подарок… неуместен. Но я не мог не нарисовать их. Давно собирался. Поначалу видел очертания. Смазанный набросок. Но с каждым годом, месяцем, днем картина проступала все явственней. И наступил момент, когда я уже не мог удержать ее в своем сознании. — Пока ты ее рисовал, то казался… зачарованным. Большую часть времени не реагировал ни на что, — улыбнулся Вир и невесомо поцеловал его в скулу, а Сергей, перевернув его, навис сверху. Выйдя из ВКонтакте, Гошка поплелся в соседний кубарь — одолжить у Андрюхи цифровую камеру, параллельно матеря себя распоследними словами, что заморочился на качестве фото. Обратно он вернулся с Sony Alpha и Толстым, считающим себя помимо эксперта по живописи, еще и фотохудожником, и вызвавшемся помочь. Чему, откровенно говоря, Гор искренне обрадовался, хоть и не показал виду. Злясь на себя из-за неосознанного страха перед полотном, он рванул дверцу рундука, достал картину, вытащил из упаковки и, стараясь не смотреть на нее в упор, аккуратно передал Андрюхе. Тот долго кружил по кубарю, прикидывая, где лучше установить освещение, делал пробные снимки, и они вместе с Гором внимательно перебирали изображения на небольшом дисплее. — А теперь софтбоксы, — заявил Толстый и позвал Вадю, к тому присоединились Большой и Кит, а за ними и все бесцельно тусующиеся по роте. Кубарь опять стал напоминать Бедлам, потому как выяснилось, что не только Толстый, а абсолютно каждый из семнадцатых считает себя непревзойдённым фотографом, о чем во всеуслышание заявлял миру. Поначалу дебаты велись по поводу освещения, потом по вопросу качества камеры, а впоследствии неизменно переключались на вечный спор — что лучше: Nikon или Canon. Рычание Гора, пообещавшего ухайдокать любого, кто еще издаст хоть звук, заставило всех заткнуться. — Может, дождемся светового дня? — нарушил установившуюся тишину Никита, но остальные его не поддержали… Что за муть, вообще? Настоящий профи, а мы тут все таковые, может сфотать и в сумерках!.. И в противовес его предложению нашли переноски и, разбившись на группы, принялись с энтузиазмом мастерить софтбоксы — из чего попало. Одни из фонарей из индивидуальных пожарных наборов. А, к примеру, Толстый с Вадей и сотоварищами — из пустых пачек из-под «Доширака», заодно и поужинали. Закончив мастерить, народ бросился устанавливать освещение, причем каждый свое. Но вместо созидания, толкались, мешая друг другу, и случайно свалили полотно, едва не затоптав. Гор следил за падающей, точно в замедленной съемке, картиной, задержав дыхание. И у него возникло ощущение, что его сейчас уронили, причем мордой в асфальт. Взбешенный, он принялся выкидывать в коридор всех подряд и, оставшись один, поднял картину, не ожидая от себя — погладил изогнутую штормовую волну, и, вздохнув, водрузил ее на прежнее место. Походив минуты три по кубрику, Гошка выглянул в коридор, позвал Кита с Вадькой и Толстым, и еще парочку семнадцатых, и они приступили к процессу, а по окончании того, он с удивлением обнаружил — для получения одного годного фото убито несколько часов и затрачено энергии половины роты. Отослав снимок Шторму на e-mail, следом Гор написал сообщение. Горыныч >На мыло отправил, иди зырь свою собственность. Хоть до опупения. Среди ночи Диму разбудил звук входящего сообщения. Потянувшись к смарту и увидев, от кого послание, он не торопился прочесть, а, закрыв глаза, улыбался. Вспоминая их переписку несколько часов назад… Серега, конечно, кадр — подарить одну картину для двоих. Горынычу не понравилось… И шутки мои тоже. Я его не спецом довожу. Само как-то… Ясельная группа ты, Димас…. Смешной карапет… Все-таки прочитав сообщение от Гора, Шторм полез в ноутбук, выгрузил файл и, открыв, замер перед огромной, штормовой волной со вспучившимся гребнем. Первое, что поразило — цвет один в один его чудовища, погребенного под торосами, как и всполохов, преследующих с момента первой встречи с морем… И по форме волна напоминала другую — забравшую Глеба. Но если вал из сна нес смерть, то волна на экране ноутбука, напротив, жизнь… С трудом оторвав взгляд от изображения, Димка почувствовал, как его слегка тряхануло. Полотно притягивало, завораживало… Если от фото такой эффект, то какой от оригинала? Через два дня узнаю… Три месяца назад Шторм изменил планы на зимние каникулы. И сам Новый год запланировал встретить в Питере. Хотелось увидеть семнадцатых и заодно потолковать с глазу на глаз с их старшиной, который чересчур много нервничает от его шуток, а сам хамит, не переставая… Ладно, приеду, разберусь и с картиной, и с карапетом… Шторм, глупо улыбаясь, вытянулся во весь рост на диване и уснул… Что-то заставляет открыть глаза. По-прежнему ночь. Снег на улице, отражаясь, тускло освещает комнату. На краю дивана сидит Глеб. И Димка отчетливо видит каждую черточку родного лица. — Привет. Ты давно не приходил… Шоколадный, кажется грустным. — Прости меня Глеб, — шепчет Шторм и, присев, оказывается вплотную к нему. — Я еду в Питер. Он слегка улыбается и кивает. А у Димы никак не выходит поймать ускользающие змеей мысли, и он неожиданно начинает говорить не о них двоих, оправдываясь: — Глеб, между нами всего-навсего шуточная переписка. Согласен, сообщения идиотские. Не знаю, как он меня еще терпит. Что? Тебе не нравится, что я ему пишу? Мне прекратить?.. Отрицательное мотание и уголки губ ползут вверх еще больше — Глеб смеется. — Я так скучаю, — хочется дотронуться, обнять, но Димка не решается, в прошлые разы не получалось. — Ты никогда не приходишь просто так. Что-то хочешь мне сказать? В ответ Глеб кивает куда-то за его спину. Повернувшись, Дима окидывает обстановку, ничего необычного. Взгляд цепляется за телефон. — Позвонить кому-то? Нет. Посмотреть? Что? — он открывает сообщения — пусто, залазит в ВК, та же история. На e-mail — значок нового письма. Последнее пришло от Горыныча. Дима щелкает на конверт. Отправитель «Ocean Star Shipping Company». — Вызов на судно. Что не так? Жаль, ты не можешь говорить. Мне ехать? Нет? Отказаться? Да. Почему? Глеб, нахмурившись, молчит, а Димка, не удержавшись, быстро обнимает его и впервые ему удается. Зажмуривается, в душе радость, но та не успевает оформиться, погребенная ужасом, когда Шторм открывает глаза. Он обнимает сине-зеленое нечто. Отпрыгнув, Дима в шоке не сводит взгляда с колеблющегося всполоха на месте Глеба. И просыпается. — Сука… — судорожно хрипит Шторм. Правда обрушивается валом. Воздуха нет. Под торосами бьется сине-зеленое чудовище. Ненавижу… Дима катается по дивану, кусая сжатый кулак — до крови… Вскакивает, натягивает трико и несется в подъезд. Распахивает форточку и, вцепившись в подоконник, дышит. Дышит. Ничего не видит из-за пелены. Закуривает. Дым щиплет глаза. Через вечность понимает, что это кипят слезы… Глеб ушел. Давно. И не простил его… На протяжении двух лет к нему приходило нечто… Сука. Оно отобрало надежду, пусть и выдуманную, что Глеб простил и помогает ему… Шторм смотрит на очередную тлеющую сигарету… Сине-зеленое чудовище не хотело умирать. И впервые в облике Шоколадного пришло на берегу реки, позже у родителей. Останавливая. Именно оно привело его к маяку. Заставляло кому-то позвонить. А сейчас против практики в «Ocean Star»… Вернувшись в квартиру, застыв изваянием, Дима простоял посреди комнаты до утра… Непрощенный. Никаких больше шуток, Питера, картин. Мое — это бег по аллее к крыльцу. Каждую ночь. Напоминание… За окном занимался поздний зимний рассвет, а внутри него вновь выл среди торосов злой ветер и гулял вихрь из ледяных игл.