Шторм. Спасите наши души

Но не просыпаюсь и не понимаю, Что я не попадаю к тебе. Я не успеваю к тебе… «Не успеваю» Мельница

Поглотившая порт серо-белесая мгла установила свои законы мироздания, растворила материю одной реальности и создала иную. А ее проводники — частицы водяного пара, обостряющие предчувствие, усилив неясное, хлещущее по нервам беспокойство заставили Гора нестись сломя голову от КПП до терминала. Эстакада, ведущая к нему, казалось, висела в воздухе из-за стелющегося по акватории тумана, образовавшего своими влажными крыльями сферу, заключив в нее единственно оставшиеся во всем Млечном пути — мерцающий огнями «Индиан» и таинственный мост… Впереди маячила высокая фигура офицера в черной шинели и, предположив — это и есть приснопамятный капитан, Гошка увеличил скорость, но тот, как назло, тоже. Так, разделяемые парой сотен метров, они в одном темпе приближались к танкеру, белая надстройка которого и зеленые борта отчетливей проступали из мглы, включая две фигуры на его фоне рядом с технологической площадкой. Взгляд Гора прикипел к той, что повыше, проехался по светлым волосам, и он ускорил шаг… Вьюн внутри тревожно пел. Крутил, подгонял, торопил… Успеть… Вдоль эстакады зажглись прожектора — помощники сумрачной реальности, еще более выделив одно и окончательно стерев абрисы другого. А для Гошки во всей Вселенной остались — Шторм и проложенный к нему по воздуху мост… Да еще улавливаемая периферийным зрением фигура в черном между ними… Не отводя глаз от Лазарева, он машинально отсчитывает оставшееся до него расстояние, ориентируясь по офицеру. Вот, тот спустился по небольшим сходням на нефтепирс, направился к судну… Всего пара минут, и я… Внезапно капитан поскальзывается, боком его сносит к краю, он взмахивает руками, пытаясь выровняться… Шторм, продолжая улыбаться, оборачивается… Родной вихрь, оглушив, визжит ультразвуком, распыляющим силой волны внутренности, а затем вылетает из Гора, окружив серебряной субстанцией, напоминающей полупрозрачное облако… Быстрее…— кричит древний ужас… Пространство, дрогнув от его воя, вибрирует… Быстрее… — вторит Гошка. Дима прыгает к офицеру, хватает… Балансирует вместе с ним, застывает на краю… и исчезает. Гор несется по мосту кошмара сквозь зловещую марь. Тяжкую. Вязкую… К Шторму… На пределе. Родной вьюн, превратившись в торнадо, придает сил. Ускоряет… Огромные шаги проглатывают метры эстакады. Находясь в мглистом дурмане, Гоша прыгает на причал, спотыкается, летит, выставляя перед собой руки, роняя упаковку с картиной. Падает, проезжается ладонями по асфальтовому покрытию, сдирая кожу. Параллельно ему крутится картонная коробка. Он продолжает траекторию, но на кордоне кто-то или что-то, вцепившись мертвой хваткой, останавливает его… Картина проскакивает мимо и парит вниз. Не отставая от нее, серебряная субстанция, покинув обездвиженного Гошку, летит в воду. Напрягая жилы, он тоже дергается следом… Вперед… К нему… Сдвигается на несколько сантиметров, но дальше не выходит. Гор пытается вырываться. Захлебывается в этом мире воздухом, в другом — водой… Хрипит. Бьется в конвульсиях, погибая. Падает на причал. Взгляд упирается в залив. Перед ним не покрытая кусками льда с шугой поверхность с поблескивающей между ними маслянисто-черной водой… а бескрайняя пустыня грязных торосов, где ветер гоняет тонны острых игл и подо льдом бьется в кровь что-то… Родное?.. Серебряный вихрь-торнадо, визжа, влетает в царство стужи, стремясь к единственно важному для него — успеть освободить запертое. И со всей силы врезается в многовековой пак, разламывая, разбрасывая его пласты в разные стороны, а затем откинутый инерцией выскакивает обратно в действительность, освещая воду сиянием… Умирая, Гошка смотрит на Шторма… Миг… И Дима начинает двигать конечностями. Слегка приседает, отталкивается, помогая себе мощным гребком, и выпрыгивает… вдыхая жизнь в Гора…

***

Холодный воздух оглушил. Откашлявшись, Димка по-собачьи тряхнул головой, сбивая стекающие по лицу стылые ручейки, и осмотрелся… Пиздецпиздецпиздец!.. Зажатая причальной стенкой и бортом «Индиан» полоса прилива с перемолотым льдом, мерцающая серебром в свете прожекторов, казалась проливом между смертельно опасными скалами… Блять, ебанный в рот… Симплегады…* Что за херота в башке?.. Он рефлекторно протер занывшие от мороза глаза и крутанулся вокруг себя. В метрах трех барахталась тень, но вдруг перестала сопротивляться… Задержав дыхание, Шторм ныряет, скользит в глубину, обхватывает идущего ко дну и выскакивает на поверхность. Крепко прижимает к себе неподвижное тело. Чуть позже, немного отстранившись, с тревогой всматривается в искаженном освещении в лицо спасенного, стараясь определить его самочувствие. Несколько раз нервно встряхивает в надежде привести в сознание. Безрезультатно. Лихорадочно шарит дрожащими ледяными пальцами по шее капитана, ища пульс… не находит… Прошлое пеленает ужасом, засасывая в мир фантомов. Паника жуткой лавиной расползается по венам. Сердце грохочет в горле. И кислород перестает поступать в легкие… Из-под торосов в пролом с трудом протискивается израненное нечто и, собрав оставшиеся силы, кричит ультразвуком, взрывая мозг в кровавые ошметки, после чего смолкает… Шторм дергается, хрипит. Взгляд скачет по падающим в воду спасательным кругам, взлетает по бетонной стенке, проносится по фигурам, мечущимся по терминалу… и цепляется за силуэт на краю… Карапет… Глубокий вдох… И слух врубается… Поначалу распознается мерзкое бряцание кусков льда друг о друга, а вслед за ним в полосу кошмара врывается исковерканной какофонией стоящий над терминалом ор и звуки сирен… Быстрее!.. Удерживая капитана, пытается добраться до круга. Хватает. Пальцы не слушаются. Промазывает, хлопнув по воде, разгоняя шугу. Повторяет. Подтягивает тор к себе. Переводит дыхание… Щас. Немного еще… Пытается зацепить Ярослава за круг. Не получается. Силы уходят. Рычит. Бесчувственное тело тянет на дно… Твою же. Бляяяя… От холода молотит в припадке. Спина и ладони пульсируют болью. Одежда, напитавшись влагой, тянет вниз. Шторм пытается расстегнуть потяжелевшую куртку. «Собачка» замка медленно ползет вниз, разрывая нервы по одному — «зубчик» за «зубчиком». Колотясь, Шторм сдирает с себя сопротивляющийся рукав, перекладывает капитана на другое плечо и выскакивает из мешающей одежды, дергает липучку на дутышах, ставших бетонными. Сапоги вслед за курткой идут ко дну… Скуля раненым зверем, Гор пытается вырываться из цепкой хватки пограничника и пришедшего тому на помощь мужика… Пустите!.. Действительность расслоилась на несколько несвязанных между собой реальностей со своими законами пространства и времени, пересекающихся в единственной точке, ставшей индивидуальной Вселенной. Для двоих. В физическом эквиваленте размер ее равен расстоянию между воющим от бессилия на причальном кордоне и барахтающимся в ледяной воде, в метафизическом — бесконечности, в которой из огромных, песочных часов их жизни — одной на двоих… стремительно убывают крупинки… Рывком Гошка сдвигается еще к краю и, перегнувшись, беспомощно следит за каждым движением Шторма, чувствуя себя рядом с ним, нет… в нем самом. Слышит его, нет… думает вместе с ним… Лестница на причальной стенке. До ближайшей примерно метров шесть. Перевернувшись на спину, удерживая на себе капитана, плывет к ней… Обхватывает перекладину. Подтягивается. Спазм молнией пронзает ладонь. Соскальзывает… Бляяяять… Сукааа… Перед глазами болтающаяся кошка. Негнущимися пальцами пытается подцепить на крюк шинель капитана и наблюдает за медленным подъемом. Но через метр тот срывается и уходит на глубину. Ныряет вслед за ним и, вытащив на воздух, крепко прижимает к себе. Осматривается… — Давай к швартовому палу! * — раздавшийся над ухом крик, перекрывающий остальные, заставляет Гора очнуться… Сколько прошло?.. Кажется — века, хотя в голове все действия складываются в короткие мгновения… Почему медлят?! Сколько у нас осталось минут?!.. Прикидывает расстояние до пала… Метров пятьдесят. Далеко… Плот. Узко. И шпринги мешают.* Что еще?.. Глаза с безумной скоростью просеивают каждую деталь на причале и танкере на предмет применения. Находят. Повернув лицо к пограничнику, без звука орет и дергает брючину, но тот непонимающе смотрит на окровавленную ладонь, а над Гошкой склоняется второй мужик. — Что? — Парадку… в воду…* — хриплый сип с трудом протискивается сквозь скрученное горло… — Майнайте трап! — выпрямившись, орет мужик и, рванув к сходням, скатывает площадку вниз. — Дима, к парадке! — перегнувшись через фальшборт, перекрывая шум, грохочет Романыч и начинает опускать трап. Существуя на одних рефлексах, Дима разворачивается и, подгребая, плывет к плюхнувшейся в воду нижней площадке парадки, забрасывает на нее капитана, но тот соскальзывает вниз. Схватив Ярослава, терпеливо ждет, когда трап погрузится ниже. В замороженных мозгах стынет мысль — до превращения их в лед осталось всего ничего… Едва шевелящимися губами отсчитывает убивающие секунды… Наконец сходни опускаются на метр и, уложив капитана на небольшой металлический лист и ступеньки, подтягивается сам… Ощущение, кто-то помогает — подталкивает… Места в ширину почти нет. Он пытается сдвинуть Ярослава к правому лееру, но, не удержавшись, срывается в воду. Вынырнув, повторно подтягивается… А тот — кто-то, словно страхует… Задубевшие руки не гнутся и, дождавшись погружения трапа еще ниже, вползает на площадку… И опять кто-то тянет выше — подальше от края… Упираясь коленями, Димка слегка приподнимает капитана и протискивается в узкое пространство между ним и леером, снова прижимает и заваливает на себя, чувствуя его дыхание на шее. Устало подает знак «Вира». Трап ползет вверх. А Шторм проваливается в вязкую прострацию, держа… Глеба… Ярослава, но тот, дернувшись в объятиях, приводит в чувство… Капитан это… На воздухе мокрая одежда не защищает от холода, напротив, стремительно высасывает оставшиеся крупицы тепла. Неожиданно от спины по всему телу начинают расплываться волны тепла… Тот самый — кто-то прижался сзади и греет… Внутри дергается нечто и миг спустя вновь затихает… Вытянувшись на ступенях, Дима осматривает поверх головы капитана поглощенный туманом терминал, на высоту которого уже подняли парадку, и прикипает взглядом к единственному силуэту. На краю причала… Жадно впитывает полустертые марью очертания Гора, пока перекладина ползущего вверх трапа не загораживает обзор, и Шторм прикрывает измученные глаза…

***

В душевые его и пришедшего в сознание Яра команда принесла на руках. На Димку, выбив из действительности, обрушилось безвременье. И он будто со стороны наблюдал сквозь клубы пара, наполняющего помещение, как с него сорвали остатки одежды, сунули под душ, обтерли, уложили на лавку, и Романыч принялся его растирать. — Спирт. После такого дела, главное, сразу. И даже чиха не случится, — заметив взгляд кадета, нравоучительно выдал боцман, не прерывая лёгкий массаж, и, немного погодя, когда кожа Димки обрела чувствительность и начала гореть, набулькав, протянул стакан водки. — Пей, залпом. — Не буду, — просипел он, зубы в сумасшедшем ритме отбивали чечетку, но боцман, проигнорировав его заявление, дернул, присаживая, и ткнул граненым в губы. — Дайте мне водки, — раздался усталый голос, заставивший Диму поперхнуться и уставиться на соседнюю лавку, где растирали капитана. Взгляд невольно задержался на основании его шеи, где едва выделялся след старого ожога. — Вам нельзя, Ярослав Кириллович, — возразил боцман. — Неясно, отчего вы сознание потеряли… — Отставить! — резко оборвал капитан и, в несколько длинных глотков осушив протянутый старпомом стакан с водкой, тоном, не терпящим возражений, приказал: — Власти пусть приступают к оформлению. Вы сделали все, что могли, а теперь марш готовиться к отходу. — Врача вызвали, — задержался на пороге Романыч, когда все по очереди молча покинули душевые. — Придет, проводите, — распорядился Ярослав, и они с Димкой остались вдвоем. От водки Шторму тепло и хмельно. И он заново проваливается в прострацию, подперев кулаком голову во избежание падения кулем на палубу. От вползшей в пустую черепушку беспокойной, но по ощущениям наиважнейшей, мысли: «Мне срочняк надо наверх…» отвлекает характерное позвякивание слева. Скосив глаза, он пару мгновений наблюдает за капитаном, глотающим очередную порцию огненной воды… Здоров ты, Ярослав Кириллович, как посмотрю, керогазить. Оклемался, надо полагать. Вот и заебись. А мне пора… Идти… Очнувшись, кричит, мечется сине-зеленое чудовище, хлещет с размаху Шторма по нервам, заставляя резко подскочить и рвануть к выходу… Блять! Ебланище, расселся, что на именинах! А Горыныч ждет… — Надеялся отличиться — спасти капитана? — в спину ударяют злые слова, заставляя резко обернуться. Проникнув в одурманенный алкоголем мозг, обвинения вызывают недоумение и отторжение, а нечто возмущенно орет. Ярослав, глядя в упор, поднимается. — Но именно твои неуклюжие действия привели к нашему падению. Крайняя фраза не вызывает у Димки возражений… Да че уж — слоняра я в посудной лавке. Так по-лошарски промазать ногой… А смысл первого заявления задевает… Хрень какая-то. Отличиться? Успеть хотел… Он исподлобья взирает на капитана и молчит, отчего-то уверенный — тот намеренно провоцирует. Непонятка в другом — на хуя. Нечто воет, беснуется, торопит и, просипев: «Могу идти?», не дожидаясь разрешения, разворачивается, распахивает дверь и едва не сносит стоящих на пороге Романыча и женщину в синей форме. — Куда навострился, Дмитрий Александрович? — загораживает проход боцман. — Мне, Романыч, очень… — хрипит он… Карапетыч стопудово задубел… Ладони болезненно спазмируют. — Срочно… — Без портков собрался по судну бегать? — выразительно показывает тот глазами куда-то вниз, и Димку опаляет понимание, что забыл о своей наготе… Окончательно я мозги проебал. Вот бы Горыныч удивился… — Осмотрит доктор и двигай дальше на свое «срочно». — Я норм себя чувствую, — метнувшись к лавке, Шторм сгребает полотенце, оборачивает вокруг талии, но шанс упущен — боцман с решительным видом — мышь не проскочит, оккупировал проем… Да в рот пароход… Я тут… А он там… — Романыч, ко мне друг в гости приехал. Проведи на судно. Гор… Георгий Кравченко. — Дим, оформляемся. Считай, практически за границей. Врача пропустили в виде исключения, — объясняет ему боцман, как несмышленышу, прописные истины. Скрипнув зубами, Шторм с размаху бухается на лавку и в ожидании своей очереди мысленно ищет очередную точку опоры — для морального успокоения. Однако желание снести к ебеням всех и вся превалирует. Сдерживаясь из последних сил, он сжимает ладони в замок, но те адски ноют и впечатление — содраны до мяса. Непонимающе пялится на чистую кожу с парой ссадин в районе фаланг, полученных при попытке ухватиться за обледенелые, металлические перекладины… Хуетень какая-то, спина почти не болит, зато лапы… Внутри бесчинствует нечто… И Шторм, пожалуй, впервые испытывает безоговорочную солидарность со своим чудовищем, требующим немедленного отбытия на палубу. — Что-нибудь беспокоит? — занявшись им по завершении осмотра капитана, интересуется врач, пальпируя спину, и заставляет покачаться из стороны в сторону, покрутиться вправо-влево, поприседать. Шторм в темпе выполняет все требования и отрицательно мотает головой на ее вопросы о плохом сочувствии, отвергая малейшие сомнения доктора. А тревожит его — до замыкания всех систем, одно — быстрее добраться до верхней палубы. Несясь до каюты, Дима твердил, как мантру: «Успею». Ворвавшись к себе, отшвырнул полотенце, суетливо натянул джинсы, запрыгнул в кроссы и, на ходу напяливая бушлат, выскочил в коридор… — Стоять! — растопырил «клешни» в разные стороны стоящий в коридоре Вано и толкнул, отчего Шторм, неожидающий препятствия, заново влетел в каюту. — Шапку забыл. Рыча, он схватил с полки головной убор, сунул под нос электрику и, откинув его с дороги, рванул к тому — кто ждет… Долгие часы… Палуба под ногами дрогнула, обрывая надежды. Выскочив на главную палубу, Дима бежит к борту. Трап убран, судно отшвартовали и буксиры не спеша отводят его от терминала. В темноте, пронизанной лучами прожекторов — ломаными и тусклыми из-за наплывшего клочками тумана, на причале очертания одинокого силуэта… А Шторм разом — за полувздох, наконец, осознает случившееся и то, что очевидно, пусть и невероятно. Вдохнув полной грудью, кричит — торопясь сказать Гору о важном для них обоих. Однако горло, сведенное непонятной судорогой, не пропускает ни слова, кроме тихого нечленораздельного сипа. Повторная попытка равна предыдущей, последующие тоже. Спустя минут пять он прекращает усилия прорвать блокаду немоты и жадно впитывает контуры невысокой фигуры на краю терминала. По мере удаления танкера от берега Димка передвигался вдоль фальшборта, ни на миг не теряя Гора из виду, и дошел до кормы, где и замер… Глаза вдруг защипало, Шторм взмахнул рукой в прощальном жесте и простоял так, пока терминал полностью не поглотила мгла… — Кто он? — тихий вопрос заполз в мозги, на мгновение отвлекая от сожаления размером с космос, разрывающего нервы в хлам, но не остановил по-прежнему припадочно орущее нечто. Развернувшись, Димка смотрит потемневшими глазами на Ваню… Кто? Странный вопрос… Тот, кто тонул со мной в заливе. Отгонял от меня израненными ладонями льдины. Отдавал свои силы. Пытался удержать меня на перекладине. Тянул на обледенелую площадку трапа. Согревал. Тот, кто спас меня. Кто всегда рядом… Но ничего этого Шторм не говорит, а перед тем, как уйти, отрывисто хрипит то, что и есть все: — Мой Гор.

***

От мерного дыхания моря пространство под высокими сводами, освещаемое яркими разноцветными брызгами коралловых стен, слегка колеблется — плывет. Сидящий в золотом кресле за каменным столом мужчина с улыбкой наблюдает за кружащейся посреди пещеры рыжеволосой красавицей, держащей перед собой на вытянутых руках картину. — Все-таки не оставила им, — качает он головой, когда женщина, закончив танцевать, присаживается напротив. — Шторм прекрасен. Но ему не место в мире людей. Да и второй, увидев, сразу бы узнал и себя, и другого… — Она поднимает кубок, чествуя мужа, а, отпив, косится на двоих на полотне. — Как обычный человечишка почувствовал Детей? Тем более этих… — Видимо, не их, а саму инициацию, — предполагает мужчина. — Подобное выше человеческого восприятия… — медленно произносит змееголовая, рассматривая портрет. — Уж если Дети сами ничего не ощущают, то он и подавно не смог бы… — Не забывай, после ледяного одиночества одного из них, притяжение с каждым днем сильнее, — невесело усмехается мужчина. Ему жаль тех двоих… В душе он симпатизирует им — ослепленные его женой от рождения, разделяемые раз за разом обстоятельствами, людьми, горем. Отбрасываемые на расстояние, равное Вечности, они, отдышавшись, несмотря ни на что, начинают все заново и, не понимая себя, упрямо ползут навстречу друг другу… Впервые он хочет, чтобы жена закончила быль об этих Детях иначе. И помолчав, напоминает: — Время, отмеренное им Отцом, утекает. Скоро тебе придется решать…

***

С момента падения Шторма с причала Гор необъяснимым образом — мысленно-эмоционально, прыгнув вслед за ним, существовал на вдохах-выдохах… Вдох. Дима, наконец, заполз на площадку… Выдох. Поднимающийся трап… Вдох. Команда вытаскивает спасшихся и, не давая встать, уносит… Выдох. В трансе шагает к вновь установленному трапу. Мрачно буравит взглядом преграждающего ему путь пограничника. В венах бьется — ради того, к кому спешит, он разрушит мир… — Парень, оформление идет. Приказ пропустить врача, — извиняюще произносит пограничник, а Гор угрюмо следит за движениями его губ и протягивает руку, намереваясь отшвырнуть со своей дороги. — Один из них твой друг? — чья-то ладонь опускается на плечо, останавливая, сжимает и возвращает в действительность. Повернувшись, Гоша узнает мужика, вместе с погранцом удерживавшего его физическую оболочку на причале. Мысли сумбурно скачут… Вы разве сами не видели? Я же едва не сдох. Вместе со Штормом бултыхался в шуге. Чувствовал пробирающий нутро холод и пронизывающий, колючий ветер. С меня стекали стылые капли и одежда превратилась в ледяной панцирь, а спина горит огнём от ушиба… Что это было, вообще?.. Друг?.. Гор машинально кивает, а следующие слова мужика дарят короткий Вздох. — По рации передали — оба в сознании. Вновь неопределенно мотнув, Гошка отступает от трапа и вытягивается на краю причала. Ждет. Не отдавая себе отчёт, что будет ждать столько, сколько понадобится. Вечность… Отгоняя накрывающую с головой истерику от крошащего мозг ожидания, считает тянущиеся мгновения. Женщина в синей форме поднимается на борт. Вдох. И минуты нудно текут мимо него… Взгляд ловит ее фигуру, уже спускающуюся по трапу, и Гор заступает дорогу… «Как Лазарев?.. Кто?.. Дмитрий… В рубашке родился. Они оба с капитаном везунчики…». Вздох. Вздох. Вздох… Сходни убирают. Танкер, вздрогнув, гудит на прощание, и его оттаскивают от нефтепирса. А Гошка не двигается… Ждет… На палубу в распахнутом бушлате с непокрытой головой выскакивает Шторм и бежит вдоль борта… Дыхание стабилизируется… Огни «Индиан» давно растворились в темноте, размазанной толстой кистью художника-тумана, а Гор по-прежнему не двигался с места, всматриваясь до рези в глазах в морскую мглу. Где, казалось, на тонкой оболочке призрачного мира до сих пор дрожал отпечаток застывшего на корме судна темного силуэта с поднятой в прощальном жесте рукой. Внезапно пристанище миражей разорвало настоящее в виде крупного танкера, буксируемого к терминалу. — Парень, пойдем. — Медленно обернувшись, Гор недоуменно смотрит на того же мужика. — Тебе в медпункт надо. Ладони в лоскуты. Переведя взгляд на свои кисти, Гошка растерянно пялится на грязно-бордовую, сочащуюся кровью, пленку вместо кожи, не понимая, почему не чувствует боль. Зато по-прежнему противно ноет спина… Я же на нее не падал… И едва он задумывается над данным курьезом, до мозга сразу же доходит сигнал от израненных ладоней, и те начинают запредельно спазмировать. — Андреич сегодня в Питер едет по делам, подбросит тебя. Через час будет ждать у медпункта. Рено 462, — по дороге к домику с красным крестом мужик, представившийся Петром Сергеевичем, узнав, что Гошка не из Приморска, развил бурную деятельность по доставке пострадавшего в родную Бурсу. И, прощаясь возле кабинета врача, пожал Гору локоть. — Ну, герой, удачи. Выпью по окончании смены за твое здоровье и двоих спасенных. Всю поездку до Питера Гошка купался в дурмане отходняка от произошедшего, кадры которого с шелестящими звуками, доходящими с задержкой, мелькали в голове беспрерывным потоком — по кругу. Поначалу Андреевич пытался завязать беседу, но собеседник из Гора оказался никакущий — у него получалось изъясняться лишь междометиями и невпопад кивать. Поэтому, оставив в покое неразговорчивого попутчика, водитель настроил на автомагнитоле нужную волну и всю оставшуюся дорогу увлеченно мычал — громко подпевая шлягерам «Радио Шансон». Марево бессознательности начало рассеиваться на подъезде к городу, и Гору немедленно захотелось себя вырубить. Надолго. Потому как появившиеся мысли принесли до хера пугающих вопросов и не менее угрожающих ответов на них, абсолютно его не устраивающих… И почему это не тест? А. Да… В. Нет… С. Подите на хуй… Мой вариант «С». На все и для всех… Звонко смеясь, взвился родной вьюн, заставив невольно улыбнуться… Очнулся… При падении тот покинул Гошку, но при подъеме Шторма на борт вернулся, известив о себе резким порывом ветра, и, громко всхлипнув, затих, когда танкер истаивал в тумане. — Довезу тебя до места, — более чем странные мысли нарушил Андреич и, выслушав протесты Гора, категорически отказался высадить у метро. — Куда ты со своими руками в общественный транспорт? Гошка опустил взгляд на перебинтованные кисти, напоминающие культи, и, вздохнув, согласился. Бурса встретила сонной тишиной. Проигнорировав встревоженные возгласы дежурных на КПП, впервые видевших старшину семнадцатых израненным — по-любому избитым, Гор повернул к экипажу. Размазанная в тумане пустынная аллея с выстроившимися вдоль нее фонарями и гулко разносившиеся в тишине шаги неожиданно подняли из лабиринтов памяти позабытое и, размазав грань, отделяющую прошлое и настоящее, смешали между собой пережитое сегодня и… события двухлетней давности… В тот страшный вечер Гор бежал за Штормом — след в след. Видел происходящее его глазами. Слышал, как себя. Чувствовал каждую его эмоцию и пробирающий до костей ужас… Смерть Глеба вымарала воспоминания о тех мгновеньях, но причал в Приморске вернул их… Прошествовав мимо вахтенного на тумбочке, онемевшего от вида старшины, Гошка ввалился в свой кубарь, не слыша дикого ора резко очухавшегося дежурного, захлопнул дверь и устало рухнул на койку. Хотелось спать, курить и подумать. И из трех желаний одно явно не стыковалось с остальными. — Гор, кто? — мучительному выбору помешала банда семнадцатых, по истечении десяти секунд вломившаяся в кубрик. — Где эти смертники?.. В больничке, по-любому… Не факт… Гош, ты чего молчишь?.. Бро, им пиздец! Отвечаю!.. Имя, сестра!.. Ты щас еблан, отхватишь!.. За что?.. За «сестру»!.. Я же пошутил… Нашел время!.. Имя, Гор? — Чьё? — он угрюмо взарился на бурсаков, скрывая растерянность… Его зовут Шторм. Стоп. Они про кого? А я?.. Смысл вопросов, наконец, дошел. — Наебнулся я. Со всей дури. Народ недоверчиво осмотрел его, еще немного погомонил и, не дождавшись пояснений, под грозным взглядом Гошки рассосался, а в кубаре остались Кит, Вадька и Толстый. — Ничего не сломал? — присев перед ним, трагическим голосом поинтересовался Никита… Меня сегодня разломало в труху. Нервы, эмоции, мозг. Или перемололо в гигантской мясорубке, или под прессом расплющило. Выбирай варианты сам… Но Гошка, естественно, не озвучив свои мысли, отрицательно качнул головой. — Кушать хочешь? — Курить, — все-таки решил для себя дилемму Гор, и его не мешкая, подхватив, потащили в курилку, где он продолжил играть в молчанку. Для порядка Вадька и Толстый еще немного помучили расспросами и отстали. Из всей роты небольшой шанс отдаленно узнать, что произошло, имелся лишь у кинолюбителя да баталера. И потоптавшись, они оставили старшину наедине с Китом. — Ты картину передал? — вопрос напомнил Гору о его первоначальной цели поездки в Приморск, которая теперь представлялась далекой и не совсем точной… Для другого мне требовалось попасть туда. Успеть… — Утонула, — признался он Киту. Тот специально примчался с утра пораньше в аэропорт с картиной, чтобы Гор не делал крюк в Бурсу… Пулково тоже отдалилось на века. — Она же живая, — испуганно моргнув, не изменяя себе, выдал несусветное Никита. — Это был подарок друга… — мрачно сообщил Гор, не развивая ненужную в данную минуту обоим тему своего отношения к изображенному на картине, а также к разным паранормальным явлениям и эзотерике в целом… Но мысли, получив направление, моментально переключились на пережитое сегодня, растревожив… Я ведь ощущал то же, что и Шторм? Получается, да. А два года назад? Тоже… Как так-то? Выходит, его боль — моя?.. Что за херня? Ладно, допустим, иногда. И не «иногда», а всего-то дважды… Блять… Гошка замер от подкинутого предательницей-памятью воспоминания… Первый курс. Лазарев тогда получил сотрясение мозга, но на вопросы врача: рвало ли, есть ли головокружение, сколько находился без сознания — нагло врал… Поэтому Гор отвечал вместо него. Потому что знал. Точно. Словно все произошло с ним самим. А потом у него еще башка неделю трещала, отчего пришлось глотать ненавистные таблетки… Я брежу… Растерявшись от невольно сделанных выводов, Гошка ни с того ни с сего брякнул: — Разве можно чувствовать боль другого? Физическую? Как свою… — Не знаю… Наверное… Вообще, думаю, от человека зависит. Точнее, двоих… — отозвался Кит, даже не пытаясь скрыть удивление. В его индивидуальном списке немыслимого услышанное из уст друга приравнивалось к существованию марсиан. Но воодушевленный откровением Гошки, не сдержавшись, поделился: — А мне покоя не дают сны. Яркие. Отчетливые до деталей… Да и не сны это вовсе. Реал. И я будто кино смотрю документальное… О себе. Сначала думал, в мозгах заклинило от фильма какого-нибудь или книги. Но нет, воспоминания. Мои. Личные. Только не обо мне сегодняшнем, а другом — из прошлой жизни… До рождения еще… И в них я и он… — Он? — переспросил Гошка, сдернув с небес на землю. — Да так… чувак один… — неопределенно пробухтел Кит, радуясь, что в тусклом свете фонаря не видно его пылающей физиономии, и, быстро вытащив зажатую между зубами Гора недокуренную сигарету и бросив в урну, подскочил: — Поздно уже, пошли спать. Но прежде чем отправиться к себе, завернул в Гошкин кубарь. И стаскивая с друга куртку, не успел подхватить выпавший из кармана смарт. Понаблюдав за тщетными попытками Гоши, басившего: «Сам смогу», подцепить телефон культями, Никита поднял его и активировал. Сразу рухнул шквал сообщений. — От Олеси куча пропущенных. Парочка от Шторма, — Кит внимательно листал доставку, не торопясь возвращать смарт владельцу. — Прикол, ты поставил морду орка на номер Димаса? Представляю его ржач. — Лесю набери, — не собираясь пояснять свои действия в отношении заставки на Лазарева, хмуро припечатал Гор. И пока по громкой связи шли длинные гудки, выразительно смотрел на Никиту, но, получив в ответ непонимающий ясный взор, красноречивым жестом показал на дверь и следом на трубку, ответившую голосом Леси. — Привет… — Господи, Гош, я не знала, что думать. Решила, если к двенадцати не выйдешь на связь, объявлю тревогу среди семнадцатых и поеду в Приморск, — перебив, затараторила она. А Гор опять просигналил глазами Киту, с интересом прислушивающемуся к их разговору, на выход и тот, положив смарт на тумбочку, грустно побрел в коридор. — Все в порядке. Отключил смарт, — признался Гоша, не уточняя, что вырубил его перед тем, как врач начала обрабатывать раны. — Извини, что заставил переживать. — Завтра расскажешь о своем путешествии, — в ее голосе слышится улыбка. — Лесь… Я завтра не смогу, — ненавидя себя, произносит он и не может внятно ответить на удивленное: «Что случилось?». — Я все тебе объясню. Позже. До встречи с Лесей ему для начала необходимо самому во многом разобраться. Успокоив ее — коряво и невразумительно, он долго смотрит на потухший экран, а позже, как есть — в толстовке и грязных джинсах, ложится, сворачивается клубком и обнимает себя ноющими руками… И на него наваливается смертельная усталость. Организм по-прежнему точно раздробленный. Мышцы спины ломят. В венах до сих пор гуляет стылость залива. Холод и одиночество… Завтра отлежусь, отосплюсь и неясное исчезнет. Послезавтра увижусь с Лесей и все расскажу. Она поймёт. Через несколько дней практика. Далее шестой курс. А по окончании мы с ней уедем. В Мурманск. И все у нас будет зе бест…

***

На причале в Вильгельмсхафене «Индиан» ожидала небольшая делегация, возглавляемая пожилой четой. Дождавшись установки трапа, Ярослав сбежал на берег, поприветствовал встречающих, обнял невысокую хрупкую женщину, пожал руку седовласому мужчине, опирающемуся на трость, поцеловал стройную девушку рядом с ними, и кортеж проследовал на борт. Но на палубе вышла заминка — отделившись от гостей, старик направился к выстроившейся команде. — Спасибо, — густым баритоном поблагодарил он экипаж и подошел к боцману с Дедом. Тихо переговорив, они вместе направились к надстройке, а ожидающая их процессия потянулась следом. — Штормицкий-старший. Владелец наших бензовозов, — со знанием дела сообщил Вано Димке, задумчиво рассматривающего дверь, за которой скрылись гости, и размышляющего о бросающейся в глаза нестыковке между отцом и сыном… Друзья называли старика в молодости Шторм? Невзирая на возраст и отпечаток болезни, определение поразительно тому подходило… А сын совершенно иной. Капитан — скорее глубокие воды, куда не проникает солнечный свет — бездна, населенная чудовищами… Возникшая ассоциация поразила непривычной художественностью и добила точностью. После инцидента в душевых, они практически не пересекались. Хотя не столкнуться на двухстах сорока с хвостиком метрах нос к носу — было большим искусством. Для Димки основной причиной избегать малейших контактов с капитаном явилось поведение вырвавшегося на свободу его второго «я» — сине-зеленого чудовища. При приближении к Ярославу дико воющий внутри ветер превращался в смерч. Но он нашел способ моментально успокаивать себя — стоило подумать об одном угрюмом чечеточнике или глянуть на фото, где тот хохочет, и равновесие возвращалось. Мысли о Гошке наполняли разум каким-то освежающим, солнечным, вибрирующим радостью предчувствием… Мой Гор… Мой… Гор… Оставаясь наедине, Шторм часами катал на языке два коротких слова. Собственнические. Присваивающие. Будоражащие… Сокровенные… Иногда фраза невольно вырывалась вслух и он ругал себя — озвученное перестанет быть тайной… Да и если пиздану такое карапету. Кранты мне — прибьёт и не крякнет… Нечто взвилось смеющимся вихрем… И ты, чудовище, не сдай меня. Не смотри, что Горыныч малец. Закатает в асфальт, мало не покажется. Он такой… Свободолюбивый очень. У меня совсем клиника. Продолжаю сам с собой вести беседы… В Димке опять обосновался прежний ветер — забытый за предыдущие годы — веселый, вьющийся песнью, задорно хлестающий морскими порывами. Он принес краски, уничтожившие серость, и солнечные зайчики по новой зарезвились на волнах, расцвечивая его и мир вокруг… Он не мог припомнить, когда именно все началось, но точно до Приморска… С переписки? Нет… С ожидания Сереги? До того… После смерти Глеба? Тогда Гор не отходил от меня… Предполагаю, еще раньше… Но Шторм не решался копаться глубоко в памяти. Для него вдруг приобрело значение — здесь и сейчас. Жить равным бесконечности мгновеньем, где нет болезненного прошлого или неопределенного будущего, а есть настоящее… Гор и я… Нет, Дима прекрасно осознавал утопичность любой мечты в отношении их двоих. Более того, гнал от себя случайно или ассоциативно возникающие непрошеные — неправильные, мысли, отбрасывал, ломал, боясь малейшим намеком испачкать своего Гошку… И теперь Шторм был рад, что не докричался до него в Приморске… «Я приеду к тебе. И мы будем вместе. Всегда»… Страшно представить реакцию Горыныча на такое. Я бы все испортил. Завтрашний день для нас невозможен. Гор будет счастлив со своей Лесей и их маленькими карапетиками… Но ведь никто мне не запрещает быть рядом с ним. Как другу. Просто помогать… Вызов в кают-компанию оторвал его от ожидания сообщения от Горыныча и, поднимаясь по трапу, Димка терялся в догадках о причинах, потребовавших его присутствия на столь высоком собрании. — Меня зовут Кирилл Станиславович. Присаживайся, сынок, — по-свойски улыбнулся старик вытянувшемуся перед ним Шторму и проницательно поинтересовался: — Недоумеваешь, зачем тебя пригласили, герой? Хочу выразить благодарность от лица компании, от нашей семьи и от себя лично за проявленные тобой действия по спасению капитана. — Это заслуга других, — откровенно признался Дима, чувствуя прожигающий насквозь взгляд восседающего рядом с отцом Ярослава. — Прав ты, Александр Романович, отрицает очевидное, — засмеялся старик, кивнув боцману, и вернулся к разговору. — Проведено расследование инцидента. Он не закончился трагедией благодаря тебе. — Я споткнулся, — упрямо напомнил Димка… Если бы я — Еблан Александрович, не наступил на тот злополучный кранец, то есть вероятность, что мы не сверзились бы… — В нашем спасении заслуга экипажа, рабочих терминала и моего… друга… Георгия Кравченко. Он предложил спустить трап. — Каждому участнику будут переведены премии. Включая твоего друга. А то, что ты оступился, немудрено. Сетку убрали, сугроб над пустотой остался… — отрицательно качнул головой на его возражения Штормицкий-старший и, помолчав, заявил: — С тобой или без Ярослав Кириллович упал бы, но не будь тебя рядом, случившийся холодовой шок имел бы последствия… Опустив голову, Димка молчал, признавая в словах Кирилла Станиславовича часть правды… Рухнул бы капитан или нет, теперь рассуждать об этом можно исключительно в сослагательном наклонении… И утверждение о холодовом шоке так же совпало с мнением большинства членов экипажа о причинах потери сознания. Только некоторых до сих пор смущала отключка Ярослава: ее начало, промежуток и последующее состояние его здоровья — будто ничего не случилось. — Я понимаю твои чувства, но не расстраивай старика, — нарушил установившуюся в кают-компании тишину старый капитан, улыбнувшись… Чего я ломаюсь, как маленький? Отказа он не примет, а я уговоры терпеть ненавижу… И деньгам найдётся применение — родители болеют. Мишка, не считая моих практиканских, в одного тянет… И сжав под столом кулаки, Димка кивнул… Хотя происходящее категорически не нравилось, и ясно — не из-за старшего Штормицкого, а из-за младшего. На протяжении беседы капитан молчал, не сводя со Шторма холодных, черных глаз. — Через час вас отвезут в Бремен в клинику. Небольшое обследование, — закончил Кирилл Станиславович, похлопав его по плечу. Решив, что ослышался, Димка удивленно повернулся к капитану, но тот равнодушно осмотрел его и слегка усмехнулся. Неприятно. Отчего ветер внутри зло ухнул.

***

До Бремена в машине стояла кладбищенская тишина, даже сине-зеленое чудовище свирепо молчало, не реагируя на капитана, который, развалившись на заднем сиденье, всю дорогу сверлил взглядом Димкин затылок… Глаза не сломай, хуила!.. Батя у тебя мировой мужик, мама — милая. Брат и сестра от родителей не отстают. Зато ты… Ну, в семье не без упыря… Вот я щас прям про себя пизданул… Внезапно возникшая аналогия с капитаном разозлила. И не из-за распределения кто из них двоих лучше или хуже — про себя Дима и так все прекрасно знал… Оба мы еще те гоблины… Не понравилась, в принципе, своя параллель с этим хлыщом. Казалось бы, мужик, как мужик. И по службе норм, и с семьей порядок. Все так, только впечатление портит едва уловимая искусственность. Маскируемое под строгость пренебрежение к большинству, включая команду. И натужно добросердечное общение с родными и невестой. Но, поинтересуйся у Димки — каким образом он сумел распознать подобные полутона в молчаливом, серьезном капитане, то вразумительно не ответил бы, потому что чувствовал того через свое нечто. Освободившись из-под торосов, оно буквально считывало каждую эмоцию Ярослава, точнее его монстра… Мутный чел. И у меня, видимо, совсем кровля протекла, если я даже на секунду представил на его месте Глеба. Разные они — день и ночь… И чего я о капитанище думаю? Сдался он триста лет… У меня есть о ком кубатурить. Горыныч молчит. Стопудняк ведь прочитал сообщение, но ни гу-гу… Вздохнув, Шторм, наверное, в сотый раз пробежался по строкам, отправленным карапету, заученными наизусть с раннего утра: «Привет. Спасибо, Гор, за все. Без тебя не выбрался бы. Я твой должник. Навсегда. Как сам? Самочувствие? Ладони заживают? Надеюсь, тебе сразу обработали их? Как добрался до Питера? Когда на практику? Ты на прежнее судно?». В отличие от предыдущих своих сообщений, нынче у него и мысли не возникло пошутить. Опасался нарушить то хрупкое, звенящее капелью — внезапно мелькнув тенью, задержавшееся на краю осознания. Похожее на то, если поймал в ладони блик солнечного луча на поверхности моря и боишься его потерять — при малейшем неосторожном движении он исчезнет. Долгожданный ответ от Горыныча прилетел вечером: «Норм. Добрался. В следующий вторник. Да». Настроение стремительно взвилось вверх… Лаконичненько. А карапет у меня вообще краток… Улыбаясь, Шторм немедля написал: «Сегодня реабилитируюсь за Дюнкерк»… «?»… «За маяк. Обещал и не сфотал. Значит, с меня сюрприз»… Гошка начал набирать текст, но, так и не отправив, вышел из ватсапа, а Димка, неосознанно погладив экран, направился в отделение компьютерной томографии — следующее в списке. Оставался еще один врач, а далее его ждал вечерний Бремен. — Зайди, — нарушил планы приказ в трубку, когда, вернувшись в отель и приняв душ, он собирался на прогулку. С самого приезда в клинику они с капитаном разошлись каждый по своей траектории, заданной лечащими врачами, и пересеклись раза три. — Ночь на дворе, — приуныв, зачем-то сообщил Димка, нечто буянило, прогнозируя разный погодный треш, включая штормовое предупреждение и следом ураганище. — Мне повторить? — холодный голос не собирался вести разговоры на тему времени суток. Нажав отбой, Шторм смачно выматерился и, распахнув дверь, решительно потопал в соседний номер, надеясь — «ночное рандеву» с капитаном закончится не начавшись. Формально он находился в увале и мог легко вручить Ярославу Кирилловичу карту с подробной описательной частью, как добраться на перекладных до Альфы Центавра. И, наконец, с «почестями» списаться, если уж в Приморске не вышло… Да, втупил я тогда по-тяжелой. Не иначе от алко прогнал. Это ж надо — торопиться к Гору, но вместо жалоб начать заверять докторицу в своем богатырском здоровье… И кто я? Правильно, и-д-и-о-т! Сейчас бы в Питере с Горынычем тусовался и собирался бы с ним на севера… — Доволен, что отхватил бонус? — капитан стоит напротив него посреди своего огромного люкса, болтая в бокале коричневую жидкость, в котором лед бряцает о стенки, и, прищурившись, рассматривает Димку. — Нет, — зло на выдохе, хоть подобное уже слышал… Капитанище реально задолбал своими приколами. Хули ему от меня надо?.. — Не скромничай. Признайся, что мечтал отличиться и приблизиться к руководству, как и любой выскочка. Лезете, толкаетесь локтями. А тут такой удачный случай подвернулся, — не отводя взгляда от грозовых радужек, наслаждаясь растерянностью, смешанной с гневом и тенью древнего чудовища, мелькающей на дне зрачков, припечатывает Яр и залпом выпивает содержимое. А у Шторма впечатление, что он в каком-то ебаном сюре. Ну, не может взрослый мужик нести подобное. Это, блять, днище… Судя по всему, я сплю. Или, скорее, башкой долбанулся, когда душ принимал. Лежу щас в ванне и мне на морду сыплет вода из лейки… Стук стакана о столик напоминает — он нихуя не в параллельной реальности, а в люксе капитана, и тот, не чуя беды, на кой-то черт провоцирует его… Перевалю тебе через секунду и поеду домой… или в тюрьму… Да пофиг, главное, подальше. — Зато сильные мира сего бросают выскочек на произвол судьбы — им же бонусов не надо, — напоследок, перед тем, как воплотить мысленные угрозы, хрипит Шторм про то, что многие видели, но не озвучивают, — после падения, до того, как потерять сознание, капитан греб в противоположную от тонущего кадета сторону. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — со злостью выплевывает Ярослав бородатую фразу, звучащую в его исполнении зловеще, и, молниеносно выбросив руку, сжимает Димкино горло. — Не пытайся казаться лучше, чем есть. Я вижу тебя насквозь… От неожиданности тот поначалу не сопротивляется, пока недостаток кислорода не возвращает восприятие. Внутри беснуется сине-зеленое нечто, придавая силы. Но он не отбивает мешающую дышать ладонь, наоборот, зеркально вцепляется в горло капитана и с каким-то диким наслаждением сжимает пальцы. Из глаз напротив на него смотрит иссиня-смолянистая жуть, а Шторм ощущает удовольствие, чувствуя ее страх. Сипение приводит в сознание, под ладонью он чувствует перекрученную кожу от ожога на шее Ярослава и отдёргивает руку. Черный монстр, снесенный сине-зеленым, в панике визжит, а капитан, потирая место сдавливания, странно улыбается. Но немного погодя опять резко притягивает к себе распаленного Димку и с рыком цапает зубами его за губу… Потерявшись в ярости, Шторм по-звериному рычит, кусая в ответ, уничтожая. Глаза перебегают с радужек с расплавленной в них тьмой на лоб, застревают на маленькой оспинке… И, желая освободиться, вырывается из своих же оков. Отскакивает. Губа пульсирует, он слизывает теплую влагу. Металлический привкус крови отрезвляет, возвращая в действительность. В шоке смотрит на часто вздымающуюся грудь довольно усмехающегося капитана… На хуй этого ненормального… И делает еще шаг назад… Но укус уже впрыснул в кровь яд, который, побежав по венам, отравил, превратив кровеносную систему в реки смолы — вязкой, засасывающей, и окутал своими мерзкими миазмами нечто, увеличив его бешенство. В каждой клетке, капилляре исступленно забилась ярость, грозя вырваться наружу и разнести на атомы капитана вместе с его жутью и мир вокруг… «Не люблю слабаков», — доносятся сквозь гул злого ветра слова Ярослава. Задыхаясь от гнева и вновь сжимающей его горло руки, Дима утробно рычит в унисон со своим сине-зеленым чудовищем, орущим от негодования и жажды — убить, раскатать между ладонями Ярослава и его монстра, насытить каждый рецептор их кровью и… брать… убивать и брать, убивать и брать, визжа от болезненного… удовольствия… Не сдерживаясь, он хватает капитана за шею, отрывает от себя и отшвыривает, как тряпичную куклу. Влетев со всего размаха в стенку, тот охает, но стремительно подскакивает обратно и, продолжая усмехаться, бьет в челюсть. Ослепленный бешенством, Шторм в последний момент отклоняет летящий в лицо кулак и зажимает в своей ладони. Едва не пропускает следующий — в солнечное сплетение, и стискивает локоть капитана… Тяжело дыша, не отпуская друг друга, они рычат, борются, кружась в сумасшедшем хороводе, сшибают стулья, сносят низкий столик… Стук в дверь и встревоженный голос слегка приводят в чувство. Не отводя друг от друга взглядов, полных ненависти, и не разжимая хватку, оба синхронно впечатываются в стенку, переводят сорванное дыхание… «I’m fine. I fell», — кричит Ярослав и, с силой дернув Шторма на себя, снова кусает за губу, задевая сделанную ранее ранку. И сразу же, не давая прийти в себя, выворачивает кисти из ослабленного Димкиного захвата. Одной рукой пытается сорвать с него футболку, другой — стягивает трико вместе с плавками… И, вцепившись в член, грубо дрочит… Секундная растерянность сметена диким визгом нечто, желающим добраться до плоти монстра и… разорвать… Не замечая боли от чужих ногтей, оставляющих глубокие царапины на коже, Шторм разрывает майку на Ярославе, отвечая укусами на укусы, синяками на синяки… Вихрь, рожденный из созданного беснующимся нечто хаоса, хрипит смертельную песнь, заполняя его с головой. Но Яр, неожиданно отталкивает, спускает свои джинсы до колен и далее сдирает их, разворачивается, и, упираясь ладонями в стену, слегка прогибается… Шторм почерневшими глазами утыкается в широкую спину, опускает на оттопыренную задницу, и не двигается… Реальность исчезла — пройдя сквозь изломанную призму безумия, разбилась, а ее осколки, перемешавшись между собой, создали фантасмагорию… От сумасшествия Димку отделяет вздох, но кто-то словно удерживает в этом мире. Беснующееся нечто или гуляющий по венам злой ветер, доносящий эхом: «Нет», или он сам тормозит из-за чувства абсолютной неправильности происходящего и абсурдности увиденного… Я точняк в ванной об стенку приложился. Валяюсь щас там… Почувствовав его отрицание, Ярослав поворачивает голову и, ухмыляясь, шипит: «Давай, ублюдок, вставь»… Шторм по-прежнему находясь в долбанувшем с размаху трансе, делает короткий шаг. Приблизившись вплотную, рефлекторно прижимается. Стоящий колом член, скользнув между ягодицами вверх, болезненно пульсирует, зажатый двумя телами. Дима жёстко проводит ладонью по спине Яра — от плеча до поясницы и ниже. Задерживается на ягодице. Кожа под рукой горит. Хочется ударить. С размаху. До боли своей и его… Но он вновь замирает… «Я долго буду ждать?»… Резко… «Презик и смазка»… Хрипло. Не веря в творящееся… «Я подготовился, а ты, блядь, плюнь на свой хер»… Зло… Димка молчит, находясь все там же — под рухнувшими небесами… «Да ебаный ты, вот твои гандоны! — дойдя до тумбочки и достав серебряный квадратик, Ярослав возвращается и в бешенстве швыряет в лицо Шторма. — Весь настрой, сука, сбиваешь. И перестань гладить меня. Хочу жесткий трах. А для нежностей снял бы сладкого мальчика. Андестенд?». Со всего размаха он бьет тыльной стороной ладони Димке по лбу, отчего у того начинают мелькать черные круги перед глазами и гудит в голове, а сдерживаемое сине-зеленое чудовище, ополоумев от злости, поднимает из глубин свою темную сторону — Зверя… И Шторма перемыкает по новой, только в разы сильнее… Он кидает Яра лицом в стену и, схватив за шею, загибает. Отступает на полшага и с размаху бьет по ягодице. До боли. Своей и его. Не чувствует. Наблюдает, как к заднице приливает кровь… Следующий хлопок… Смотрит на красные пятна на коже… Еще удар… И еще… Нечто вопит от восторга… Грубо сует палец в анал Яра, рыча: «Расслабься»… Тот стонет, расставляет шире ноги, сильнее прогибается… Шторм приставляет член ко входу, снова шлепает: «Впусти», колечко мышц, рефлекторно сжавшись, расслабляется, пропуская. Вбивается внутрь, но не полностью… Хлопок. Расслабься… Зажимает ладонями бедра Ярослава до синяков и резко насаживает его на свой член… Стенки анала обхватывают фаллос… Хлопок… Подается назад, оставляя головку. Вперед, насколько возможно. Повторяет, не жалея, долбит, растягивая дырку под себя. Ускоряется. Сумасшедший ветер, разгулявшийся среди торосов, заглушает остальные звуки мира… Сильнее сдавив шею скулящего Яра — не давая пошевелиться, ебет его на запредельной скорости… Так, хер бесящийся, хотел? Так?.. Слегка приподняв, сдвигает ладонь, сжимая его горло, и, не слыша полузадушенных хрипов, склонившись, кусает плечо. До крови… Забытого кайфа нет. Вместо него что-то иное, накрывающее тьмой, состоящей из первобытной жестокости… Рожденное из ненависти к себе… Стихия беснуется. И Дима поддается смертельному урагану… Миг и тот уничтожает их обоих. Кончая, хрипят, воют, напоминая диких, ополоумевших зверюг… Чудовищ… За мгновение, как сорваться, до него, балансирующего на краю вместе со своим ветром и сине-зеленым нечто, донесся сип капитана, рассыпавшись на буквы, тот проник в мозг, где заново соединился и полоснул огнем: «Пфф… Более чем хорош… Ты прошел отбор на личную сучку». И Шторм упал в визжащую, антрацитовую бездну.

Из-под кожи горят неостывшие руны, Выбирать не приходится — кто чем богат. Арфа рвется из рук, расплетаются струны, Недопрожитый день не пуская в закат…*