Шторм. Спасите наши души

Загрохотавший перфоратор прервал и без того неспокойный сон. И за миг до того, как распахнуть глаза, в голове между долбящими звуками мелькнуло недоумение — что, твою налево, я делаю на стройке. Оказалось, слуховую иллюзию работающего ударного инструмента подарил поставленный на виброрежим телефон, тарахтя скачущий по гладкой крышке тумбочки. На светящемся экране мигало сообщение, и Гошка, не раздумывая, ткнул в него, увидев имя. Целиком охватил содержимое и… не смог воспринять. Грубо шмякнул смарт рядом с собой, несколько секунд сквозь сумрак раннего утра угрюмо побуравил его взглядом и резко перевернулся на другой бок… Надо покемарить до подъема. И не думать. Вообще… Но, вопреки желанию, прочитанные слова разбились на буквы, которые, превратившись в тонкие сверла, начали буравить мозг… «Я» — зараза ты, Лазарев… «Н» — новогодний сюрприз… «Е» — ельник вдали… «П» — причал в сумерках… «Р» — рейс задержался… «И» — иней в волосах… «Е» — если бы успел… «Д» — дрейф льдов… «У» — улыбка забытая… «Я не приеду»… Не приеду… Мне без разницы. Блять, ведет себя, как капризный ребенок. Всегда таким был — семь пятниц у него на неделе… Спать. Не хочу думать и не буду… Волевое решение — в пожарном порядке отключиться — проигнорировалось мозгом. Посопев, Гошка перекатился обратно и сердито уставился на смарт, вновь перечитал сообщение, нахмурился, а пальцы уже бегали по клавиатуре. Горыныч >У тебя все в поряде? Шторм >Да. Горыныч >С родными? Шторм >Норм все. Кратко и информативно. А между строк — отвали, Кравченко. И толмачить дальше не о чем. Облом, конечно, — собирался потолковать с ним нос к носу, чтобы шутки свои фильтровал, но теперь придется отложить до следующего раза. Не ехать же ради одной беседы во Владивосток… Учитывая, что до полуночи Гор фотографировал картину Сереги, нехватка сна, прерванного эсэмэской — внятной по словам и невнятной по смыслу, дала о себе знать на лекциях. Организму требовалось срочное отбытие в сонное царство, хотя бы на короткий промежуток. И Гошка, скрипя зубами от невозможности добраться до койки, в захватившем его отупении монотонно отсчитывал медленно тающие минуты. В результате не выдержал и, наплевав на две оставшиеся лекции, рванул в экипаж, но вместо того, чтобы упасть и уснуть, покружил по комнате пьяным шершнем и вытащил из рундука шахматы. Из-за стремительно сменяющих друг друга дней, забитых повседневными заботами, свободные часы появлялись нечасто, и крайний раз он доставал их по возвращении из Исландии. На день тогда отрешился от действительности. Думал над этюдом и заодно разбирал на составляющие приснившееся на набережной Акюрейри. У него с детства вошло в привычку заниматься шахматными композициями, когда возникала необходимость что-либо обмозговать, — лучше всего соображалось под них. Вроде анализируешь задание, а заодно ищешь объяснение неясному событию или пути выхода из какой-нибудь сложно разрешимой в реале ситуации. Гор никогда не придавал значения сновидениям, уверенный — они не имеют ничего общего с настоящим и будущим. И считал их иллюзиями — игрой воображения. К тому же если те и снились, то никогда не запоминались, оставляя после себя калейдоскоп ярких красок. Но напоминающий тонкую вуаль морока Исландский сон не утек в параллельную вселенную, а задержался на краю сознания и настойчиво требовал скорейшего и подробного анализа. Полдня Гошка изучал шахматный этюд. Выходил покурить, возвращался, наливал себе кофе и думал. Думал… О задании и странном сновидении. Объяснение самого факта, что запомнил приснившееся, он легко списал на переутомление. Едва сошел с судна — закружился в бешеном темпе. Перенервничал из-за Славки. Плюс смена часовых поясов. И очень торопился, но… не успел. Как там: «Аэропорты и города он проплывал, не зная, собирая в сердце лишь кусочки льда»… Я знаю эту песню? Наизусть? Хм, то номер!.. «…убивая навсегда свою мечту, но только ту, что не мог понять, только ту, он и не мог забыть. Так может быть…». Получается, да. И я спецом щас из контекста выхватываю?.. «Не зная боли, не зная слез…»*. Пиздец, Гошан. Лучше бы ты не думал. И убери на хер свои ассоциации!.. Оглушенный схожестью, вдруг оказавшейся очевидной, — с собой и другим человеком, он невидяще рассматривал фигуры на доске, не замечая проскальзывающих мимо мгновений. Трезвомыслие, последнее время бесяще сбоящее, через несколько минут все же вернулось. И, безапелляционно постановив: «Я, бакланище, сам же выдумал и притянул за яйца необоснуйность», Гор выбросил из головы любые сравнения и продолжил прерванную аналитику… На набережной, когда женщина начала гладить закрепленную на ее плаще бронзовую фибулу*, он сразу же отключился, а очнувшись, вспомнил мельчайшие детали. И гипнотизирующий взгляд незнакомки тоже. Странные у нее были глаза, засверкавший тысячами солнц крест поначалу затмил их собой. Но «жесткий диск» сохранил — черные с мерцающими зеленым искрами в глубине, глядя в которые возникала аналогия с бездной. Глаза и крест — два полюса — Тьма и Свет… Само описание амулета Гор отыскал в интернете. Волчий крест. Оберег путешественников и моряков. Ему приписывалось дофигища магических свойств и сил. Бла-бла-бла, обычное оромантичивание. Да и торгаши ради повышения продаж еще не то приврут — сайты со скандинавской атрибутикой были завалены похожими по форме штамповками — пятак за пучок в базарный день. И из всего мусора глобальной паутины вычленилось одно из значений, неожиданно царапнув по нутру, — амулет помогает заблудившимся найти дорогу к своему дому. От двусмысленности фразы он едва за очередной этюд не засел, но, пораскинув мозгами, нашел ответ и без шахматной композиции — «найти дорогу» относилось к навигации. По всей видимости, древние скандинавы использовали крест как прочное основание для исландского шпата, с помощью которого определяли положение солнца в ненастье. И нет никакой загадочности. А то, что сон оказался на подобную тематику, спасибо Никитосу. От Хельсинки до крыльца госпиталя в Акюрейри, за исключением нескольких кратких «лирических» отступлений о своей несостоявшейся свадьбе, практике и Лютом, тот нудно пересказывал все, что слышал об Исландии, включая уклад жизни древних скандинавов, и закончил утверждением о неоднозначности их саг… Гошка ни на грамм не сомневался — в мозгах все перемешалось, оттого и приснилась разная муть. С таким же успехом, вместо старушки, мог явиться какой-нибудь белобрысый громила — Сигурд Кровавый Топор, который носился бы за ним со своей секирой наперевес. А тут всего-навсего бабуля — присела на край скамеечки, ручонки на коленочках сложила, если исключить ее неясное лопотание, — истинно божий одуван. Так и сейчас, случившиеся непонятки: с Серегиной картиной и неадекватное состояние при взгляде на нее, требовали активного мозгового штурма. Разложив доску, Гор листал старый, оставшийся от отца задачник, пытаясь отыскать наиболее сложное задание — желательно с мнимым цугцвангом, но, вдруг резко прервав поиск, отложил книгу в сторону. На ум пришел известный всем шахматистам этюд. Миниатюра Рети*. Две пешки без промедления заняли свои места, а следом, по привычке прокрутив между пальцами королей, Гошка осторожно установил их на доску… Совершенство. В противоречии. Можно бесконечно смотреть на этюд. И каждый раз восхищаться скрытым в нем. На первый взгляд — однозначный проигрыш белых, и одновременно простота решения. Ничья. Нереально и банально. Похоже на закон природы… Не отдавая себе отчета, Гоша подскочил, рванул дверцу рундука и достал плоскую коробку. Не спеша распаковал картину и установил рядом с доской. Появившаяся накануне тревога никуда не исчезла, но, невзирая на опасения, он в упор уставился на полотно… Под кожей мгновенно заметались знакомые пузырьки, заструились по венам полноводной рекой. Ожидаемо лопались, вновь рождались, заменяли друг друга, теснились, от трения бурля до жара. Все дошло до крайнего предела и далее… ничего не произошло. Отголосок боли, мелькнув, исчез. Гор на остатках силы воли сумел оторвать взгляд от волны. Воздух с натугой протиснулся сквозь скрученное горло и с хрипом вышел наружу. Вдох-выдох. Он задышал и опустил глаза на доску… Как я говорил об этюде? Восхищение скрытым… Кто, кроме создателя, знает, что именно он скрыл?.. Обругав себя за тупизм, Гор достал телефон и отбил сообщение автору картины, понимая, что пояснение задержится: неизвестно, когда Серега выйдет на связь, но ответ прилетел через пять минут. Tumbochka >Волна. Штормовая. И в ней два силуэта. Tumbochka >Я писал оптическую иллюзию. Силуэты заметны под определенными ракурсами. Показывал ее нескольким знакомым. Кто-то сразу различил. Трое — поначалу всего-то единственный контур. А один долго не мог рассмотреть ничего, кроме волны. Но ты ведь увидел их? Бакланище N17 >Не совсем. Tumbochka >Присмотрись внимательней. Фигуры в размытых тенях воды. Бакланище N17 >Постараюсь постичь твои иллюзии. Серег, Черногория? Tumbochka >Посылка могла прийти и из Антарктиды :)) Бакланище N17 >Не сомневался в тебе. Большой тоже не повелся. Попрощавшись с Джуниором, Гор не сразу вышел из ВК, а по неведомой самому причине, перешел на страницу Лазарева. Тот находился в сети. И не надо было быть телепатом, чтобы не догадаться — их переписку с Серегой он видел, но впервые проигнорировал. Это внезапно взволновало… Если случилось что-то серьезное, то уже стало бы известно. Спросить?.. Шторм явно не горит желанием общаться. И когда не хочет, от него хрен слова добьешься. Да я, в принципе, никогда и не добивался… В раздумьях: написать старшине или не беспокоить, Гошка залез в его альбомы и принялся, наверное, в тысячный раз, рассматривать фотографии далекого маяка, снятого со всевозможных ракурсов. А потом, так и не отправив Шторму сообщение, вернулся к этюду. И по прошествии минут десяти бросил тщетные попытки сосредоточиться. Причиной являлась картина, невольно привлекающая внимание, и он постоянно косился на нее… Ладно, по порядку. Известно, как дважды два — шахматы тренируют мозги, развивая много разных навыков, в том числе и зрительное восприятие. К бабке не ходи, я вижу иллюзию. Четко — до деталей. Точнее, зрительные нервы «делают снимок» силуэтов, передают их проекцию в мозг, где она, по неведомой причине, ломается. Непредвиденный сбой. Фото не проявляется. Закономерный итог — в башке разлад. Несомненно причины приступа кроются здесь. Чем не объяснение? И что приступ? Серое вещество могло вообще размазать по черепной коробке. И если каждый день ее рассматривать? Глядишь, привыкну. Единственное, сам по себе приступ странный. Пузырьки эти…. — Все ищешь? — прервал его мысли бодро вломившийся в кубарь Кит и, устроившись напротив, налил чай из своего же френч-пресса, забытого накануне. — Уже нашел, — успокоил его Гор, не желая возобновлять вчерашнюю «ромашку». К тому же сегодня, при воспоминании о смотринах картины, устроенных семнадцатыми, у него ни с того ни с сего возникла безумная ассоциация — словно не полотно разглядывали, а его прилюдно раздевали. Бред… — Шторм в группе написал, что не приедет, — пробухтел Никита и, застав врасплох, добавил, заставив Гора оторваться от шахмат и подозрительно уставиться на него: — А если Лютый передумает?.. Мне даже во Владик не улететь. Билеты-то по-любому раскуплены… Надо глянуть. — У меня порой ощущение, что я в Гондурасе и тот в огне, — вздохнув, мрачно поделился со вселенной Гошка, перевел взгляд на Кита, судя по виду, намеревающегося прояснить сказанное, и попросил: — Не усугубляй, Никитос, я вторые сутки эмоционально нестабилен. Делай, что хочешь, главное, молча. — Молча не получается, — признался Кит. — Это ты и Шторм мастера. Бывает, так сильно молчите, что народ по углам лукается. Слегка недоумевая — чем отсутствие билетов или гипотетический отъезд во Владивосток могут раздражать, Никита все же внял просьбе Гора и дальше тему, не понравившуюся тому, не развивал. В тишине он допил чай, разглядывая то шахматы, то друга, подперев голову кулаком, сурово изучающего их, и упылил к себе. Но прежде чем умчаться в мир сновидений, отправил Лехе сообщение и терпеливо дождался ответа. Алексей >Фантазии покоя не дают? Напиши роман. Никита >Мало ли, может, у тебя планы изменились. Алексей >За час? Алексей >Через десять минут выезжаю в аэропорт. А Кит не ответил — собирался пожелать что-нибудь банально-ободряющее перед полетом, но крепко задумался над формулировкой, на секундочку прикрыл глаза и сразу же отрубился, и проулыбался во сне до рассвета.

***

Оставшиеся дни до Нового года Дима не спал. Не мог. Ложился, закрывал глаза и сразу же оказывался в последних мгновениях сна с метаморфозами нечто. Внутри моментально начинали рваться мегатонные бомбы ярости, разлетаясь по ледяной пустыне острыми жалящими иглами… И вьюгой крутилась ненависть. Испепеляющая. Незамутненная. К сине-зеленому чудовищу, лишившему призрачной, наивной, обманчивой надежды, что Глеб рядом. За плечом… На взволнованные расспросы родных о причинах внезапной перемены настроения Шторм отмалчивался. А на недоумение об изменении планов твердил одно: «Решил подольше с вами побыть». В общем-то, не обманывал. Преддипломная практика официально начиналась с середины марта, но в вызове компании могли значиться ранние даты. Если так произойдет, родных он увидит в лучшем случае осенью… Немного отойдя от шока, вызванного сном, Дима полез в почту. И минут пять неверяще пялился на список адресов. Письма из «Ocean Star Shipping Company» не было и в помине. Крайнее от Горыныча с фоткой картины… — Что с настроем? — позвонив накануне Нового года, после дежурных приветствий сразу спросил Славка. — Без изменений, — Димка постарался придать голосу пусть не радостные тона, а хотя бы убрать замогильность. Неудачно. — Отказ от поездки в Питер и мрачнота имеют прямую связь? — поинтересовался Славка и, естественно, не дождался ответа. — Приезжай к нам. Вплоть до отъезда, отказываясь мириться с выбором детьми местожительства и их предполагаемыми взаимоотношениями, Янина с Женей — настойчиво, Виталий — посулами, а Ася, прибегнув к тактике компромиссов, пытались вразумить своих чад, но те ушли в глухую оборону. Никакие уговоры, мелкий шантаж и доводы не изменили решение остаться в Акюрейри.… Да и не собирались Славка и Пашка обсуждать бесперспективность своих планов, когда между собой до сих пор не разобрались. Не веря в подобные отношения, Янина в попытке достучаться до сына провела долгие часы с ним наедине. Безрезультатно. С тем и вернулась в Питер, надеясь, что время непременно все расставит по своим местам, при этом сожалея, что бессильна предотвратить горькое разочарование, которое ожидает детей в будущем. — Только меня не хватало в вашей коробке из-под холодильника. Да если я в неё зайду, то вам придётся выйти, — не удержавшись, хмыкнул Шторм и серьезно добавил: — Спасибо, Слав, но мне сейчас лучше дома. По истечении двух с половиной месяцев, проведенных в госпитале и реабилитационном центре, Славку наконец выставили из медучереждения продолжать дальнейшее восстановление амбулаторно. И пару недель назад они с Пабло въехали в свое первое жилье. «В рыжем проснулся великий жмотяра. Заявил, что с бабками у нас подсос и он включает режим секвестрования. Я сразу не догнал тайный смысл сказанного, пока не увидел конуру, которую он снял. Комната и кухня волшебным образом испарились, оставив прихожую и санузел», — смеялся Славка, делясь первыми впечатлениями о жилплощади. «Пабло — знатный экономист», — рассматривая фото их квартиры, согласился Димка. — По окончании преддипломной завернешь? Буду ждать, — позвал Славка и резко сменил направление разговора на личные философские понятия. — Порой, дойдя до предела, ты уверен — дальше хода нет. Но это мираж. Проверено. Фантомы исключительно в нашей голове. Перешагни их и увидишь за ними продолжение. Желаю тебе, Шторм, найти силы перепрыгнуть мираж и вернуться на дорогу. В новогоднюю ночь, как и год назад, Димка простоял у окна, рассматривая фейерверки, точно зная, что не ждет всполоха, похожего на огонек свечи, — своеобразного привета нечто… А видел ли я его? Вполне может статься, то игра воображения?.. Но, что делать с тем, что я, грубо говоря, постоянно «ощущал» цвет чудовища, живущего во мне. Самовнушение?.. Внезапно в голове, вытеснив вопросы, заметалась нестыковка — сейчас его чудовище сине-зеленого цвета, но когда оно впервые вырвалось — желая убить Вовку, было смоляным и некоторый период таким и оставалось. Однако всполохи всегда посылало… сине-зеленые… Мелькнувший вдали знакомый огонек отвлек от размышлений, сердце сумасшедше бухнуло, и Шторм стремительно развернулся спиной к окну. Отказываясь видеть… Обычная оптическая иллюзия. Либо мираж, например, как на море. Или в пустыне. Ледяной… Мысли прервали пришедшие друг за другом сообщения — в ВК от Сереги: «Дима, с наступившим! Гош, с наступающим!», второе — в ватсапе. Горыныч С Новым годом, Шторм! Успехов и удачи! Невольно улыбаясь, Димка перечитал раз пятьдесят куцее, сухое и… первое — за все время знакомства — поздравление Гора, а немного погодя неосознанно невесомо провел подушечкой пальца по его имени… Смешной карапет… Их корявое, малопонятное и вроде бы ненужное обоим общение прекратилось два дня назад. Шторм начинал утро по-прежнему с ленты новостей в группе семнадцатых, но не участвовал… И переписку Гора с Серегой читал, гася любопытство кирзовым сапогом. А сегодня вслед за поздравлением того в каком-то болезненном нетерпении открыл альбом группы. И немало удивился своим ощущениям: до этого момента он не осознавал необходимость раз в день бросить беглый взгляд на фото, где Горыныч сидит на полу и хохочет, запрокинув голову. Увеличив снимок, Димка с упорством маньяка рассматривал его, залипая по очереди: то на кадыке, то на прикрытых глазах… Шторм >Пусть в наступающем все будет! Перечитав сообщение, Гор почувствовал прижавшееся к спине теплое тело и, развернувшись, с улыбкой посмотрел в счастливое лицо Леси. — Желаю всего самого-самого лучшего, Гош! — Мы с тобой за сегодня уже столько нажелали друг другу, — смеясь, обнял он ее, вглядываясь в светлые, отливающие серебром глаза, а в душе пел, звенел капелью родной вихрь. — Много не мало, — прошептала Леся, целуя, а он, крепче прижав ее, шагнул к дивану и упал, подмяв под себя. — Го-о-о-шшш… — Засов задвинут? — оторвался он от мягких губ и, когда хохочущая Леся покачала головой, метнулся к двери. На обратном пути содрал с себя футболку, вжикнув молнией, стащил джинсы и опять навис над Лесей. — Поздравим друг друга? Лихорадочно стянув с себя мешающую одежду, она потянулась к нему, а Гор, прервав на десяток секунд любование серой радужкой, нетерпеливо дернул зубами квадратик упаковки презерватива и раскатал по члену. Снова поймав светлый взгляд и уже не отводя своих глаз, разведя ее колени, Гоша устроился между ними и нежно погладил кожу живота. Выгнувшись, Леся подалась навстречу, поласкала головку члена, приставила к вагине, Гор плавно скользнул внутрь, заставив ее, всхлипнуть и закинуть ноги ему на бедра, позволяя проникнуть на всю длину… Не возникло заминок или неловкостей. Возбуждение, сгенерировавшись в одной точке, следом растеклось лавиной по каждой клетке. Гошка увеличил частоту фрикций и зажмурился, кончая. Но его не окутала привычная темнота — под веками ярко светился серебристый росчерк… Занятые Тимкой хозяева не заметили их отсутствия, и немного позже, когда Гошка вышел в подъезд покурить, следом выскочил Большой. Что означало, юный баталер, без малого час проявляющий фамильную упрямость, наотрез отказываясь спать, наконец угомонился. — Насилу укачали. Я ему: «Давай, чувак, на боковую», а у того глаза осоловелые, но гнет свое «Неть», — смеясь, поделился Матвей и, выпустив струйку дыма, неожиданно перескочил с сына на них. — Слушай, переселяйтесь к нам. Леська и так через день ночует, и в выходные вы здесь. Весело будет. — А рота? — задумчиво изрек Гошка, сам не до конца определившись с мнением о совместном проживании. Однозначно Леся — близкий человек, и с каждым днем их связь становится сильнее. Тем не менее, несмотря на видимое на первый взгляд очевидное продолжение отношений, Гора не покидало чувство — они упрямо движутся не в том направлении… Под бой курантов, обнимая Лесю, он рефлекторно скользнул взглядом по освещенному десятком софитов потолку, в ожидании прошлогоднего танца теней перевел его на окно и задержался. Гор на миг затаил дыхание, пытаясь рассмотреть в отражении стекла мигание огонька свечи… и, разумеется, ничего не увидел. Миражи не появляются по заказу…

***

Традиционно отметив с Рошами Рождество, Димка, так и не завернув в Питер, вернулся во Владивосток. Не зная, куда себя деть, он послонялся по полупустой роте, рассеянно прослушал в курилке в исполнении известного пургомета Рябчикова лекцию о скором конце света, гоняя надоедливую мысль, что для него лично апокалипсис уже наступил. Утомившись от Севкиного потока сознания, Шторм ретировался в кубарь, где завалился на койку, мечтая выключить мозги и ни о чем думать. На эмоциях ото сна, рвущих его подобно ураганному ветру, он наделал мешок выводов, относящихся и к прошлому, и еще не произошедшему. И в позабытой за пару лет горячечности наложил табу на все, к чему, по его мнению, было причастно чудовище, живущее в нем. И помимо прочего, запретил себе малейшие сожаления о несостоявшейся поездке и походы к маяку. А вдогонку постановил — едва получит вызов, сразу же отбудет на практику, при этом абсолютно не осознавая, что его безумные, искусственно надуманные решения свидетельствуют о полной неадекватности. Из-за усиливающегося с каждой минутой ощущения, что позабыл о чем-то крайне важном, заснуть не получилось. Покрутившись с бока на бок, он подскочил и долго ходил по кубарю взад-вперед, пытаясь привести перепутавшиеся мысли к какому-нибудь порядку. Лучше бы он не разбирался. Виной всему оказались острая потребность отправиться к маяку и… необходимость отбить кое-кому тупое сообщение. Справившись с необоснуйными желаниями, идущими вразрез с его принятыми ранее вердиктами, Шторм набрал Алексея. — Через два дня прилечу и поговорим, — по окончании разговора пообещал Лютый и, отключившись, подхватил на руки раскрасневшуюся от мороза и катания с горки Реги. — Как там Шторм? — покосился на него Кит, цвет щек которого был идентичен Регинкиному, потому что кинолюбитель сигал с горки вместе с ней. Скоротечность каникул вызывала печаль. Девять дней промелькнули в одно мгновение, и послезавтра у Лехи рейс. Теперь долгие месяцы вновь ждать встречи. Никита понимал, что ведет себя эгоистично, повсюду таскаясь за Алексом и грузя своими проблемами. Стоит ли объяснять, что дело было в самом его присутствии, которое действовало на Кита не просто успокаивающе, а лечебно. Безусловно, он пытался разобраться в причинах производимого майором эффекта, но так не пришел к определенному выводу. — ПаНи, — потянулась Реги и перелезла с папиных рук к Киту. Невзирая на протесты, маленькая упрямица отказывалась его называть иначе. — Па-ни! Па-ни! — когда он встречал ее и Полину из Владивостока, громко курлыкала Регина и, обняв за шею, усердно чмокала его в щеку, да так, что даже беретик слетел с головы. — Реги, я не «пани». Пан! — немедля расставил точки над «i» Никита, но та не вняла возражениям. — Это производное от папа Никита, — засмеялась Полина. Несомненно, Киту польстил повысившийся ранг, но прозвище категорически не понравилось, и он понадеялся, что оно надолго не прицепится. Ошибся. Приклеилось намертво. Леха, впервые услышав, сначала покраснел, что перезрелый помидор, потом зачем-то надул щеки и, не выдержав, дико заржал. А Никита обиделся, о чем прямо тому заявил. Алексей сразу перестал хохотать и предпринял настойчивые попытки втолковать дочери, что Кит не «пани», а тому дал совет не заострять внимание, само пройдет. Но оба его не слушали. Реги, зацеловывая Никиту, твердила «пани», тот же, прижимая ее к себе, насупившись смотрел на Алексея. Единственный выход напрашивался сам собой — не реагировать на обоих. Встретив тридцатого числа Алексея, по дороге из аэропорта Кит, помявшись, поинтересовался — не против тот, если они отметят Новый вместе, иначе придется в одиночестве, а на резонный вопрос: «Семнадцатые в этом году не празднуют?», путано пояснил: — Вадя собрался один. Большая часть роты разъехалась, а остальные, кто где. — Понятно, он лукавил. Конечно, Киря по-прежнему пребывал в угнетенном состоянии и отказался от всех предложений, но из более чем восьмидесяти бурсаков около трети оставались в Питере и неизменно скооперировались. К тому же Гор с Матвеем и еще несколько семнадцатых звали в свои компании. Только Никита хотел праздновать с Лехой и ни с кем более. — Договорились, кто в городе, собраться первого. Выслушав туманные объяснения, Леша бросил на Кита внимательный взгляд, неопределенно мотнул головой, отчего у него создалось впечатление, что не поверил ни единому слову, и непривычно мягко произнес, превратив унылый серый день в солнечный: — Никита, одиночество отменяется. Праздник встретим вдвоем. Переступив порог квартиры, Алексей уловил запах хвои, а пройдя в зал, улицезрел украшенную лесную красавицу. Развернувшись к замершему за спиной Никите, старающемуся сохранить невозмутимое выражение лица, практически удавшееся, если бы не пылающие мочки ушей, бывший ротный хмыкнул: — Насколько понимаю, твой вопрос ко мне носил номинальный характер. Тридцать первого с утра они смотались к бабуле, затем погуляли с Реги и за полтора часа до Нового года, груженные пакетами, ввалились в квартиру Алексея, смеясь, что времени осталось в обрез и хватит лишь накрошить колбасу. А освобождая сумки, обнаружили засунутые Антониной Никитичной и Полиной контейнеры с яствами, благодаря чему надобность в готовке отпала сама собой. Накрыв стол, прикинули — чего не хватает и, синхронно постановив: «Колбаса», рванули шинковать мясную и рыбную продукции. Закончив, доставили к салатникам на журнальном столике блюдца с нарезкой, уселись друг напротив друга и разом замолчали, вперившись на экран телевизора, где героиня старой комедии распевала про пять минут, за которые якобы горы можно свернуть… У Никиты от непонятного смущения сковало язык. Будто не было несколько мгновений назад хохота и подтруниваний, и Леша не отбирал у него, пытающегося тонко нарубить сервелат, нож. «Ты так скорее руку себе по локоть оттяпаешь», «Сам-то?», «Смотри и внимай профи». Однако вместо урока по нарезке колбасных изделий, поставив острие колюще-режущего предмета на подушечку пальца, Алекс попытался продемонстрировать чудеса поварской сноровки, но фокус не удался — нож отказывался вертеться юлой и постоянно падал. — Мы словно оказались в прошлом, — не выдержав, Никита первым нарушил возникшую между ними неловкость. Голос прозвучал как-то сипло, и он замолчал, не договорив, что не хватает тумбочки. — Тогда антураж был немного иным, — улыбнулся Алексей, вспоминая пустую роту, хмурого Никиту на посту и заплескавшееся в голубых глазах удивление на протянутый стакан сока. Четыре года назад Леша и в страшном сне не мог предположить, что однажды он будет встречать Новый год наедине с косолапым кинолюбителем. И при этом радоваться, что тот рядом… Незаметно этот восторженный, старомодный, порой бухтящий, как старый дед, пацан стал для него родным, и заодно все его проблемы, удачи и неудачи своими. Леша не пытался объяснить их взаимоотношения. Дружба, родившаяся слово из тумана, а, возможно, раньше.

Туман. Дневник Кристофера Кортни. 1 января 170… Мадрас. В фактории мы задержимся до Крещения, а дальше, пока благоволит зимний муссон, направимся на Восток. Это не первый наш Новый год в тропиках, но мне до сих пор непривычны жара и пальмы — они менее всего подходят для зимнего праздника. Сегодня вечером капитан и я — первый помощник, приглашены губернатором форта Сент-Джордж на ужин и бал. Поэтому вручение подарка Алексу придется отложить до возвращения на «Счастливчик», чтобы ничто нам не мешало. Он неравнодушен к саблям. А тальвар — настоящее произведение искусства. Хочу видеть глаза Алекса…* — Крис, ты готов? — донесшийся до него голос прервал запись. Грифель покатился по столу, дневник закрылся… За завтраком Никита хмуро ковырял вчерашний салат и молчал. Хлопок дневника прервал сон, хотя, скорее всего, далее тот не продолжился бы. На протяжении двух лет к нему приходили не отличавшиеся последовательностью, короткие обрывки сновидения. Теперь очевидно, что оно об одних и тех же людях. История двоих, но точно намеренно кем-то разделенная на части, перемешав события в хаотичном порядке… В порыве ликвидировать пробелы в знаниях и найти любые сведения о капитане, его первом помощнике или экспедиции, Кит полез в интернет и просерфил до позднего утра, но не обнаружил ни одного упоминания о них… Это ведь сон, который вижу лишь я. В сети априори не может быть подробностей об Алексе и Кристофере… Жаль… — Леш, ты бывал в Мадрасе? — поднял он голову и уставился в льдистые глаза. — В Ченнаи? — удивленно переспросил Алексей. Вопросы Никиты, касающиеся географии, отчего-то ставили в тупик. Мадагаскар, теперь Индия. — Нет. Северней. По службе… А что именно тебя интересует в Мадрасе?..

***

В начале февраля, когда первый приступ ярости прошел, и второй миновал, и третий… Шторм, наконец, смог более-менее соображать. И противясь, бесясь, признал — сколько бы он ни отделял себя от запертого под торосами нечто, ни относился к нему точно к чему-то чуждому, на протяжении долгих, сумеречных, наполненных ледяной болью месяцев именно чудовище было рядом и спасало не себя. Что оно на самом деле? Интуиция? Шестое чувство? Или часть души? Шторм избегал давать тому определение. Намеренно обособил, провел между ними границу, врыл столбы и обмотал их колючкой. И долгое время врал, заменял, замещал, но от правды никуда не деться. Нечто — его часть, он сам… С момента приезда его непрерывно тянуло к белой башенке с красной крышей, провожающей и встречающей в проливе корабли. Примагнитило, приковало. И Димке, как воздуха, не доставало прогулок, танца соленого ветра, морского простора, спасительной энергетики маяка. И однажды, подскочив спросонья, он собрался и очухался по дороге к цели, не дойдя нескольких сот метров до косы. Солнце лениво выползало из-за линии горизонта, а Шторм, замерев, не сводил взгляда со скованного льдами островка с башенкой, которая словно звала. Постояв, он развернулся и поплелся обратно в экипаж. И на следующее утро опять пришел на то же место, а спустя неделю спустился к косе и медленно пошел к маяку. Знакомо хрустела под ногами галька, доносились крики чаек, ветер, здороваясь, пробирался под аляску, и Диме с каждым шагом становилось легче. Дойдя до места, он извиняющее улыбнулся маяку и шепнул: «Привет». Возвращаясь, Дима чувствовал неимоверный подъем — с души свалился камень, придавивший его почти полтора месяца назад, и размышлял над своими табу и предостережениями. Купив в пит-стопе большой стакан американо, он, торопясь, пил его огромными обжигающими глотками и не сводил взгляда с залива. А затем выудил из кармана телефон, зашел в ВК и, увидев значок «В сети», без промедления отправил сообщение. Шторм >Давно, Горыныч, порывался тебя предостеречь — много хмуриться вредно. Горыныч >Очнулся от спячки, шатун? Шторм >Ага. Шатаюсь туда-сюда. К маяку ходил. И, сфотографировав видимую часть залива, отослал Кравченко. Горыныч >Годно. Это неожиданно стало прорывом блокады метели внутри. Их странная, напоминающая детскую, переписка возобновилась. Откровенно говоря, Дима не особо понимал — зачем пишет, как и то, почему Гор отвечает. Но с замиранием сердца ждал его сообщений. И мотался к маяку по три раза в день, чтобы сделать снимок, тут же отослать и получить: «Годно». Кадры белой башенки. Десятки. На рассвете, закате, при ярком солнце, в непогоду. Исключительно для него — Гора… Годно… Смешной карапет… Шторм >Жди фоток других маяков. Через неделю сажусь на судно. Горыныч >А почему так рано? У нас практика назначена на конец марта. Шторм >Сам даты определил. Вызов пришел в двадцатых числах января, и Дима, хоть и ждал его, не ответил сразу. Будто что-то противилось его согласию. Он побродил по роте, вышел подышать воздухом и позже отослал ответ. Письмо с электронными билетами и документы для визы пришли через сутки. Из-за ограниченного времени Шторм несколько недель носился, как подорванный, решая вопросы по досрочной сдаче сессии, собирая необходимые справки и проходя медкомиссию, злясь на свои же загоны, благодаря которым устроил себе гемор. Теперь же появилось острое сожаление, что придется прервать фотосессии маяка и переписка с Гором станет редкой, а когда мелкий упрямец отправится на севера, то общение сократится до пары дней в месяц. Шторм >Подумай, может, все-таки в мою компанию? Горыныч >Ты спецом? Сколько раз надо повторить — нет? Шторм >Нууу, попробовать стоило. А вдруг… Шторм >Времени не остается заехать в Питер.

***

— Дима, с прибытием, — донеслось сверху, едва он подошел к причалу и оказался в зоне видимости. Задрав голову, Шторм улыбнулся и приветственно махнул Ване, стоявшему рядом с вахтенным. Судно готовилось к отходу, погрузка недавно закончилась, и в воздухе витал запах нефти. Поднимаясь по трапу, Димка прислушивался к привычным звукам порта и мысленно здоровался со старым знакомым — китом-танкером, который приветственно гудел в ответ, а на палубе сразу попал в объятия Вано. Полгода они не прекращали общение, за исключением тягостного января, но в тот период Шторм не общался практически ни с кем. — Думал, что придется тебе нагонять «Индиан» в Норвегии. Но ты, молоца, успел-таки заскочить в крайний вагон, — похлопал его по плечу Ваня, а Димка лишь кивнул. Снегопад, обрушившийся на север Европы, парализовал движение транспорта, превратив поездку из Бельгии во Францию в настоящий квест, и задержал его на день. И на протяжении пути в голове невольно крутилась дичайшая мысль — сама природа противится, мешает добраться до Дюнкерка, выставляя кордоны. — Если бы нам не прервали сталийное время из-за непогоды, то любовался бы сейчас кормой танкера на горизонте… Ждем капитана — улаживает формальности по форс-мажору с фрахтователем и администрацией порта, поэтому до отхода тебе хватит времени с королевским комфортом устроиться в каюте… А не, извиняйте, в течение часа отойдем, капитан почти на борту. Дима проследил за рукой Вано, указывающего в сторону трапа. По ступенькам поднимался одетый в форму человек, придерживая фуражку у груди. Весеннее солнце скользнуло по темным, волнистым волосам, зачернив их… Ветер, взвившись среди торосов, зло застыл в каком-то грозном ожидании. Нечто с чудовищной силой врезалось в лед, брызнуло кровью и, всхлипнув, замерло. Метель онемела от ярости. Пустыня лишилась звуков. Всех. И в мире вокруг тоже наступила тишина, но не абсолютная. Сквозь безмолвие доносились шаги капитана. Их размеренность напоминала ход метронома, отсчитывающего последние мгновения перед… смертоносным ураганом. — Кто такой? — оказавшись на палубе и скользнув по Шторму жестким взглядом, холодно поинтересовался незнакомец. — Ярослав Кириллович, так это же кадет наш Лазарев Дмитрий. Через тернии дорожного коллапса прорвался. Очень торопился на каторгу, — не дождавшись от Димы ни звука, попытался отговориться шуткой растерянный Вано, прервав затянувшуюся паузу, но из присутствующих никто не улыбнулся, включая вахтенного, переводящего взгляд с капитана на кадета, в глазах которого стояли столбы пепла. — Вы глухонемой? — ледяным тоном продолжил допрос Ярослав, и кадет повторно не ответил. Не слышал. Но уже не из-за могильной тишины, а жуткого рева ярости налетевшей морской бури. Ворвавшись в ледяное царство торосов, она начала смертельную жатву, снося все на своем пути… Не замечая ничего вокруг и не реагируя, Шторм не сводил тяжелого взгляда с лица капитана. Перед ним стоял… вор.

***

Песнь норн

Солнечные лучи, едва окрасив полосу между сводом неба и горизонтом и кинув пригоршню золотой пыли на волны, и темнота, слегка истаявшая, — смешавшись с фотонами света, замирают. Мир на границе света и тени. Время исполнения желаний. Для двоих… Задержав еще несколько мгновений рассвет, хозяйка-ночь дарит своим любимчикам уединение во вселенной художников-звезд, мигающих негасимыми полотнами, композитора-ветра, исполняющего своими порывами песнь, поэтов-волн, рассказывающих бессмертную поэму любви. Для двоих… Немного приподнявшись на руках, он рассматривает в предутренних сумерках лицо своей жизни. Тот улыбается. Открыто. Счастливо. И тоже не сводит своих невозможных глаз с него. Губы приближаются и застывают в миллиметре, не соприкасаясь. Обоим нравится на границе тепла и дыхания. Смешивая их. В одно на двоих… — Пойдем. Синхронно подскочив, идут к морю. Хрустящий песок засасывает ступни, пересыпает свои кристаллы сквозь пальцы ног. Останавливаются на кромке прибоя. Любуются причудливыми тенями на поверхности воды. Крепко сжимают ладони друг друга. Шагают в прибой. Встретившая волна ударяется об их ноги, окружает, обнимает, оплетает, зовет за собой. Следуют за ней. Теплая вода доходит до пояса, плещется вокруг них, напевая песню. Они наблюдают за валом, идущим на них. Хитро переглядываются, загадочно улыбаются своей тайне и вновь переводят взгляды на бурун с белым гребнем. В унисон кричат во все горло и одновременно срываются с места. Бегут навстречу волне, преодолевая сопротивление слоев воды. Наполняют соленым воздухом легкие, задерживают дыхание и ныряют, размыкая руки за миг до погружения. Шумящий, смеющийся вал накрывает с головой. Они скользят сквозь него. Растекаются в нем. Разбиваются на атомы, перемешиваются между собой… и растворяются в молекулах соленой воды, сами становясь… молекулами воды. Спустя бесконечность море из своих соленых частиц вновь воссоздает тела двоих. Слившиеся в целое с переплетенными руками, ногами. Единое на двоих — большое сердце и бескрайняя душа. Одна формула… Моря… Напоследок вода-творец обнимает своих детей и, покачав, выталкивает вверх. Они взлетают… И выныривают…