Шторм. Спасите наши души

You come around when you find me faithless You come around when you find me faceless Fuck me like you hate me Seether — F.M.L.Y.H.M

Первобытная ярость закончила пиршество. Но внутри нет ликования победителя, там могильная тишина побежденного и смердящая плоть… Время свернулось в спираль… Проходят века?.. Секунды?.. Пространство — бесконечная визжащая бездна. Я в ней. И нет выхода. Следом начинают включаться органы чувств. По очереди. Через паузы… Осязание — лоб упирается во что-то твердое. Зрение — в кромешной тьме рябящая картинка светлого пятна. Слух — шум падающей воды. Обоняние — в носу запах вони от сгустка на языке, смешанного с привкусом крови. Лавиной обрушиваются ощущения — переломанных костей, разорванных тканей, распыленных эмоций. Тяжелый откат. От выброса агрессии в несколько мегатонн. В голове скачут кадры случившегося, притянув в свой танец безумия воспоминания о первом впадении в «инстинкт смерти» — в день выпускного. — Ванная свободна. — Шаги за спиной тумблером включают тошноту. Рефлекторный разворот. Вокруг по-прежнему темнота, лишь вдалеке дрожит яркий — будто пылающий, прямоугольник света. Дима бредет к нему по длинному, антрацитовому тоннелю, раскачиваясь из стороны в сторону под противный скрип фонаря. Внутренности заменила тяжелая вязкая грязь — похожая на ту, что образуется на глинистой почве после дождя. За годы он почти позабыл, каково это. Ноги не держат, чтобы не упасть, упирается о раковину слабыми руками и долго гипнотизирует мертвую материю зрачков в отражении. «Я дикий зверь, меня надо держать в клетке», — пробивается сквозь тошнотворные миазмы, испускаемые слившимися воедино злости и ненависти к себе, заполнившие его и болезненно вибрирующие в каждой клетке. Сегодня он предал свои надежды, сделав жуткий виток назад — расстоянием в пять лет, вернувшись в прежнюю точку. Круг замкнулся. Холодная вода не смывает отпечаток содеянного и… окружающую смогом вонь. Он зачем-то нюхает мокрые пальцы. Впечатление — гнилостное амбре еще более усилилось. Склонившись над раковинной, пытается выхаркать болотистый сгусток, плотно закупоривший горло. Но тот не выходит, и Димка, захлебываясь, судорожно пьет воду. — Какая чувствительность, — хмыканье отвлекает его от монотонного смывания с рук и лица видимой исключительно им грязи — липкой и мерзкой, проникающей сквозь поры наружу. Приподняв голову, он смотрит в зеркало на перевернутую картинку осколка действительности, где, облокотившись плечом о наличник дверной коробки, стоит Ярослав со стаканом… Дежавю… Недавно… или тысячелетия назад, в исчезнувшей уже навсегда реальности, тот так же крутил бокал и лед бился о стенки. Только тогда на нем были джинсы и майка, теперь — белый махровый халат, резко контрастирующий с сумеречным облаком, окутавшим открытые части тела капитана. Стараясь избавиться от зрительных иллюзий, добавившихся к обонятельным, Дима трясет головой… — Закончишь, жду в гостиной, — ровно сообщает Ярослав и исчезает, а он, позабыв о полотенце, не замечая капель, стекающих по лицу на рваную футболку и падающих на пол, плетется следом, шаркая точно тяжелобольной и, дойдя до дивана, где полулежа устроился капитан, замирает напротив. — Садись. Плюхнувшись в кресло, от взболтавшейся внутри вонищи вновь задыхается и, сдерживая тошноту, жадно хватает воздух, но становится еще хуже. Когда приступ немного отступает, он переводит взгляд с валяющегося на столике журнала, на который таращился пару минут, на капитана. — Ярослав Кириллович… — все-таки начинает, впрочем, тут же резко замолкает, не зная, что сказать. Мысли перекорежены и накрывший отходняк продолжает долбить каждый нерв, но наряду с этим полное осознание произошедшего и своей роли в треше. К Ярославу же, наоборот, странно-двойственное отношение. При понимании, что, как последний лошара, повелся на намеренное доведение себя, Дима испытывает перед капитаном… вину или что-то схожее, добавившуюся к неизменным — перед Глебом, Вовкой, родными, к раскрывшейся остро-лезвийным, кроваво-полыхающим бутоном — перед Гором. И ко всему родилась иррациональная и неведомая доселе — вина перед самим собой. Однако в данную минуту, находясь в заторможенности, он не в состоянии разложить на составляющие свои чувства. — Доволен? — интересуется Ярослав. Отрицательное мотание… Чем тут можно быть довольным? Потерей контроля? Если бы со мной от переизбытка ярости не случился ступор, то, кончив, далее я разорвал бы вас, капитан, зубами и руками на куски. Имел такое желание… Или вы решили, доставляя боль, я ловлю кайф? Нет… Смертельному врагу не пожелаю испытать такое… В свое время Дима прочел несколько статей об агрессии и пришел к мнению, что авторы их имеют достаточно отдаленное представление об уровне ее силы у отдельных индивидуумов, включая последствия. Хотя, откровенно, он сам до конца не мог постичь размеры своей первобытной ярости, разрушающей все на своем пути, в том числе его самого. И для ее уничтожения организм, включая защиту, впрыскивал такое количество антидота, что кровь превращалась в мертвую воду… Я уже проходил это… Месяцы очухивался… или годы… Единственно, сегодняшний припадок казался помощнее… А в следующий раз что?.. — Винишь? Ненавидишь себя? — не дождавшись от понурого кадета ни звука, продолжает непонятный допрос капитан. У Димки едва не вырывается меланхолично-удивленное: «Зачем вам подробности?». Это личное, сидящее в каждом атоме, ощущаемое исключительно тобой… Тем не менее он честно кивает… Да. Ненавижу. — Пей, — капитан толкает в его сторону наполненный коричневой жидкостью стакан, скользящий по крышке столика. В попытке, пусть и на миг, заглушить не отпускающий запах гнили он одним движением опрокидывает в себя содержимое и едва не морозит глупость: «Вы тоже знаете, каково это?», но за секунду, как озвучить, тормозит… Не ради откровений здесь расселись. — Отлично, — Ярослав делает глоток и, понаблюдав за недоуменным выражением на лице кадета, добавляет: — Чем ты сильнее чувствуешь свою вину, тем кайфовей мне будет драть тебя. В первое мгновение твердая уверенность — из-за сгоревших плат компьютер в башке выдает системную ошибку. Но тотчас всколыхнувшиеся в памяти совсем еще свежие события обо всем, что предшествовало и сопровождало их бойню, не оставляют от убежденности и следа. — Ты наивно думал — трахнул капитана и все сойдет с рук? От тебя тут же избавятся? — продолжает Ярослав с усмешкой, напоминающей почему-то Димке крысиный оскал. Он пытается отыскать в гудящих мозгах разумное объяснение услышанному, но усилия не увенчиваются успехом. Все затмила догадка, что час назад помимо Вселенной вместе с его жизнью и причинно-следственными связями поступков разлетелись на осколки и смысловые нагрузки любых словесных конструкций. — Завтра твоя очередь подставляться. Жопу помой, но не готовься, — наслаждаясь растерянностью кадета, спокойно сообщает Ярослав, точно подобное между ними в порядке вещей. — Имеете непреодолимое желание порвать мне очко, — после затянувшейся паузы хрипит Димка и немного погодя трясет головой в надежде избавиться от глюка — сумеречного облака, все так же висящего над капитаном. — Да, — обозначая свои намерения, коротко бросает Ярослав и, не дождавшись требуемой реакции от практиканта, хмыкает: — Или ты чересчур рьяно оберегаешь свой зад, крутой актив? — В общем-то, отношусь бережно, — не удержавшись от сарказма, с расстановкой произносит он, по-прежнему ища хоть какой-нибудь обоснуй в сказанном начальством. Но внезапно становится ясно — логика здесь совершенно ни при чем… Несмотря на оскорбления и доебывания, пожелания жесткача и драку, капитан может объяснять случившееся с любой точки зрения, включая абсурдные, и продвигать в жизнь какие угодно тезисы учения об эквивалентной расплате: «Очко за очко» — от этого мое озверение не станет называться иначе. Оно мое и ничье другое. Я впал в агрессию и не запаривался — покалечу его или нет. И даже если произошедшее постанова с его стороны — это ничего не меняет для меня лично… И Дима спокойно кивает: — Хотите сатисфакцию? Их есть у меня. — Завтра в два здесь же, — тоном, не терпящим возражений, сообщает капитан. Внезапно на подсознании всполохом — Ярослав его за что-то ненавидит… Что ж, коли так, могу гордиться собой. Число ненавидящих Димку Лазарева неуклонно растет — теперь нас уже двое, из тех, о ком мне известно, — я и сам капитанище. Фигурально выражаясь, мы соратники. — Заметано, — дико улыбнувшись, выдыхает он, выпивает залпом наполненную капитаном следующую порцию спиртного, поднимается и идет к выходу. — Получишь с добавкой, — зачем-то уточняет в спину холодный голос. Не поворачиваясь, Дима кивает и закрывает за собой дверь. Несколько минут тупо рассматривает пол в коридоре, размышляя не о себе или капитане, не о произошедшем сегодня или должном случиться завтра, а о цвете ковролина. Он не обратил при заселении и когда шел в люкс на его тон внимания, теперь же запомнит навсегда — в месте, где он вернулся на пять лет назад, под ногами было багровое покрытие, напоминающее реку ярости. Добредя до номера, перебегает глазами с брошенного на покрывало кровати полотенца на телефон рядом с тем, с рюкзака около стола на худи, висящее на спинке стула — все на прежних местах, но материальные вещи словно подчеркивают изменения в нем… Хотя, какие такие изменения? Я какой-то период обманывал себя. Но сколько не прячь свою суть, наступает момент, когда она выплескивается и ты не в силах ее сдержать… Спустя небольшой период запах, распространяемый им, становится непереносимым, и Димка топает в ванную. Тугие струи воды бьют по телу, а он с остервенением трет кожу, стараясь избавиться от амбре и заодно от случившегося… Бесполезно… Закрутив кран, подходит к запотевшему зеркалу и зависает — туман. Возвращает в действительность пульсирующая губа, напоминая о местоположении на планете Земля. След от ладони на поверхности — мазок толстой кисти, в котором отражается он прежний. Думал, что контролируешь свою агрессию? А оказалось, довести тебя до состояния зверя, как два пальца об косяк. Получается, это первобытное всегда булькает в районе гланд и ждет подходящего случая. И капитан сразу понял… Отстой такие мысли, граждане. Он мог хоть тысячу раз про меня допереть, потом не допереть, затем заново допереть. Дело не в нем — во мне… Мало ли по миру бродит раненых на всю башку, если реагировать на разводы каждого, а после уверять себя и остальных — меня вынудили, то так оправдаешь, что угодно — любой свой беспредел. Молодец, Димас, ништяково щас сказал. А для закрепления пройденного материала бешеный хер тебе в жопу, чтобы, когда в следующий раз с катушек соберешься слетать, у тебя очко зарыдало… Да. Поэтому и не отправил капитанище в большой эротический вояж… Глупо? Нет… Каждый получает свою меру. Бухнувшись с размаху на кровать, долго невидяще буравит сквозь темноту стену напротив, размышляя о своем «инстинкте смерти», уничтожившим его больше часа назад, а сейчас не ощущаемом. Внутри вообще все мертво. Прячет лицо в ладонях. Тошнота усиливается… У меня… как ее… психосоматика. — Прости меня… — нарушив темноту комнаты, хрипит он. Зрение фокусируется на смарте, зажатом в кулаке. Не помнит, когда его взял. Пару мгновений недоуменно рассматривает фото на экране, но следом приходит понимание — почему оно… Все правильно. Именно ему мои слова. Не прошлому… Гор молчит. Лишь смеется, запрокинув голову. Застывший миг их несуществующего счастья, которое для них двоих не предполагалось, теперь прерванное и в реальности фантазий… Я, Гош, по обыкновению все испортил… Гор смеется… Столько лет держался. А сегодня убедился, что не поручусь за себя. Пройдет год, два… и сорвусь… Гор молчит… Мне находиться с тобой рядом, Гошка, строго противопоказано даже в качестве друга. Недопустимо, чтобы мое озверение когда-нибудь коснулось тебя. И видеть меня таким не надо. Надеюсь, ты не помнишь прошлый раз. Хотя такое разве забудешь… Гор смеется. Неожиданно его впервые за пять лет посещает спасительная мысль — о смене задачи. Не сдерживать, а изменить в себе константу — неконтролируемую ярость. К мыслям о ней намертво цепляются еще парочка — ненависть к себе и вечная вина… Для начала первое. С чего начать? Реально исправить свою натуру? Хоть кто-нибудь бы подсказал… Я справлюсь. А если нет? Значит, никогда?.. От этого «никогда» ему становится физически плохо… В носу и глазах вдруг начинает щипать. Шмыгнув, он вспоминает об обещании Гоше… из прошлой — закончившейся сегодня, жизни. Их было много, но все исключительно в фантазиях. Там и останутся, а те, что дал в реале, Дима обязательно исполнит. Вскочив, он быстро натягивает одежду, вылетает из номера, скатывается по лестнице и проносится мимо сонно улыбающегося администратора на ресепшене. На улице жадно вдыхает прохладу ночи, но та не остужает и не приносит облегчения, так же тошнит. От себя. До рассвета он бродил по старинному немецкому городу, фотографируя ночные виды, которые, считал, должны понравиться его Гору, а вернувшись в номер, еще раз скрупулёзно просмотрел каждый кадр и отправил лучшие, написав единственное — «Бремен». Город, где продолжилась с прерванного момента старая жизнь.

***

На следующий день при осмотре лечащий врач с подозрением выслушал объяснения о получении царапин и синяков. И хоть история, как Дима пьяный катился с косогора, не выдерживала никакой критики, учитывая характер ссадин, тем не менее принял ее. А что еще оставалось делать?.. Сам же Димка не заморачивался достоверностью версии о расцарапанной груди и ушибах и ничего более придумывать не собирался, в том числе для команды. Сегодня по возвращении на судно он соберет свои вещи и адьес, камрады. А до сего славного события у него оставалось незавершенное дельце. Дверь распахнулась, едва он в обозначенное капитаном время стукнул костяшками пальцев о полотно. Переступив порог и сделав два шага, Димка замер… И? Дальше что? Спустить штаны и прогнуться… За часы, прошедшие с их с Ярославом последней встречи, он отчего-то совершенно не задумался о предстоящем процессе. Назвать его сексом у него язык не поворачивался. Ответка… Во-во, ее сейчас и буду отхватывать. На мазо тяну с трудом, посему, извиняйте, счастливую лыбу на морде нарисовать не могу — это равносильно радоваться прилетевшей пиздюлине, пусть и за дело. Что ж, определение найдено, осталось совсем немного… — Ты точен, — перебивает его поток сознания Ярослав. Без предисловий сдернув с Димы трико, одной ладонью резко дрочит, другой — с силой сжимает тыльную сторону шеи, и недовольно констатирует: — Не стоит. — На черта вам моя стоямба? — Его неожиданно посещает идиотская мысль — кроме Глеба и Эрика, никто больше не держал его член в руках. А сегодня третий чел, почитай, первый попавшийся, удостоился… Я точняк дошутюсь … — Хочу, чтобы у тебя дымило, когда буду тебя долбить, — испытующе смотря ему в глаза, сообщает Ярослав, продолжая грубо гонять шкурку. — Хуетень какая-то, — откровенно признается Дима. Маньячные заебы начальства немного поднапрягают, но ни с того ни с сего ему становится смешно и от их диалогов сюрных, и от самого Ярослава с манечкой подчеркнуто осыпать оскорблениями… Хотя, чего еще можно ждать от этого перца, перекрытого железобетонной плитой?.. — Вы так, Ярослав Кириллович, мне хер скорее оторвете, чем поднимете. — Тогда прогибайся, сучка, — разворачивает несопротивляющегося кадета и швыряет в стену, на то же место, где стоял вчера сам. Спустив трико до щиколоток, давит ладонью Диме на поясницу, а второй со всей силы бьет по ягодице. — Сильнее. Расслабься. Рык и следующий шлепок. Дима, сжав челюсти, прогибается сильней, сдерживая выработанный за годы рефлекс — сломать конечность, наносящую удары, но вместо этого оборачивается: — Зачехлитесь, а не то сказочке цедзип. Ярослав прерывается, выругавшись, натягивает презерватив и возобновляет экзекуцию. И хоть детали вчерашнего боя в памяти разбиты на кадры, перемешавшиеся в рандомном порядке, Димку не отпускает подозрение — капитан копирует его. — Расслабься… Пиздец ты узкий… Впусти… Комната наполняется тяжелым дыханием и матом, звуками шлепков, следующих один за другим, и смачных плевков, а Дима выключает восприятие действительности… Приходит в себя, почувствовав пальцы, жестко раздвинувшие плоть, а следом член, от резкого проникновения кончика которого сквозь колечко мышц пробивают болезненные молнии. Пытается расслабиться, но поначалу получается с переменным успехом. Ярослав, хрипя: «Сууукаа» и продолжая лупить, двигается вперед, притормаживая на мгновения при неприятных ощущениях от тесноты, но далее, вымещая свой дискомфорт на теле под ним, усиливает удары и продолжает резко вбиваться, намеренно не давая кадету передышки. Боль расходится веером острых лезвий. Но вынырнувший из подсознания спасительный туман слегка опутывает разум, и у Димы снова выходит представить — будто он вовсе и не здесь. Не реагирует на удары, фрикции, рвущие слизистую, член, работающий поршнем, слабым эхом доносятся рыки, хрипы, чавкающие звуки… Кончая, капитан до крови кусает его плечо. И Дима теперь на тысячу процентов уверен: сценарий их сегодняшнего процесса — ебаный повтор вчерашнего… Имитатор хуев… — Кааайййффф… — тянет Ярослав и падает на спину кадета, некоторое время не шевелится, оставаясь в нем, и чуть позже шепчет: — Хотел тебя, сучка, трахнуть с первой встречи… — Это же заебись… — с трудом разжав окаменевшие челюсти, выдыхает тот. Ноги не держат, двинув бедрами, вытаскивает из себя все еще эрегированный член капитана, с усилием выпрямляется, прислоняется вплотную к стене и, сглатывая ком, договаривает: — Когда мечты сбываются. — Мне не нравится твоя борзость, — нахмурившись, Ярослав отступает и рассматривает презерватив с потеками крови. А Диме в целом и частности вселенский похуй на капитанище, включая, что тому по душе или не очень. Зато, когда плетется в ванную, волоча за собой штанину трико, слетевшую в процессе, отчего-то становится крайне важным — не хромать и держать спину ровно. Слизистая заднего прохода — горит, режет, дергает и все в какой-то там степени. Дима берет с полки рядом с умывальником неиспользованное полотенце для лица и зависает на пару мгновений, таращась на форму, в которую оно сложено, — в виде бутона цветка, а после прикладывает к болезненно пульсирующему входу. На белой махре кровавые штрихи. Промокает еще… Пойдет… Протирает кожу ягодиц и поясницы от подсыхающей слюны… Противно… Но водные процедуры подождут до возвращения в номер. Полотенце летит в мусорку. Непроизвольно скривившись от прострела, он натягивает трико. В голове, перекрутившись змейками, летает пара равнодушных мыслей: после вчерашней бойни сине-зеленое нечто, судя по всему, не выдержав само себя, почило в бозе; и может все-таки сломать что-нибудь капитанищу — палец, к примеру, или шею. Угу… за то что плевался на уроках… Разворачивается. В проеме застыл «на ловца и зверь» и, отсалютовав стаканом, делает глоток. Дима невольно гипнотизирует дернувшийся кадык гипотетического смертника… Удар ребром ладони и… жил отва-а-а-ажный капита-а-а-ан, он объе-е-ездил… или скорее отъездил? Капитан-таракан-капитанище. А за что его «отъездил»? Справедливость же восторжествовала… Далось же мне слюноотделение этого тараканища… С чувством юмора сегодня у меня совсем тухляк… Не рискнув стоять на пути кадета, прущего к выходу стадом бизонов, Ярослав отходит в сторону, пропуская, а Дима хлопает дверью и бредет до своего номера по кровавому руслу коридора. В душевой, открутив до упора крантели, под рушащимся на голову водопадом упирается руками в стену, а позже прислоняется щекой к кафелю. Ни о чем не думает. Внутри по-прежнему темно и мертво… Мысли возвращаются, когда он вглядывается в пепел радужки в зеркале. И самая первая — пиздецовая — процесс в люксе не произвел ожидаемого эффекта… Ты, Димас, поосторожней, не вздумай такие страсти своей порванной заднице рассказать — она дюже разгневается… Ууу, смееейся паяяяц… По-чесноку, ощущения не самые приятные, но чтоб прям убиться, нет. Терпимо. Несколько дней и пройдет. Все-таки не зря я, из клиники возвращаясь, в аптеку завернул — чуйка у меня порой неподецки экстрасенсит: «Купи, Димас, мазьку для попки и свечи не забудь, да не на торт, болван! Купииии…». Предусмотрительный я. А то пришлось бы сейчас ковылять к знахарю за микстурой, или к алхимику за эликсиром, или… эммм… к травнице. Хотя мне и так, и так уходить, но с напомаженным очком всяко полегче… Все коряво хохмлю. Да, синхронно походке… Ладно, что в сухом остатке? Выражаясь буквально — «долг чести» за вчерашнее мной Ярославу отдан, но не погашен перед самим собой. Потому как теперь ясно — все условно. Не может быть знака равенства между двумя, казалось бы, похожими событиями. Из-за разности двух переменных — нас с капитаном. Поэтому и мера искупления не идентична. Допустим, он удовлетворился платой за нанесенное оскорбление, а для меня правда такова — не вернул я долги. Да и как тут можно сравнивать. Дикая ярость уничтожила не только меня, а всех, кого любил и люблю и кто меня… Я сам сломал линию — вчера, сегодня, завтра. Разве есть этому мерило? Не знаю… Очнувшись, заорало ультразвуком нечто, распыляя все внутри на атомы… Летаргический сон закончен? Ты оскорблен в самых лучших чувствах? Протестуешь? Привыкай. Пока не решу головоломку, что необходимо изменить в себе, по дороге в любые ебеня могу забрести. Он не спеша оделся, сложил лекарство, станок, зарядку, не тронув изгвазданное трико и рваную футболку, закинул рюкзак на плечо и вышел из номера… Через пару-тройку часов буду на «Индиан», еще час — собрать вещи и попрощаться с командой. Далее в ближайший мотель. Отосплюсь, подлечусь и домой.

***

После ухода кадета Ярослав наполнил джакузи и, погрузившись в теплую воду, устроившись затылком на бортике, довольно улыбался, потягивая виски. Каждая клетка гудела восторгом. И монстр внутри пресыщенно молчал, лишь сыто отрыгивая. Что может быть лучше? Вчера жесткий секс — необходимый для бритвенного полосования по нервам, сладкой боли и получения дополнительной дозы ярости. Сегодня же… запредельное наслаждение. Трахать зверя! Жуткого, древнего. Бояться, ненавидеть его. Адреналинить, находясь на краю, зная, что кадет в любой момент может выпустить свое чудовище на волю. И при этом представлять, как тому больно и унизительно… Чистый кайф… Теперь на фоне кадета Ромка и Йенс выглядели слабыми суррогатами, которыми приходилось довольствоваться, кормя своего монстра. Наполнение себя их эмоциями — болью и поклонением зверьков, близко несравнимо с чистой неуправляемой энергией первородного хаоса Лазарева, пробивающей током сквозь кожу. Хочется забрать ее себе. Всю… Но сейчас главное, чтоб он не сорвался с крючка. Хотя, по всему, я угадал — кадет хотел почувствовать себя сучкой, поэтому и подставился без лишних разговоров, мне и давить не пришлось или что-то придумывать. Конечно, еще рановато для выводов, надо удостовериться… Трель стационарного телефона рядом с джакузи прервала дрему, окутавшую его сладкими щупальцами эйфории, неотпускающей с последней фрикции, синхронизированной со сжатием зубами теплой, пахнущей свежестью морского ветра кожей кадета. Лениво зевнув в трубку, Яр обозначил водителю время отбытия из Бремена и следом набрал ресепшен. Информация о выезде из номера Лазарева, прогнав остатки сонливости, заставила резво выскочить из подстывшей воды и спешно начать собираться… Ах же сука! Тварь малолетняя! Мало ты отхватил… Спешно одевшись, он покинул гостиницу и, бухнувшись на заднее сиденье ожидающего автомобиля, распорядившись поторопиться, оставшуюся дорогу мрачно молчал, бесясь на ублюдка, заставившего нарушить собственные планы… Принятая за основу версия — о тайном желании кадета стать чьей-нибудь сучкой, раскачавшись из стороны в сторону, осыпалась, подняв клубы пыли, казалось, осевшей на языке. И Ярослав, скривившись от ощущения песка во рту, просеивал не изобилующие продолжительностью, за исключением двух крайних, их короткие встречи, ища малейшую зацепку… Согласился сразу, услышав про «драть». Выходит, труханул из-за последствий? Естественно. Что и требовалось доказать. Герои без страха и упрека. Таковые лишь в умах обывателей, а надави — гниль полезет во все стороны. Если из-за страха — проблема легко решаема… Еще варианты? Вина? О, тут, безусловно, немного посложней будет. От чего только народ не терзается муками совести. Это же фетиш какой-то. Но… К вине всегда довеском идет готовность наказания, часто и подсознательная. Они друг без друга никуда. Примем — хотел наказать себя. За что? За зверя?.. Погрузка заканчивалась, когда он добрался до «Индиан». Кивнув вахтенному и старпому, Яр стремительно направился к надстройке, быстро поднялся по трапу и без стука вошел в каюту кадета. — И куда собрался? — понаблюдав за ним, занятым упаковкой вещей и не реагирующим на его присутствие, зло поинтересовался и, не дождавшись ни звука, добавил: — Документы по практике получишь с соответствующей характеристикой. — Оставьте себе. На память, — припечатывает Дима, не прерываясь… Нечто от голоса капитана впадает в неистовство. Сдерживая себя, он сжимает кулаки до побелевших костяшек и делает долгий выдох… Ебланищем был, им и помру, сначала с командой надо было попрощаться, а потом уже сборами заниматься. Да на хрен мне шмотки. Другие куплю… Подхватив полупустой рюкзак и закинув на одно плечо, делает шаг к двери. — В следующий раз будет иначе. Тебе понравится, — торопливо объясняет он, бесясь на малолетнего ублюдка, что опустился до уговоров. Равновесие летит в пропасть от поиска зацепки, как удержать кадета, и одновременно не отпускающей потребности ударить, чтоб кровавыми соплями захлебнулся. Но подобными экземплярами не разбрасываются, поэтому Ярослав сдерживает себя. — Акция носила разовый характер, — глядя в упор, хрипит Дима. Сине-зеленое неистовствует, воет, с силой колотится, отчего все внутри неприятно дрожит, грозя вырваться в очередной припадок. — Поначалу многие не принимают, но позже входят во вкус, — не сдается Яр, продолжая искать малейшую зацепку, как удержать кадета. Празднуя маленькую победу — тот остановился и слушает, пусть без интереса. — Поверю вам, товарищ капитан, на слово. Сразу видно, говорите из личного опыта, — медленно произносит Дима, собираясь отшвырнуть тараканище с дороги, но в последний момент передумывает, не уверенный, что дотронувшись до того, следом не сломает шею. Поэтому не двигается с места, занимаясь методичным скручиванием своей ярости в тугой клубок. — Желание порвать у меня возникает не постоянно, — пристально наблюдая за мелькающей в зрачках кадета тенью жути, откровенно заявляет капитан. — Чаще предпочитаю просто грубый трах. А иногда — под настроение, обычный — пресный, секс. — Ну, это ваши дела. Мне подробности ни к чему, — сжав лямку, он закидывает рюкзак на плечо. — Дима, — не отводя взгляда от пепла радужки, Ярослав неожиданно делает шаг к нему, оказываясь вплотную. — Ты тот, на кого идет вечная облава. С одной ощутимой разницей: и зверь, и загонщик, и охотник — ты сам. Не принимаешь. Бежишь от своих желаний. — Мне и одному норм, — сипит Димка, не понимая, зачем вообще слушает околесицу этого ходячего деструктива, а тем паче поддерживает диалог… В топку его базары. — Потому что тебе рядом с другими долго находиться запрещено. Сносило уже? Да? Я уверен. И какова реакция окружающих? Ату его, ату, — слегка улыбается Яр… Кадет дернулся. Едва заметно… Значит, я угадал. Не собираясь принимать дальнейшее участие в беседе, Дима тем не менее невольно размышлял над сказанным… Дважды меня остановили. Брат и мой Гор. Третий — сам себя тормознул. Ясен пень, припадки агрессии случались, но задевали краем и до вчерашнего дня я справлялся с ними. — В тебе силы на десять тропических штормов. Сдерживаешься. Месяцами. Годами. Но все равно срываешься. Другие тебя не вынесут, — уверенно выдает заключение Ярослав, а Димка, отрицая, трясет головой — с Глебом и Эриком ничего подобного, все в рамках. — Нет? Нашёлся храбрец? Кто-то уже испытывал всю твою ярость в сексе? Эммм… этот твой «мой… друг… Георгий Кравченко»? — Заткнись, сука! — рефлекторно выбросив руку, хрипит Дима и, обхватив челюсть капитана, с силой зажимает рот. А вопящее сине-зеленое, напротив, замолкает пребывая в шоке от слов Ярослава… Закрывая свет, поднимается смерч первородного хаоса… Никто не смеет грязно говорить о моем Горе… Тонко плача, что-то с силой бьется на краю сознания, вцепившись в торнадо, держит… Нечто… Резко очнувшись, он отдергивает ладонь и в ужасе отшатывается, досипливая: — Заткнись… — У-ф-ф-ф… — потирая челюсть, тяжело переводит дыхание Яр… Монстр внутри визжит от страха и предвкушения… — Дим, ты же никому не нужен… такой. И сам прекрасно осознаешь это. Оглушение. Полное. Смертельный вихрь, застыв, следом рушится с высоты и растворяется в болотной жиже, выделяющей чудовищные испарения. Дима задыхается… Перед глазами мелькают черные сферические круги… Мертвая вода в венах кристаллизуется, царапая стенки сосудов… Он поднимает тяжелый взгляд на капитана и наблюдает за его шевелящимися губами. — …его хочется унижать… держать в узде… накажи… дам, что тебе необходимо… и трахну… и покормлю твоего Зверя… Тебе понравится… Согласен?.. — сквозь хруст льдин слегка надтреснутый баритон Ярослава доносит до него разбитые фразы. Восприятие начинает понемногу возвращаться. От очередного отката после приступа лихорадит… Твою же… Дважды за сутки… Я топчусь практически в шаге от неуправляемого заноса, из которого не выползти… Руки противно дрожат, лямка с плеча слетает и рюкзак повисает на запястье, не иначе напоминая Димке — надо срочно уходить. Обхватывая ладонью ручку, сжимает… Следует немедленно успокоиться. Выдохнуть. Не торопясь… Тошнит. Нечто молчит. Ощущение, что оно опять в ауте… Сине-зеленое точно держало вихрь во мне?.. Димка вновь делает глубокий вздох. В мозгах, застряв занозами, прокручивается одно и то же: «Покормлю твоего Зверя… понравится… Согласен?»… С чем? Понравится? Что?.. Смысл сказанного постепенно доходит… — Не мой вариант… Есть масса желающих, чтоб их пердолило с разрывом анала разное мудло…– не желая, он все равно зачем-то отвечает, не узнавая своего тембра. Низкий, вибрирующий, безжизненный. — Честно, — через силу усмехается Ярослав, мечтая вырвать ублюдку язык. Шанс, что кадет останется, тает с каждой секундой и, прищурившись, он предлагает: — Найди причину, почему захочешь остаться. В каждом существует потребность, реализация которой требует силы духа. Например, наказать себя. — Я и без вашей помощи прекрасно справлюсь… — хрипит он, но резко обрывает себя. Мысли оплетает вязкая тина смысла услышанного. Тянет… Дима внимательно рассматривает капитана. Неуважение и брезгливость, кроме этих чувств, других к тому нет… Наказать? Он?.. В мозгах перемкнув, долбится странное… Наказанием, пожалуй, было бы терпеть это чмо рядом. В постели и вне ее. Да… вечное наказание себя… Ни секунды не раздумывая, Димка швыряет рюкзак на кровать и вновь поворачивается к Ярославу… Нечто дико кричит, плачет, зло воющий ветер наполняет сосуды, рвя их… — Ты сделал правильный выбор, — расплывается Ярослав в улыбке… Ты заплатишь, сучка, за мои уговоры… И внезапно обняв его, шепчет: — Я буду часто кормить тебя сладким. — Оставьте нуждающимся. У меня от десертов зубы ломит.

***

Знакомый антрацитовый провал. Качаясь, противно скрипит фонарь, бросая причудливые тени на поблескивающие смолой стены. Все, как и прежде. Дима осматривается, не отпускает ощущение присутствия кого-то. Это туман. Густо-черный. Стелется под ногами, облетая щиколотки своими щупальцами. Что-то заставляет поднять голову. Далеко наверху мигает маячком сине-зеленый всполох… Увязая ступнями в клубящейся мгле, Дима продвигается вперед. К свету. Зовущему. Уходящая в бескрайнюю высь стена провала, вырастая перед ним, прерывает кажущийся нескончаемым путь. Он смотрит наверх, мечтая добраться до маячка. Проводит по шершавой стене и, нащупав выступ, зацепившись, подтягивается. Следующий. Еще… Эти, выдающиеся из гладкой поверхности участки, будто специально созданы для него. Восхождение по отвесной стене длится вечность. Но он не позволяет себе передохнуть даже на мгновение. Торопится подняться. Потому что следом за ним ползет туман. Маячок все ближе, а спустя очередную вечность подъема Дима, задрав голову, видит на месте сине-зеленого всполоха силуэт. От него и идет свет, ткущий из своих фотонов человека. Уставшее тело наполняется силами. Он успеет. Вдруг что-то, вцепившись в щиколотку с силой дергает. Дима на пальцах висит над пропастью. Опускает глаза. Тьма, напоминая гигантского спрута, распласталась по стене. Стряхнув черное щупальце, он резко подтягивается вверх… Успею… — Шторм… Не прерывая восхождение, Дима фокусируется на силуэте. Гошка… Перегнувшись, тот тянет руку. До нее осталось преодолеть несколько выступов… Раз… Два… Три… Ладони соединяются в замок. Улыбается Гору и, упираясь другой рукой и ногами в бороздки в стене, подтягивается… Резкий рывок вниз срывает. Он висит над пропастью, удерживаемый лишь Гошей. Тот, обхватив второй ладонью его запястье, тянет вверх. Но ноги Димы опутывает паутина щупалец, дергая на себя. Потеряв опору, Гошка понемногу сползает вслед за ним, так же не разжимая рук. Еще миг — они упадут вместе… Дима выдирает свою ладонь и летит в визжащую, антрацитовую бездну.