Шторм. Спасите наши души

Лучше поклоняться данности с короткими её дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Иосиф Бродский «Одиночество»

…и распахнул глаза, ощущая поначалу оплетающие тело щупальца мрачного тумана. Реальность ворвалась мерным гулом и едва заметным покачиванием танкера. Резко присев, Дима непроизвольно скривился от болезненного разряда, прошившего сфинктер, и потянулся за телефоном. Двадцать минут. Третьи сутки, приходя с ночной вахты, он исправно валился на боковую, смежил веки и оказывался в угольном провале, а очнувшись, не спал до утра. Подсознание не давало иных кошмаров, кроме бесконечного восхождения к сине-зеленому маячку по отвесной стене и ползущего следом спрутообразного мрака. Прогоняя остатки морока, Дима энергично потер лицо ладонями и прошлепал в душ. За минувшие с Бремена дни периодичность принятия им водных процедур достигла критического максимума — каждые пару часов, хотя по его мнению требовалось чаще. Потому как воняло. Порой нестерпимо. Он отдавал себе отчет — дело в лютых фантомах, резвящихся у него в голове, тем не менее неизменно лез мыться, а заодно стирал одежду. Досадуя, что верхнюю получается всего дважды в день. Романыч, понаблюдав за кадетом, рассекающим по судну во влажной робе, побурчал, покопался в закромах и притащил дополнительных два комплекта… От моей припадочной чистоплотности скоро опустеют танки, опреснители крякнут и команда с чистой совестью меня линчует. И правильно сделает… Наскоро обмывшись, по ставшей в последние дни привычкой, долго гипнотизирует пепел радужки в зеркале. Когда зверь вырвался впервые, Дима избегал отражений. Боялся увидеть в них жуткую морду и начать крушить все подряд. Сейчас же, наоборот, упорно пытался рассмотреть свою темную сторону, словно та вот-вот выскочит из Зазеркалья. На деле же он ждал ответов. От самого себя… Нечто, отказываясь подчиняться разумным доводам, вслед за его решением буянило, вскрывая острыми лезвиями вены эмоций, и требовало кровавой расправы, а сегодня вдруг впало в свирепое молчание… Я отделяю сине-зеленое от зверя?.. Кивает себе, усмехаясь… Мы протестуем. Талион не равнозначен? Ну, тут с какой стороны посмотреть. Или напрягает сама перспектива «епитимьи»? Нет. Форма? Неужели личность наказующего? Так палач и не обязан нравиться. Капитан всего лишь инструмент — «топор»… После разговора с ним они практически не пересекались. Не иначе догадываясь — ситуация достаточно шаткая и нахождение в непосредственной близости может спровоцировать кадета на пересмотр принятого ранее решения, Ярослав временно оставил его в покое. Необходимый Диме перерыв. И дополнительный шанс обмозговать произошедшее. Только абсолютно не думалось: ни о своем выборе, ни о последствиях. В наполненной кисельной апатией голове болталось: «Куда исчезает агрессия?» и «Тот ли способ я выбрал усмирить себя?». На оба пока нет ответов. Вдобавок тревожит — измотав себя, изранив по дороге и дойдя до предела, не обнаружишь ли ты там пустоту… — Зайди. — Вечером зуммер судового телефона оторвал Диму от привычного бездумного убивания бесконечности. В каюте капитана ничего не изменилось с предыдущего — еще до Приморска, посещения, и тот так же сидит перед ноутбуком, но не покидает уверенность, что тогда все же была другая реальность, случайно скользнувшая в действительность на короткий период. Не отвлекаясь от переписки, Ярослав кивает на кресло и Димка, устроившись напротив, отстраненно разглядывает своего палача. Вероятно, равнодушие сохраняется благодаря угрюмому молчанию внутри. — У тебя очко зажило? — оторвавшись от ноутбука, без предисловий начинает капитан, нарушив тишину. — Не догоняю, на черта вы паритесь о мелочах? — ровно интересуется Димка. — Беспокоюсь о моей собственности, — откинувшись на спинку дивана и изучающе осмотрев кадета, усмехается тот. — Нежданчик, моя жопа стала чьей-то собственностью, — зеркалит он ухмылку и взгляд… Шутник, однако, у нас Ярослав Кириллович… — Да, до моего списания, — серьезно подтверждает капитан, а Димка от услышанного едва сдерживает смех… Чувак реально считает, что распоряжается мной?.. — А дальше посмотрим. Уверен, потребность в унижении не исчезнет. Да и вина. — У вас в голове Мишкина каша, — искренне признается Димка. Несмотря на собственное не совсем обоснуйное и спонтанное решение, в мозгах абсолютная нестыковка, если слова «вина» и «унижение» расположены рядом. — Со временем ты поймешь, что это настоящий экстрим. Довести себя до края. Позволить другому унижать и доставлять боль. Осознать, что ты полное ничтожество. Естественно, сразу принять подобное трудно, поэтому для оправдания перед самим собой нужна подпитка в виде вины. И чем она больше, тем выше желание наказать себя. Позже ты научишься разделять и получать наслаждение без нее. — Вы, посмотрю, прям профи по части убалтывания. Излагаете, будто песнь заводите, — диагностирует Димка, задумчиво рассматривая капитана. — Не терзаетесь муками совести о невинно замордованных? — Нет, — весело хмыкает Ярослав. Кадет забавен в своем желании ужалить… — Подобное чувство мне неведомо. Это прерогатива подобных тебе — любителей виниться перед собой и другими. — Действительно. Я скорее поверю, что дед Мазай — Грязный Хуанито, перевозящий соотечественников через Рио-Гранде, чем представлю вас на Голгофе мучительных раскаяний, — Димка поднимается и топает к двери… С «вне постели» я явно погорячился. А смирение?.. — Я тебя не отпускал, — когда он берется за ручку двери, прилетает в спину рык, заставляя бросить взгляд через плечо. — Ярослав Кириллович, не путайте себя и меня. Наш разговор об униженных и оскорбленных касается исключительно самого процесса и не имеет никакого отношения к моей свободе. Поясняю, хожу, куда заблагорассудится, и творю, что захочу, включая желания левой пятки. Оставшись наедине, Яр от досады едва не смахнул лэптоп со столика… Вот же сука!.. Поднявшись, он налил себе виски и несколько секунд болтал лед в бокале, следя за сталкивающимися кубиками, стараясь успокоиться… А может, послать этого малолетнего ублюдка? Да? И довольствоваться Йенсом? Лучше уж разбить кадету морду за хамство. И повторить Бремен. С самого начала. Почувствовать его член в себе, а потом трахнуть… Монстр внутри зло чавкнул и отрыгнул. Впервые его провел этой дорогой Ромка. Подсадил. А, возможно, Яр всегда хотел почувствовать боль, но до определенного момента не осознавал. В тот вечер они сильно поругались, хотя толком и не встречались. Ярослав до сих пор помнит, как намеренно доводил любовника и через минут пять ссора переросла в драку. Бились в кровь. Насмерть. По итогу Ромка его заломал — здоровый был, что медведь. И слетев от злости с катушек, позабыв обо всем, трахал, а Яр кончал и кончал. От невообразимой по уровню — наивысшей степени унижения. До болезненности. Ловил кайф от его ярости. По окончании сумасшествия голова гудела от разрыва всех шаблонов, и он в отупении наблюдал за ползающим перед ним на коленях Ромкой, а спустя несколько минут развернул того и порвал, испытав повторный приход. И Ромка не ушел — остался. Яр не сразу выбрал, что ему лично предпочтительней: драть или самому подставляться. И с небольшим перевесом чаще все же склонялся ко второму — запредельное удовольствие от тягуче-сладкой боли. Они с Ромой много чего перепробовали в погоне за получением эйфории, но обоих вело от одного — если сшибались наподобие диких зверей. Единственное, Ромашка быстро выдыхался, да и обожание порядком мешало. О его смерти Ярослав сожалел — не хватало остроты в сексе, и долгие годы искал замену. Отбор претендентов среди любителей садомазо не увенчался успехом: одни не давали нужный по накалу отпор, другие — не загибались с повинной готовностью. С Йенсом он познакомился, когда окончательно разуверился найти в партнере коктейль из необходимых лично ему качеств. Сценарий с точностью повторил их с Ромкой начало, и четвертый год он получал требуемые ощущения, пусть и не в полной мере. Все же датчанин оказался слабоват. И Яр давно вышвырнул бы его. Да искренние и глуповатые зверята редкий товар. Зато наконец ему попался настоящий зверюга, скорее всего, сам не ведающий насколько силен. И наивен. И Яр теперь уверен — он пойдет на все, чтобы удержать Лазарева рядом с собой. И причин достаточно: желание чувствовать его зверя, сама личность хамоватого кадета, заводящего своей наглостью. И еще одно — бьющее наотмашь — «цунами» из сна. Древнее, мощное. Чудо и ужас одновременно… Бултыхаясь в холодной воде Финского залива, Ярослав почувствовал его энергетику, а следом оно долбануло напряжением, равным миллионам вольт, отчего и отключился… Разберусь в спокойной обстановке и с этой странностью… А в данную минуту требовалось успокоиться, и Ярослав позвонил Кларе — за неимением кадета имеем горничную.

***

— Вы меня, право слово, удивляете, Ярослав Кириллович, — глубокомысленно изрекает он. Капитан занялся моральным терроризмом — вызывает через день, чтобы поинтересоваться ходом заживления слизистой ануса. Отношение Димы к нему, претерпев внутренний жесткий отбор, теперь характеризуется двумя словами: безразличие и стеб. И прекрасно зная себя, он ни на йоту не сомневается — до ухода в кураж остались считаные мгновенья — всего-то пара подобных встреч. — Зачем вам состояние задницы какого-то там быдла. Делайте, о чем меня просвещали накануне, — начинайте уже унижать. — Я тебя, суку, размажу, — со злостью выдыхает Ярослав и, ухватив малолетнего хама за локоть, подтягивает к себе, планируя воплотить сказанное. — Не делали бы вы резких движений, — мгновенно став серьезным, чересчур спокойно предупреждает кадет, но именно его невозмутимый тон и заставляет остановиться. — Мы не в процессе. И я вам запросто клешню сломаю. — Свободен, — рычит капитан, отпуская его руку, и следит потемневшим взглядом за уходящим Димой. _______ — Отсоси, — приказывает он через день и, расстегнув ширинку, дрочит свой эрегированный член, не сводя глаз с сидящего напротив кадета. — Извините, босс, не вариант. Я не сосу, — на голубом глазу утверждает тот. Димке нравится делать минет, а еще больше, когда ему, но в данном случае совершенно не тянет — даже ради мифического унижения… Блять, ну никакого смирения! Подумай, Димас, хорошенько над своим поведением… — Идейный? Активы созданы лишь ебать, — продолжая двигать кулаком, выносит очередной вердикт Ярослав. — С меня тезис чертали, — подтверждает Дима… Какого художника я веду эти тухлые беседы… — Научишься. — Движения ускоряются. — У меня рвотный рефлекс до 80 уровня прокачан. Не, если имеете желание, испытаем унижение на пару. Но вам же важно, чтоб исключительно я, — он наблюдает за капитаном, который продолжает мастурбировать. А когда тот, откинув голову на спинку дивана, вздрагивая, кончает, Дима направляется на выход и у двери оборачивается. — Я щас унижен. _______ — Специально меня провоцируешь? — в следующее посещение у Ярослава не остается уже ни малейшего сомнения — Лазарев издевается. И не отпускает впечатление — их роли незаметно меняются. — Как я смею, Ярослав Кириллович? — Димка прекрасно осознает — надо остановиться, но кураж вошел в начальную фазу и разгулялся неподецки. — Зря стараешься. У меня разговор короткий — трахну без смазки, — информирует начальство, сопровождая обещание тяжелым взглядом. — Так точно! Разрешите идти и думать о предстоящем таинстве. Я, кстати, заранее унижен. — Свободен, — выплевывает капитан. Кадет вроде и остался, да ерепенится. Но на удивление происходящее неожиданно заводит. Похоже на предчувствие драки. ______ — Продолжаешь разминаться в остроумии? — открыв дверь и услышав очередное дурацкое приветствие, Ярослав не возвращается к дивану, а подходит вплотную и точно зверь втягивает носом воздух возле кадета… Морской ветер… Кажется, что тот воет под кожей и вот-вот вырвется наружу, и снесет с ног… Возбуждает, хочется почувствовать его. — Сейчас займешься делом. — Как скажите, биг бед босс, — состряпав на лице дебильное выражение, подобострастно заявляет Димка. — Сегодня твоя очередь, — Ярослав не сводит взгляда с серых радужек, расстегивает ремень на джинсах кадета, достает не эрегированный член и гладит. — Сверху. — Пардон, шеф, я перебултыхался в холодном заливе. Не стоямба, — признается тот. Не врет. Почти. — Хотя могу в рыцари посвятить, возложив вам на плечи свой вялый меч. — В Бремене все работало, — злится он на упрямца и его плебейские шутки, продолжая надрачивать не реагирующий ни на что член. — То была прощальная гастроль артиста, — приложив руку к сердцу, исповедуется Димка, слегка лукавя. Понятно, есть нюансы. Утром, принимая душ, он мастурбировал без срывов, а на Ярослава никакого шевеления. Кладбищенский покой всех нижних систем. И не надо страдать особыми умственными способностями, чтобы не сложить: запахи, сны, «полшестого». Психосоматика, мать ее… _____ — Борзый ты, — назавтра, в очередной раз наслушавшись речовок кадета, резюмирует Ярослав усвоенную им аксиому. — А вы бухой, — оторвавшись от игрушки в телефоне, не остается тот в долгу. — Не терпишь алкоголь? — усмехается он, на что Димка лишь пожимает плечами. — А я люблю хорошие напитки… — Да пейте на здоровье. Мне так-то похуй, — все-таки не выдерживает кадет. — С другой стороны, вам трезветь противопоказано. Очнетесь. Оглянетесь. Поймёте, что вы дерьмо, и за борт сиганете. Как же мы без нашего славного капитана? Берега не найдем. Заплутаем средь морских дорог. — Не беси меня… сучка, — исподлобья смотрит на него Яр, вдруг поймав себя на мысли, что «сучка» звучит как-то неуместно… Да что ж такое? Я сказал: «Сучка» и точка… Но сколько бы он не утверждал, приходится признать — незаметно для него ситуация с кадетом вышла из-под контроля и необходимо найти способ вернуть все обратно. — Это у меня из-за течки, товарищ капитан. Желаю скорейшей случки и, естественно, унижения. Крайнего мочи уже нет ждать, — усмехается Димка и, не меняя тон, спокойно добавляет: — Еще раз услышу слово «сучка» не в процессе, а в наших высокоинтеллектуальных беседах, высосу вам глаз. И рвотный рефлекс мне не помеха.

***

— Дим, ты чего-то совсем не в настроении с начала практики. — Вано по обычаю заглядывает по вечерам в гости попить чай и рубануть в доту, только собеседник из Димки аховый. — Из-за Ярослава? И чего он докопался до тебя? — Решил, Ваня, наш капитан сделать из меня профессионала своего дела и настоящего человека, — признается Димка. — И подошел он к вопросу с огоньком. — Все прикалываешься? — смеется электромеханик. Команда в полном составе в недоумении. Так долго Штормицкий еще никого не прессовал. Ваня даже с Кларой пытался поговорить, но она тоже ничего не знала. — Я серьезно! — Да тему говорю. Так и заявил — будем делать из тебя, кадет Лазарев, всесторонне развитую личность. Справедливого, умного, честного, креативного, активного члена нашего общества, — перечисляет Димка и, заметив на лице Вани удивленную улыбку, подмигнув, добавляет для пущего веса: — Клянусь стрингами супермена. — Тогда верю, — немедля соглашается Вано и, не выдержав, ржет. — Вы с электриком настолько близки, что он у тебя в каюте днюет и ночует, — назавтра встречает его капитан непонятным заявлением. — Меня глюки посетили, — подняв глаза к подволоку, откровенно сообщает тому Димка. — Не вздумай свой член болтать, где попало, — угрожающе предупреждает начальство. А у Димки в мозгах оставшиеся обломки логики рассыпаются в пыль. Не верится, что они вообще ведут беседы в подобном ключе. — Жадный вы, Ярослав Кириллович. Делиться не пробовали? — Капитанищу реально надо к Пилюлькину сходить. Хотя без медкомиссии он бы здесь не тусовался. И я, кстати, тоже. Вот и славно. Мы оба норм. — Разорву, если узнаю, — не успокаивается Ярослав и произносит по слогам: — Никто не смеет мне изменять. — Охуеть. Мы с вами, капитан, никто друг другу, чтобы такие громкие речи толкать. У нас с вами взаимовыгодное сотрудничество — вы меня собираетесь трахать, а я от данного процесса планирую унижаться. — Ублюдок, — Ярослав бьет Диму под дых, но тот опять успевает перехватить руку. — Славный капитан, не бесите меня, — дернув его на себя, тихо сипит он, затем отпускает и проникновенно предлагает: — Вы бы не пускали энергию в воздух. Если вам необходимо разозлиться. Могу перевалить по вашему благородному лицу. Вместо ответа Яр рывком притягивает его и кусает за губу. Отстранившись и рефлекторно потрогав ранку подушечкой пальца, Дима молча идет к двери, но в последний момент разворачивается и зачем-то сообщает: — Я просто-таки раздавлен.

***

— Вечером принесешь отчёт по практике и свою помытую задницу, — с утра вызвав Диму, Ярослав по-хозяйски расстегивает на нем робу, гладит член и добавляет: — Подготовься. — А вы чистюля, капитан, — невольно хмыкает Дима. — Душ приму. В остальном — приду, как есть. Не заморачиваясь. — Ты шутки свои, знаешь, куда засунь? — рявкает Ярослав, сдерживая потребность ударить кадета. — В до блеска начищенный анус, — рапортует тот, испытывая настрой, идентичный капитанскому, с небольшой поправкой — вломить ему. Но драка однозначно переполошит экипаж, а у мужиков разговор короткий — вырубят обоих, поэтому надо ждать прибытия в Венесуэлу. До Пуэрто Миранды осталось несколько дней, и когда они с тараканищем останутся наедине, Дима перевалит тому со всей пролетарской ненавистью. — Я готов, — объявляет он вечером, вламываясь в каюту капитана. Кураж достиг размеров астрала, и Димку постоянно пробивает на хи-хи. — Весёлый больно, — с подозрением оглядывает его Ярослав. Кадет ведет себя, как под кайфом. — Бля, забыл нацепить грустное ебало, но я рыдаю в душе́, отвечаю, — заверяет Димка, в голове пьяно раскинулась мысль — скоро сдохну от смеха. — Если плачешь, хорошо, — резко поднимается Ярослав и подходит вплотную. Хочется бить зверя, пока тот не склонится перед ним, и одновременно почувствовать его ласку. Каково это? Странное раздвоение желаний. Не ожидая от себя, он обнимает кадета, отчего тот мгновенно каменеет, и шепчет, касаясь губами мочки уха: — Сегодня хочу тебя не спеша и долго. — Да хоть усните на мне. Я унижусь, обещаю, — выныривает из объятий Шторм и начинает расстегивать джинсы. Ярослав перехватывает его ладонь и дергает на себя, долго смотрит в глаза, ведет в спальню и кивает на кровать. Не произнеся ни слова, Димка стягивает одежду, принимает коленно-локтевую позу и утыкается лбом в ладонь. Его вновь накрывает апатия. — Все-таки не подготовился, — психует капитан, с силой шлепает его по ягодице и отходит, а через несколько мгновений до сфинктера дотрагиваются прохладные, скользкие пальцы. — Бесовские штуки эти ваши смазки. Рвите уже меха на гармони, Ярослав Кириллович, — слегка приподняв голову, глухо сообщает он, хмыкнув на мат в ответ. — Сука ты, Лазарев, — капитан продолжает растягивать вход, изредка прерываясь, чтобы ударить, вымещая свое раздражение из-за задержки. — А не надо кого попало в дом тащить на должность личной сучки. Человек может оказаться препоганнейшим. Скрадет что-нибудь или снасильничает, не дай боже, — сообщает Дима и старается отключить реакции, а заодно успокоить очнувшееся после сурового молчаливого бойкота нечто, дико орущее. Поначалу Яр аккуратен, но через несколько фрикций самообладание и неведомо откуда взявшееся желание осторожничать испаряются в оглушающем рокоте наслаждения, поднявшегося внутри. И он отпускает себя. Не жалея кадета, резко вдалбливается в него, не замечая, что рвет. А Димка, уткнувшись в ладони, держит себя на пределе, чтоб случайно не пробить капитану башку… Все-таки я стопудов мазо. Иначе не объяснить мое присутствие здесь. Единственно, надо с настроем решать. Не унижусь никак — хоть ты тресни. И наказание от тараканища не принимается. Совсем со мной дело дрянь… Кончая, Ярослав громко стонет, падает, придавливает к кровати и впивается зубами в плечо, а потом… целует место укуса… Э нет, гражданин начальник, так дело не пойдёт… Он перекатывается на бок, и капитан сползает на покрывало, а Димка поднимается и шаркает в ванную. Промокает задницу… Крови почти нет… Все-таки подготовил норм. А мне не пофиг ли?.. Натянув джинсы и футболку, топает к двери. — Я унижен, как никогда, — поворачивается он к капитану, лежащему на кровати и внимательно следящему за каждым его движением, и повторяет фразу, определяющую смысл их встреч и по ходу ставшую присказкой. Истома, накатившая вслед за эякуляцией, оплетает экстазом каждую клетку и не хочется нарушать это состояние. Ярослав снимает презерватив, завязывает и швыряет его на палубу. Дотягивается до упаковки влажных салфеток, протирает себя и они летят следом. Веки слипаются и, перевернувшись на живот, он оказывается ровно на месте, где лежал кадет. Впечатление, что покрывало до сих пор хранит запах морского ветра. Задержавшись на границе яви и сна, Яр улыбается… Лазарев. Бесящий его хам. Малолетний ублюдок… И пусть вариант «унижение» и «принятие наказания» дал сбой, да и явно видно — быть принимающим того не вдохновляет, ко всему он напоминает застывшее истуканом чудовище, тем не менее Штормицкий считает — кадет лучше всех его любовников вместе взятых… — Ярослав, — врывается в наполненный сладкой негой сон голос, заставляя приоткрыть глаз. На краю кровати сидит понурая Клара. Подтянувшись к изголовью, он переворачивается на спину и бесстрастно смотрит на любовницу. Уже бывшую. — Зачем? — В Венесуэле ты списываешься, — после тягучих минут тишины коротко бросает Яр и, поднявшись, направляется в ванную, досадуя на прерванный сон. — Яр, не надо, — шепчет она ему в спину, ругая свою несдержанность, сейчас перечеркнувшую годы отношений, и, следуя за ним, в попытке изменить ситуацию, ещё более усугубляет: — Я никому. — Не стоило тебе этого говорить… И вообще приходить, — поворачивая голову из стороны в сторону, он разглядывает в зеркале щетину и потирает ее ладонью. — Разговор окончен. — А наши планы? Мы ведь собирались в июле провести неделю вместе… — тихо напоминает она, в отчаянии от принятого любимым вердикта. За секунду. И четкого знания — Ярослав никогда не отменяет своих решений, пересмотра приговора не будет и снисхождения к ее случайной ошибке тоже. — Евочка ждет тебя… — Я приеду, как обещал дочери. Ммм… в августе. — Он заходит в душ и закрывает дверцу, отсекая себя от Клары, словно переворачивая давно опостылевшую страницу.

***

Вернувшись, не включая освещение, Дима принимает душ и опять замирает перед зеркалом… Темнота и тишина каюты воспринимаются особенно остро, и чувство, будто один в целом мире… Прошедшие недели слились в тугой клубок из воспоминаний, угольного провала и стеба — не столько над капитаном — над собой. В голове настоящий карнавал сюра. Единственный плюс, окончательно кануло в Лету нет-нет и тревожащее слабым эхом наложение дорогих моментов, связанных с Шоколадным, на Штормицкого. Дима окончательно отделил память о своем Глебе от личности капитана, случайно проходящего мимо чела… А с думами о Гошке, напротив, он намеренно запрещает себе вспоминать. Не рискует, опасаясь начать громко скулить. Проникающие из каюты в темный санузел лучи света странно преломляются, создавая причудливую тень в отражении. И на миг в зеркале проступают чьи-то нечеткие абрисы… Сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок, Шторм рассматривает фантом, боясь моргнуть, а затем опускает взгляд… У меня глюки от недосыпа и мыслей разных. В голове неожиданно всплывают строки: «Когда теряет равновесие твоё сознание усталое…». Растерявшись, Димка вновь поднимает глаза на тень и внезапно добавляет: — Когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба… — и тут же смолкает: в тихой каюте его сип подобен взрыву… Что?! Я не люблю стихов! Откуда?! Эм… Первый курс. Литература. Разбирали… Я запомнил?.. Получается, так… Он отводит глаза от отражения… Равновесие? Уходят?.. Внутри бьются нечто и дикое предположение — с ним говорит тот — кто по ту сторону… Дима снова смотрит в зеркало. Тень исчезла… Точно ее и не было… А дальше? Что-то про данность… И он вновь хрипит: — Лучше поклоняться данности с убогими её мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами… хотя и не особо чистыми… удерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице…* С памятью, выясняется, у меня окейно, а с жизнью — обломно. И данность не особо чистая. И мерила убогие. А ряд истин не просто хромающие — мертворожденные… И зверя у меня не выходит усмирить предложенным капитаном способом. Ага, бродит по краю подсознания, бренча цепью, готовый в любой миг сорваться, и клал с прибором на все наказания… Что там тараканище нес? Унижать и иногда кормить. Бред. Даже думать такими категориями стремно… Но если рассуждать отвлеченно, мой зверюга никогда не просил еды… Внезапно его посещает дикая мысль — сыт, потому что кормлю собой. Стоп-стоп. А применимо к агрессии? Она никуда не исчезает, я всего-то постоянно перенаправляю ее на самого себя. Ненависть и вина… — Разрешите, — по окончании завтрака Дима постучал в каюту капитана и, получив разрешение, прошел на середину. — Ярослав Кириллович, прошу подписать мое заявление. В Венесуэле я схожу. — Схожу? — прервав переписку с офисом, тупо повторяет Ярослав, первые мгновения не воспринимая услышанное, но белый лист в руках кадета и серьезный взгляд не оставляют сомнений, что не показалось. — Ты не с той ноги встал? — Месяц назад вы определили срок отработки. И он закончился, — Шторм кладет перед капитаном листок, игнорируя вопрос о настроении. До утра Дима не сомкнул глаз. Размышлял, что для усмирения себя из множества путей решения изначально выбрал ошибочный. И применил неверные формулы. За ночь правильные он, конечно, не нашел и направление движения тоже. А к прежним задачам добавилась еще одна: «Как изменить отношение к самому себе? Научиться любить себя». Возможно, на поиск ответов уйдет полжизни. — Подожди, — Штормицкий подходит вплотную, глаза лихорадочно перебегают по чертам лица кадета, словно ищут объяснение. — Дим, у нас самое начало. Мы притремся. Разберемся в предпочтениях. — Я вам уже говорил про «мы», — все-таки отвечает Шторм. По его мнению, любые разговоры между ними бессмысленны и лишь оставят неприятный осадок, пусть самое мерзкое между ними уже случилось. И осознав, что приход сюда его очередная глупость — капитан не подпишет заявление, разворачивается. — Стой, — Ярослав заступает дорогу. Взгляд продолжает исследование лица, бреет седую прядь. Туда-сюда, перебирая волосинки… Ну конечно. Я искал подводные камни, а очевидное с самого начала лежало на виду… — Я знаю, что ты чувствуешь. — Сомневаюсь, — сипит Дима, даже не пытаясь анализировать степень адекватности фраз начальства. — Кто терял, всегда поймут друг друга… — произносит Ярослав вязнущую на зубах банальность и замолкает… Дальше кадет сделает все сам. Люди склонны додумывать. И прагматики попадаются, а про героев без страха и упрека навроде Лазарева и говорить нечего. — Поймет что? — недоуменно уставившись на него, помолчав, хрипит Дима, пытаясь охватить смысл сказанного и отказываясь верить в правдивость слов… Внутри все взрывается возмущением. От догадки. От непринятия ее. От неправильности… Человек, переживший потерю, не может быть таким… уродом… Неожиданно всплывает их разговор. — А «прерогатива» для «подобных» мне? — Каждый защищается от одиночества, как умеет. — Ярослав матюгает про себя кадета, запомнившего его дурацкую фразу. С ним надо поменьше говорить, зато трахать почаще. И сейчас главное — остановить его, разберусь позже. — Защищается? — несколько мгновений Шторм исподлобья смотрит на него, а затем сгребает за грудки, притягивая, намереваясь размазать. — Унижая остальных? Презирая? Доставляя боль? — Порой невозможно терпеть одиночество и боль, — выдав очередной тошнотворный бред, выпутывается из захвата Яр. Надо же, с размаха попасть в болевую точку кадета. Ларчик открывается проще простого. Осталось немного дожать какой-нибудь мелодраматической мутью. — Но надо учиться справляться… Поможешь мне? Дима не верит, что их разговор происходит наяву… Или я живу в неведомом гребаном сюрреализме. Да, это все глюк. Капитан не может говорить подобное. Книжное, искусственное… Но он обрывает мысль. Торосы до сих пор в нем, холодный ветер воет, запутавшись среди них. И не забыть раны от ледяных игл. Бесконечный бег по аллее. Одиночество в толпе… А если бы я не замерз? Стал бы им?.. Шторм поднимает взгляд на ожидающего ответ Ярослава. — Я подумаю, — спустя долгое молчание хрипит он и, развернувшись, покидает каюту. Ярослав не останавливает его. Дождавшись, когда за кадетом закроется дверь, подходит к бару и наливает в стакан на два пальца виски. Поболтав лед, поднимает глаза к потолку и, подмигнув, широко улыбается, салютуя бокалом: — Спасибо, Ромашка, что был у меня. Иначе мне пришлось бы тебя выдумать и убить.