Шторм. Спасите наши души

Что ж ты, сердце, рвешься из груди? Погоди немного, погоди, Чистый голос в небесах поет, Светлый полдень над Землей встает. «Пикник» — Там, на самом краю Земли

События на нефтяном терминале Приморска лишили равновесия, и первые дни Гор существовал исключительно на рефлексах… Требование ротного о срочном посещении старшиной Кравченко бурсовской поликлиники поначалу тот проигнорировал, но отстранение от исполнения обязанностей и предупреждение о запрете практики вынудило отправиться к врачу. После визита к эскулапу смурной Гошка со справкой об освобождении на месяц от физического труда побрел к Дине Игоревне. — Все у тебя, Кравченко, не слава богу, — осмотрев угрюмого курсанта, вздохнула та и набрала отдел кадров БМП. А Гор беспрекословно согласился с ее характеристикой, но по обыкновению промолчал, рассматривая лёгкую повязку на руках. Неожиданно отсрочка практики показалась неплохим вариантом — месяц в полупустой роте, чем не уединение для расстановки точек над «i» от коллапса, случившегося в его голове в Приморске. Ведь он не просто упал на причал. В невидимой глазу реальности Гор вылетел из своей «цитадели», возведенной им на месте старой жизни из ее руин, спаяв их серебряным вихрем. В ней, много лет назад, он выковал из воли, слез и разочарований, закалил годами выживания свои истины — ясные и точные, не подверженные ненужным, часто опасным — вроде ржи, медленно разъедающей самые прочные остовы, сомнениям. Он и не подозревал, что несокрушимые стены на поверку окажутся хрупки и ненадежны, и стоит ему всего-то споткнуться, как сразу лишится щитов. А тонкая, но прочная, точно титановая, сетка из пугающих раздумий и сомнений спеленает его наподобие смирительной рубашки. Проникнет сквозь кожу, разрастется, оплетая каждый нерв, принесет разрушения. Часть аксиом моментально превратились в гипотезы, а с трудом отлаженные настройки личной системы навигации сбились. Новое, неизвестное страшило — в нем отсутствовали ориентиры. Поэтому Гошка желал вернуться обратно за «крепостной вал», где починит свои эмоции, чувства, установки. У него начались проблемы со сном. И по ночам он особенно остро чувствовал свою неприкаянность, а из темноты, укрывшей мир, рождались признания. Тревожащие… Неправильные… Сегодняшняя ночь не стала исключением: ладони ненормально дергало, внутри плакал капелью серебряный вихрь, а кислород поступал в легкие с перебоями из-за неведомо откуда возникшей и не отпускающей паники. Гошка, словно привидение, бродил сначала по кубарю, потом по роте, срывался в курилку, затем валился на кровать и, измаявшись от перекатывания с бока на бок, снова подскакивал. Перед глазами по кругу мелькали кадры падения и барахтанья Шторма у причальной стенки, а в голове билась ужасающая по своей правдивости догадка — не выскочи тот попрощаться, неизвестно сколько Гор простоял бы на краю причала. Задремать получилось лишь под утро, а меньше чем через полчаса его разбудила очередь сообщений с видами ночного немецкого города… Бремен… Эхом доносится отголосок понимания — все, связанное с Лазаревым, лишает привычного покоя. И мгновенно рождается безапелляционное решение — далее никаких переписок, беспонтовых разговоров, дурацких шуток, вообще ничего… Необходимо обрести неизменное присутствие духа. Закончив дела по переносу практики, возвращаясь в экипаж, Гошка отбил сообщение Лесе. Свое первоначальное намерение рассказать ей о случившемся и, вообще, обо всем, наутро выглядело поспешным. Необходимо для начала разобраться с самим собой. И он переносил встречу, надеясь отыскать правильные слова. За пять дней те так и не нашлись, а дальше тянуть уже было нельзя. — Извини, Лесь, я сейчас отвратный собеседник, — встретившись с ней через час в кафе, путанно начал он и смолк. — Болит? — с нежностью глядя на Гошку, она осторожно обняла его ладони своими и слегка погладила. — Лучше бы ты не ездил картину отдавать… ммм… забыла его имя? — Посылка не дошла до адресата… — отрывисто продолжил Гор и вновь резко оборвал себя, осознав, что избегает произносить имя Лазарева вслух… Хрень какая-то… — Не знала, что и думать в эти дни, — Леся наклонилась ближе и прошептала ему в губы. — У меня, кроме тебя, никого нет в целом мире… Люблю тебя… Гошка молчит. Он тоже любит ее. Как родного человека. Но направляясь в кафе, собирался сказать — им лучше остаться друзьями. Незачем портить жизнь Лесе своими рефлексиями, ведущими к непредвиденным заскокам. Теперь же он не произнесет этих слов… Кроме тебя, никого нет… Подобные фразы не оставляют выбора… В целом мире… Их надо запретить. Или, наоборот, слышать чаще от дорогих тебе людей… Люблю тебя… Самое важное, когда тебя любят и нуждаются… А нелогичные рефлексии блажь и слабость… — Лесь, у нас все будет хорошо, — Гор уверенно повторил фразу пятидневной давности и невесомо коснулся ее мягких губ своими… Нельзя оставлять тех, кто любит тебя. Проводив Лесю, он успел добраться в роту впритык к вечерней поверке и по завершении сразу же отправился в кубарь — в надежде посидеть над шахматным этюдом, погрузившись в очередное философствование на тему вредности рефлексий, особенно если часть из них совершенно невнятны. От расстановки фигур его отвлек звук уведомления о входящем письме во ВКонтакте. Отправив три дня назад Сереге признание: «Извини, утопил твой подарок», он ждал ответ, но реакция друга удивила. Tumbochka >Символично :)) Tumbochka >Волна вернулась обратно. Бакланище N17 >Шутник. Tumbochka > Я серьезно… Из моря пришла, в море ушла. Бакланище N17 > Серег, мне не до шарад. Однако Джуниор пояснять не стал, а Гора совсем не тянуло вникать в смысловые тонкости сказанного. Обменявшись новостями, они попрощались, и напоследок Сережка, сопровождая текст кучей смеющихся смайлов, пообещал позже нарисовать еще одну картину. Его порыв Гоша тоже оставил без комментариев. И прежде чем выйти из ВКонтакте, пролистнул фото в созданном им сегодня альбоме: «Бремен», а далее перешел на страницу Лазарева, обматерив себя распоследними словами. Крайний раз тот находился в сети, отправляя снимки… Надеюсь, «Индиан» уже в море… Немного погодя он возобновил прерванное занятие и успел сделать один ход, как его уединение опять прервали. На этот раз Кит. Ввалившись в кубарь, тот сначала нерешительно потоптался у двери, затем устроился напротив и без предисловий выдал: — Ты сам на себя не похож. Услышь его речи семнадцатые, поддержали бы единогласно, потому как все без исключения заметили изменения, произошедшие в старшине. Понятно, он никогда не отличался излишней говорливостью и не особо баловал окружающих улыбкой, но по возвращении из Приморска еще больше замкнулся в себе. — Это пока еще я, — Гошка перевел хмурый взгляд с фигур на доске на Никиту и замер от вопроса, сию секунду выданного мозгом: «А какой я на самом деле?»… Что за бред? Конечно же знаю… Однако его поведение предыдущие дни опровергало данное утверждение, красноречиво говоря — собственные представления о том, кто ты есть: видимые и скрытые в подсознании — кардинально противоположны. — Может, во Владик сгонять?.. — спустя минут пять Никита нарушил установившуюся в кубаре тишину и, запинаясь, разъяснил безэмоционально взирающему на него другу: — Там… Днюха… Чего ему одному… Тоска же… Гор и без имен догадался, о ком «ему одному» идет речь и, не издав ни звука, вернулся к шахматам. Да и о чем толмачить? Никитос в своей извечной манере всего-навсего вытряхивает в пространство скопившийся в башке сюр. Откровенно говоря, намерение того рвануть за тридевять земель на день рождения ротного заставило напрячь память — оба в особо близких приятельских отношениях замечены не были. Разве только — один чудил: «Зырь, Лютый, как могу!», а другой его нарядами обвешивал, что новогоднюю елку: «Молодца́, Ковалев, получи гранату!»… Дружба родилась из противостояния? Нет, оно иное. И мы с Лазаревым не друзья взахлеб… От неожиданности Гошка резко оборвал мысль и, моргнув, сморщил нос… Какого фига я напостой его приплетаю? Харэ уже… — Улетаю завтра. Билеты взял через Москву, — решив, что растерянное выражение на лице друга из-за него, признался Никита и в своей извечной манере: «Детская непосредственность — наше все», пробухтел: — Подпиши мне отпуск на пять дней.

***

Большую часть пути Никита проспал, а оставшуюся гонял в голове обоснуи своего спонтанного решения. По чести сказать, зрело оно давно, но неизменно отодвигалось из-за путаницы в определении им обозначения — личная территория. Ротный воспринимался жителем одновременно двух городов. И если Питер Кит считал их общим домом, то Владивосток — исключительно вотчиной Леши. До приземления он, по обыкновению, ничего путного не надумал, кроме головной боли, приуныл и с тоской взирал на залитые утренним солнцем просторы, проносящиеся в иллюминаторе бегущего по взлетной полосе Боинга. Результаты своего скоропостижного визита, за исключением тридцатисекундного звонка Леше перед вылетом, прогнозировались самые мрачные — вплоть до немедленной отправки ближайшим же рейсом обратно. Поэтому в зал для встречающих Никита влетел в боевом расположении духа, готовый врубить фары Лютому за любое упоминание топонима «Питер», даже в шутейном разговоре. И едва не бухнулся в обморок, улицезрев радостную физиономию Леши… Лучше бы он рвал и метал… — С приездом. Как прошел полет? — продолжая широко улыбаться, Алексей пожал враз ослабевшую руку и, получив в ответ невразумительное мычание — другие звуки организм Никиты, переполненный бомбардирующими эмоциями, издавать отказывался, временно прекратил расспросы. До автостоянки Кит плелся за Лешей, не сводя взгляд с его уха и глупо лыбясь. Дорога до города запомнилась ярким солнечным светом, купающим окрестности, мимо которых пролетал внедорожник, и ароматом туалетной воды майора, забившей нос и заодно мозг, на время отключив его от происходящего. — У тебя сейчас ночь. Спать хочешь? — уже на подъезде к городу Леша предпринял повторную попытку завести разговор. Кит, гипнотизирующий его ладони на руле, остался верен себе — согласно кивнул, просипев: «Нет», и замолчал. Припарковав Прадо около кирпичной девятиэтажки и подхватив одну из сумок, Алексей пошел в сторону подъезда. Никиту же натурально повело от волнения, в лифте его впечатлительность достигла нереальных высот, а на пороге квартиры он едва не рухнул. Медленно вздохнув, стремительно шагнул внутрь, сопровождаемый майором, нарезал по ней два круга почета, отметив порядок и отсутствие малейших признаков обитания здесь представительницы слабого пола. — Путево у тебя, — одобряюще постановил он, обретя, наконец, адекватное восприятие и речь, и начал выгружать из сумок гостинцы бабули, а Леша засмеялся. — Отдохнешь или поедем на экскурсию? — поинтересовался он, сварив им кофе. — Второе, — не задумываясь, выдал Кит. Хотя, откровенно говоря, ему бы сейчас не помешало немного полежать — прийти в себя. За время прогулки нервозность незаметно исчезла. Да и город понравился — он ведь Лешин. Значит, все в нем необычно. — Как наши? — вечером, нагруженные впечатлениями и позитивом, они вернулись домой и, сервировав стол деликатесами: пирогами от Антонины Никитичны и морепродуктами, приступили к ужину. — Гор перенес начало практики на месяц, Вадька тоже задержится, дела какие-то в Питере. Планирует в июле уйти в рейс… — Никита резко замолчал. Поведение друга по-прежнему вызывало тревогу. Вроде бы вновь смеется и прикалывается, но порой словно подменили — мрачнее тучи. И на вопросы также не отвечает, а, отдежурив, в роте надолго не задерживается — несется домой. — Есть новости от Романовского и Терентьева? — разделав клешню краба и положив сочное мясо на тарелку перед Никитой, поинтересовался Леша. В октябре новость, что они не вернутся в Россию, произвела эффект, сравнимый с ударной волной от мощного взрыва, и рота более суток балансировала на грани раскола. Часть семнадцатых, возглавляемая Толстым, посетив Ледяную страну, до чрезвычайности проникнувшаяся качеством пива и сакральностью песен викингов, скандировала: «Красавчики! Ибо не хрен тут делать», другая — под предводительством Кири, уроженца колыбели революции, горланила: «Идиоты! Зафига им та заграница! Вату катать можно и дома!». Призвать к порядку две противоборствующие стороны мог Гор, но тот находился на исторической родине, а временно исполняющий обязанности старшины курсант Ковалев сам пребывал под сильным воздействием от событий в Акюрейри. Его мысли, главным образом, занимали: картинка кольца на пальце рыжего, буквально ранившие мозг слова волонтера о гипотетическом супружестве Славки и Пабло и, добившее контрольным, предположение об их совместном проживании. Ситуация в роте напоминала фантасмагорию — утром семнадцатые ржали, в обед орали, вечером пили за мир во всем мире. На второй день — к ужину, народ запарился митинговать и добровольно покинул ряды своих партий, занявшись насущными проблемами, за исключением двух вождей. Лишившись поддержки сторонников, те не собирались сдавать позиций и, разгоревшись четырьмястами граммами коньяка, продолжали публичный обмен мнениями, не отходя от тумбочки. Завершил театр абсурда вернувшийся старшина. В момент, когда Вадя, не найдя в своем воспаленном сознании контраргументов на очередное бредовое утверждение Толстого, не пойми к чему обвиняюще взвыл: «Ты роту не любишь!», на пороге возник мрачный Кравченко и, пробасив: «Люблю», в честь своего приезда или же бесконечной любви немедля навесил дискутирующим по три внеочередных, тем самым задушив в зародыше попытки установить плюрализм мнений в роте. — В порядке. Собираются переезжать в Рейкьявик… Подали документы на инженерный… — медленно произнес Никита, не сводя чистого лазурного взора с наивного майора, не подозревающего, что своим вопросом открыл ящик Пандоры кинолюбителя. — Леш, к примеру, двое парней живут в одной квартире и у одного из них кольцо на безымянном пальце. Это ведь не значит, что они… ну… мужья? — Никит, ты меня порой в тупик ставишь своими детсадовскими высказываниями, — моргнув от неожиданности, откровенно признался Алексей, непроизвольно дернул шеей и провел ладонью по волосам. — О ком мы сейчас говорим? — Да я, в общем-то… виртуально… о совместном проживании двух… друзей… — запутался Никита и внезапно покраснел, но не из-за озвученного, а от мысли, что запросто поселился бы у Леши. — Бывает… — философски изрек тот и перевел тему на рыбалку, но спустя минут пятнадцать свернул разговор, увидев, что насупленный гость начал клевать носом. Проснулся Никита от позвякивания посуды и первые секунды не мог сообразить, где находится, а осознав, не открывая глаз, счастливо улыбнулся. В Лешином доме на краю земли. Легким бризом до него донеслось сожаление, что приехал на столь короткий срок, но следом он подскочил с дивана, схватил одежду и понесся в душ… Некогда разлеживаться, сегодня юбилей Алекса и мы отметим его вдвоем. Покинув через пятнадцать минут ванную, услышав характерный звук работающей кофемолки, он скользнул в гостиную, вытащил объемную коробку из отдельной сумки и потопал на кухню. Застыв на пороге, мгновение понаблюдал за расслабленным ротным, что-то мурлыкающим себе под нос, отмеряя молотый кофе в турку, и шагнул к нему. — Поздравляем, — расплывшись в тридцать два, выдохнул Кит, протягивая подарок. — От нас с бабулей. — Спасибо, — обернувшись и увидев радостного мальчишку, поблагодарил вдруг дрогнувшим голосом посерьёзневший Алексей. Внутри защемило от простых слов, от внимания родных людей, от того, что в этот день, отличный для него от других цифрами, указанными в паспорте, рядом Никита… Отставив турку, он не спеша распаковал коробку и ошеломленно уставился на содержимое. — Пусть «Счастливчик Кристофер» будет у тебя, — неопределенно сообщил Кит, не сводя взгляд с лица Алексея, рассматривающего подарок с детским восторгом. Идея воссоздать корабль из тумана возникла у него около года назад. Благодаря обрывкам сновидения и ускользающим воспоминаниям Кит точно знал — Александр Вуд командовал фрегатом. Оставалось найти мастера и воплотить задумку. Поиск судомоделиста занял около месяца, а споры с ним недели, потому как предварительные чертежи Никита забраковал, с удивлением обнаружив хранимые в памяти отдельные детали корпуса и такелажа корабля, а парочку — до мельчайших подробностей. Возможно, помеха в сотне просмотренных рисунков, фотографий и прочитанных описаний — дружно начертавших в голове выдуманные ободы корпуса «Счастливчика Кристофера». — Похоже на индивидуальный заказ, — задумчиво предположил Леша, невесомо перебежав пальцами с крошечного бушприта на грот-ванты и орудийный порт. — Судя по флагу, корабль английский. А название у прототипа такое же? Едва не брякнув: «Ты не помнишь, что ли?», Никита медленно кивнул, продолжая буравить взглядом ротного, любующегося моделью фрегата и не догадывающегося, что в прошлом или реальности снов оригинал его дом. Дом Алекса и Кристофера. — Поставлю «Счастливчика» на почетное место, — сообщил Алекс, а вернувшись, продолжил готовить кофе, параллельно рассказывая о запланированной им на день программе. — Прогуляемся, пообедаем где-нибудь на берегу. На вечер заказан отдельный зал на двадцать человек в ресторане. Услышав о гостях, Кит поначалу с трудом скрыл разочарование, но поразмыслив, пристыдил себя — юбилей ведь. Леша заслуживает тысячу хороших слов и поздравлений друзей. Однако Никита не ожидал, что его положительный и искренний настрой будет сметен штормовым ветром и празднование превратится в пытку. Среди приглашенных, помимо Бати и нескольких сослуживцев с супругами, затесалась подруга жены одного из офицеров или же сестра — некая Нелли. И немного погодя обнаружилось, что та знакома с юбиляром не первый год… Нелли Киту не понравилась. Категорически. Его разрывало от возмущения, глядя, как Лютый танцует с ней, смеется, провожает подышать воздухом. Поднявшись, он направлялся за ними, устраивался в холле на мягком диване напротив и угрюмо слушал воркование Леши с этой дамочкой, или брел в курилку и застывал каменным изваянием рядом с хохочущим майором. Внутри кипело негодование и неотвратимо приближался процесс парообразования, который Кит глушил холодной водкой. К концу вечера он был зол и пьян. В такси глубокомысленно молчал, а в квартире, протопав на кухню следом за Лешей и, испепеляя его, пьющего минералку, горящим взором, озвучил главный тезис рожденного нынче союза гнева и водки: — Она похожа на Гингему! — Кто? — подавившись, Алексей откашлялся и пораженно уставился на него, но пришедшая догадка, о ком речь, заставила хохотнуть: — Да? Не заметил. — Одно лицо! Круэлла! Такая же противная! — Кита несло. От Лешиной слепоты. Что не видит, какая Нелли прилипучая и глупая пустышка. — Никита, иди спать, — мягко улыбнулся Лютый и, вспомнив выступления пьяного кинолюбителя несколько лет назад, расплылся еще шире. — Я не хочу спать! — доведенный нервозностью, скопившейся за вечер, заорал тот… Эта дамочка окрутит наивного Леху в два счета!.. — И не лыбься! — Ты страшен в гневе, — констатировал Леша, обошел его и исчез в дверях. Расстроенный Никита бухнулся на стул и просидел незнамо сколько, пока праведный гнев не уступил место смертельной усталости. Поднявшись, он побрел в гостиную, где несколько минут пялился на заботливо расстеленный диван. Хмель прошел, и ему стало ужасно стыдно за свои пьяные претензии и крики… Позорухааа какаааяяя… И, нырнув на прохладные простыни, перед тем, как провалиться в сон, решил — утром первым делом принести извинения Леше за свое беспредельное хамство… На рассвете что-то заставило распахнуть глаза, и он обнаружил одетого в военную форму Алексея, присевшего на корточки перед диваном. — Никит, извини, меня срочно вызвали на службу. Буду поздно. Отдыхай, гуляй. Я переслал тебе эсэмэской телефон приятеля, будет желание, он тебя покатает по городу и составит компанию, — тихо произнес тот, зачем-то поправил плед, сползший с Никиты, и ушел. Несколько минут после хлопка входной двери Кит непонимающе моргал, затем, прищурившись, сосредоточенно рассматривал потолок и не заметил, как задремал. Во второй раз он проснулся от бьющего в окна солнечного света и не спеша обошел тихую квартиру. В спальне возле фрегата, установленного Лешей на полку напротив кровати, он задержался дольше, а позже, приняв душ и беззастенчиво опрыскав себя туалетной водой майора, отравился на прогулку и пробродил в одиночестве до вечера, пока город не поглотили сумерки, перемешанные с туманом. Вернувшись, Кит поплелся на кухню, слопал пирожок, запив чаем, послонялся по квартире, устроив иллюминацию, поговорил с бабулей, в сотый раз прослушал, что Леша вне зоны сети, посидел в соцсетях и лег спать, расстроенный, что день прошел в одиночестве, а послезавтра уже улетать… Туман. Дневник Кристофера Кортни. Сентябрь 170… Тихий океан. Я давно не писал. Мы на краю земли, затеряны среди бурных волн Тихого океана. Последние недели мои помыслы обращены к одному — здоровью Александра. Во время шторма, случившегося три недели назад, на «Счастливчике Кристофере» сломало мачту и бушприт, а норд-норд-вест оттащил нас на десятки миль южнее курса. Я знаю, нас ищут. Но сделав вынужденную остановку около одного из необитаемых островов, подлатав грот и заменив бушприт, мы направляемся к берегам Америки. У Алекса болотная лихорадка. Второй приступ. И третий может наступить сразу за ним. Ближайшая точка, где можно раздобыть иезуитский порошок, Перу. До него более полумесяца пути.* Я молюсь, чтобы проведение послало нам корабль с драгоценной иезуитской коркой на борту. Испанцев или голландцев. Или французов. Я куплю порошок за любые деньги, даже за «Счастливчика». А не захотят продать, значит, примут бой.* Из событий. Вчера нанятые в Индии матросы, с момента болезни Алекса недовольно ропщущие и отказывающиеся подчиняться мне, подбивали команду на бунт. Сейчас они в карцере, и их судьба предрешена. Я убью каждого, кто встанет на моем пути к спасению Алекса. Закрыв дневник, Кристофер подошел к кровати, где метался в бреду капитан, повторяя его имя. Склонившись, он провел по пожелтевшей щеке, напоминающей на ощупь пергамент, и, смочив тряпку в холодной воде, начал протирать горячую кожу. — Сэр, марсовый заметил почти в сотне кабельтовых корабль. Направление ост-норд-ост, — отвлек его громкий голос Джонни, ввалившегося в каюту. — Это испанский галеон.

***

Воспаление прошло, раны давно очистились и покрылись струпом, уже начавшим отваливаться, и сквозь него проглядывала новая кожа. Но боль не уменьшилась. И у Гора не осталось сомнений — основа ее имеет фантомную природу. Ладони превратились в некое напоминание о произошедшем и одновременно о хрупкости восприятия мира. Иначе говоря, если ты стопроцентно знаешь ответы, на самом деле все иначе. Их нет. Вероятно, по этой причине, невзирая на свои твердые и никогда не подлежащие пересмотру решения, следующие дни Гор не мог избавиться от неотпускающих его разрушительных размышлений. И вновь то подтверждал правильность своих жизненных установок, то окунался в туман подсознания, рождающий воспоминания едва уловимого силуэта на фоне темнеющего леса или на палубе уходящего за горизонт судна. У него и ранее порой взбаламучивались мысли, но никогда столь продолжительно. Возможно, помимо болезненно ноющих ладоней, причина в накопившихся неясностях, количество которых превысило лимит, и не получалось проигнорировать их. Вдобавок, напоминая мощный магнит, не отпускали виды далекого маяка — удивительно родного и знакомого, будто бывал там не раз… И в голове крутился хвост какого-то понимания, но он не мог его сформулировать. Либо не хотел. Или же, напротив, ему давным-давно все известно, а сейчас забыл… И едва он начал обретать равновесие, как тот, кто являлся невольным… или вольным, нарушителем его спокойствия, объединив усилия с глобальными сетями, обрушил шквал сообщений. Первое пришло поздним утром и, увидев отправителя, Гор не открыл даже из любопытства… Нет, значит нет, без вариантов… Но Лазарев, всегда отличающийся упорством, а по Гошкиному абсолютно независимому мнению скорее упоротостью, через секунд двадцать прислал следующее, затем еще, и еще, параллельно завалив его письмами во ВКонтакте. Часа полтора сообщения шли очередью из пяти-семи штук с перерывом между ними в минут тридцать. Входящий вызов он принял автоматически и не подумав глянуть на имя абонента — они со Штормом редко созванивались. — Гош… Привет… Как ты?.. Слышишь меня?.. Как твои дела?.. Ладони прошли?.. — тихий хрип едва доносится искаженный треском и кваканьем связи. Он молчит. — Я… спросить… тебя хотел… — Нет. — Резко. Словно выстрел. Гор откуда-то знает, о чем будет разговор. — Тогда в воде?.. — Связь на короткий промежуток становится отчетливей, но голос по-прежнему далек и едва слышен. Необходимо немедленно нажать отбой, однако не делает этого. — Нет! — перебивает Гоша. Он в ахуе от темы их разговора. Вероятность подобного не могла ему привидеться в самом жутком кошмаре. Необходимые слова находятся и легко слетают с языка: — Лазарев, я не собираюсь базарить на эту тему. — Там один момент… Я хотел бы его прояснить. Давай встретимся в… — Нет, — он заново не дает договорить. И заводится на непробиваемость Шторма, на то, что приходится растолковывать, бороться с ним… с собой… — Не встретимся. — Ты не понял. — Это ты не понял. Мы прекращаем этот беспонт — ненужное обоим общение. — Странно, — вслед за долгой паузы слышится тихий сип. — Норм же контактировали. Что не так? — Все. — Я не догоняю, Гош, — в трубке стоит треск и кваканье. — Может, по окончании твоей практики или… — Мне по-каковски надо еще тебе сказать? Отвали от меня, Лазарев. Раз и навсегда. У тебя своя жизнь, у меня своя. Не звони. Не пиши. Не маячь. Андестенд? — Внутри отчего-то все переломано… Перемолото… И плачет, плачет серебряный вьюн… — «Андестенд», значит? — в тихом голосе слышится злость. — Как скажешь, Горыныч. Если для тебя это важно — больше не побеспокою… Отключившись, Гоша в ступоре смотрит перед собой. Их разговор он ждал с причала. И опасался… А теперь между ними все решено. Что именно?.. И предельно ясно. Да?.. А болит отчего? Под кожей… Он вдруг припоминает ощущения, преследующие с начала их диалога, — нет-нет и проскальзывающие по венам знакомые пузырьки, сейчас превратившиеся в ледяные иглы… Раньше ничего подобного не случалось… Так, стоп! Гошан, это глюк. Приди в себя. Быстро! И не вздумай глубоко копаться в причинах и следствиях, а не то нароешь какую-нибудь хрень!.. Тем не менее, невзирая на приказ себе, несколько часов он просидел в кубрике, занятый шахматным этюдом, стараясь вернуть в прежнее состояние зашатавшееся равновесие. А спустя десять дней уехал в Польшу, где до июня стоял на линии «Диксон». Накануне Гор вместе с Лесей и камрадами отметил свой отъезд в кафе. — Надеюсь, вы не разбомбите роту до практики? — с улыбкой посмотрел он на друзей. Прошедшее время Гоша намеренно не интересовался делами Лазарева. Лишь из ленты группы знал, что его танкер бегает между Венесуэлой и Штатами. — Мы постараемся, — засмеялся Вадя. Он отложил практику до середины лета и не озвучивал никому — вообще не факт, что пойдет на нее. В конце концов, для получения необходимого ценза можно после защиты дипломного проекта походить полгода кадетом. Ну, получу позже, чем остальные, рабочий диплом штурмана. Спокойствие и здоровье Кристи важнее. В октябре, не выдержав, он позвонил ей. Ответил парень. И Вадя уже собирался нажать отбой, дабы не выслушивать очередные сальные шутки, но собеседник спокойно поинтересовался: «Вы кто Кристине?». И он не нашел ничего глупее, чем прохрипеть: «Ее парень». Услышанное далее заставило сорваться с вахты и нестись по адресу, продиктованному собеседником. В частной клинике возле крыльца его встретил… Тренд. Несмотря на то, что они сразу узнали друг друга, разговор между ними состоялся краткий. Марк сухо обрисовал ситуацию и ушел. Позже Вадим узнал, что тот оплатил полностью курс реабилитации. У него, естественно, имелись вопросы, но Кристине он их не задавал, а Тренд больше в клинике не появлялся. Попрощавшись с Гором до осени, а с Китом — до завтра, из кафе он немедля поехал домой, где его ждали. Вадя это точно знал, хоть Кристи никогда подобное не произносила. Открыв дверь, он шагнул в полутемную, тихую квартиру. Разувшись, скользнул в гостиную и присел перед креслом. — Ты ела? — странный вроде бы вопрос. Он будто их пароль. Каждый раз, приходя домой, Вадя произносит не «Привет. Я скучал. Люблю тебя», а «Ты ела?». В случае положительного ответа, день наполнялся позитивом и светом, и они, напоминая счастливых влюбленных: дурачились и нежничали, занимались сексом или отправлялись гулять по вечернему Питеру, слушая музыку города, разбавляя ее композициями, льющимися из наушников — одних на двоих, или прижавшись друг к другу смотрели фильмы. Если же Кристи на вопрос молчала — значит, опять провалилась в депру. Психолог, работающий с ней, советовал сменить обстановку. И Вадя предложил Кристи поехать к его родителям — свежий воздух, речка. Идея ей не понравилась. — Чем занималась? — Второй их вопрос столь же глупый. В периоды короткого, но черного сплина, она ничем не занималась. Ей не интересно. Кристина молчит, а Вадим поднимает лежащую на ее коленях книгу в оливковом переплете. Куприн. Перебегает глазами по занимающим один из простенков высоким шкафам, где пылятся оставшиеся от родителей подписные издания. На одной из полок между плотно прижатых корешков чернеет лента пустоты… — И что ты читала? — Яму.

***

Пролетевшее до осени время действительно излечило. Суровая красота Северного Ледовитого океана, бескрайний морской простор с дрейфующими льдами и холодные ветра подарили свободу. И Гор почувствовал прежнюю уверенность. Правильность своих принципов. Единственное, приходя в порт и просматривая в телефоне сообщения, в первые мгновенья глаз резало небольшое количество писем и невольно накрывало лёгкое сожаление, словив себя на котором, Гошка бесился. А дальше творил абсолютно запредельное — заходил на страницу Лазарева. Тот остался верен слову и больше его не беспокоил. Совершенно. И Гора это злило тоже… Блять, Гошан, без комментариев. Каждый приход в Мурманск на причале его ждала Леся. Отношения между ними после ее апрельского признания стали еще более доверительными. Да… как у близких родственников… В сентябре, списавшись, Гошка, прощаясь с командой, улыбался заверениям старпома, что теперь кадет Кравченко настоящий морской волк… Смешное определение… И пообещал подумать о возвращении на «Диксон» штурманом. — Гош, давай задержимся до понедельника, — предложила Леся, когда, получив документы по практике, они возвращались из офиса БМП в гостиницу. — У подруги день рождения. И он согласился — торопиться-то некуда. Леся рядом. Билеты домой он забронировал на октябрь. А в Питере, кроме роты, его никто не ждет. Четыре дня не сыграют никакой роли. День рождения отмечали в клубе маленькой, но тесной компанией. Поздравив именинницу и выпив за ее здоровье, далее приглашенные перекочевали на танцпол, собравшись за столиком вместе лишь около двух часов ночи. Впервые за много месяцев Гошка расслабился — как раньше. Они с Лесей, потеряв тормоза, оторвались по полной, не забывая запечатлеть для истории свою произвольную программу. Занятый перекидыванием в альбом во ВКонтакте фото, он не прислушивался к разговору за столиком и включился, когда Леся склонилась к нему: — Поедем, Гош? — Куда? — он закрыл страницу Лазарева, на которую случайно залез, не пойми за каким фигом. Пульс взвился… Шторм за пять месяцев не добавил в свои альбомы ни одного снимка… — В Териберку. Народ завтра собирается. Необыкновенное место. Край земли. Поселок на берегу Баренцева. Открытое море. Океан. Почти за пять месяцев практики моря Гошке хватило. При всей его любви к морской стихии, глаза порой ныли от монотонности пейзажей. Поэтому идея специально поехать отдыхать на побережье поначалу вызвала реакцию, как в любимой стармехом старой комедии, стабильно врубаемой тем раз в неделю в кают-компании: «Опять море?!». Тем не менее он не стал противиться желанию Леси. В конце концов, отдых на море и работа в нем, разные вещи. Отправиться в мини-путешествие вызвались все шестеро гостей, и именинница немедля развила бурную деятельность, тут же составила список необходимого и договорилась по телефону со знакомым о транспорте. В начале четвертого, объявив, что на сон времени в обрез, она свернула торжество, заверив о продолжении сего действа на берегу океана. Через пять часов микроавтобус, загрузив сонных гостей, направился в сторону далёкого поселка. Проснувшись на середине пути, Гошка не отрывал глаз от тундры. Создавалось впечатление, что они едут по огромной палитре, на которой художница-природа расплескала кляксы, перемешав яркие краски: от красной до бордовой, от жёлтой до оранжевой… До поселка Гошка больше не уснул. На его плече дремала Леся, а он, рассматривая непривычный глазу пейзаж за стеклом, размышлял о письме, присланном накануне из компании, где работал Шторм. Четвертое за полгода. С просьбой указать номер счета для перевода премиальных за участие в спасении на водах. Гоша отвечать не собирался… Но как, блять, не думать о Лазареве? Когда напоминают… Териберка встретила тишиной и малолюдьем. Доехав до побережья, сначала они дружно бродили по окрестностям, ежась от свежего ветра, который, рассеяв наползший туман, стих, затем устроили праздничный обед, а позже разбрелись кто куда. — До водопада? — засмеялась Леся… Глаза переливаются серебром… Напоминая… Нет. Другой оттенок. Ничего общего!.. Сжав пальцы Гора, она потянула его в сторону сопки… Ладони давно зажили. Раза три — во сне, до него долетали слабые отголоски боли и, проснувшись, он недоуменно пялился на чистую кожу рук… — Мама любила это место, — прошептала Леся, когда они добрались до водопада. — Мне иногда кажется, она осталась здесь. В ветре, море, камнях… Красота вокруг заставляла молча созерцать. С одной стороны море, с другой блестит гладь озера, над ними голубеет небо, а вокруг сопки, скалы, пылающие разноцветьем осени. Растворенная в воздухе соль. Шум падающей воды. И маяк вдали — едва заметный. Картины, запахи и звуки, перемешавшись, создали особую атмосферу, которая, проникнув внутрь, родила мелодию. — А что там? — указал он на дорогу между озером и сопкой. — Тропа на плато сейдов*, — улыбнулась Леся и, заметив тень непонимания на его лице, направилась к озеру. — Пойдем. Тебе должно понравиться. По пути к перевалу, они не спешили, стараясь сохранить моменты суровых северных красот, но так как память штука порой ненадежная, снимали на телефон. Добравшись до края плато, Гор, окинув его взглядом, замер. Перед ним раскинулось поле камней. Больших и маленьких. Разной формы. Десятки. Может, сотни. Он пересек плато. И, остановившись возле одного, провел ладонью по покрывающему его колючему на ощупь мху. Поверхность, нагретая солнцем, подарила тепло. — Я люблю сидеть на них, — Леся залезла на соседний валун. И он, последовав ее примеру, устроился на выбранном им. Порывы ветра, гуляющего между валунами, наполняют тишину звоном. Будто песней. Гошка находит взглядом далекий маяк. Край земли… А где-то на другом самом краю земли тоже есть маяк. Белая башенка с красной крышей, снимками которой забит альбом… Слившись, звуки ветра, гудение камней и капель внутри, разливаются в воздухе. Солнце, отражаясь от поверхности моря, серебрит воду… На Гора накатывает какое-то вселенское умиротворение, а возникшая мысль о… Шторме, в отличие от прошлых раз, не раздражает, наоборот, добавляет его состоянию блики счастья. Это место похоже на Диму. Наполнено им. Рассеянное в воде серебро глаз, сила ветра, маяк… Гор не анализирует, не отрицает, не запрещает — все потом. Сейчас он просто чувствует… — Космическое место, — возвращаясь в сумерках, он невольно озвучил свои ощущения. Вернется ли когда-нибудь сюда или нет, Гор не знает, но плато теперь навсегда будет ассоциироваться у него со Штормом… Добравшись до микроавтобуса уже в темноте, они застали компанию в сборе и присоединились к ужину, организованному на посошок — перед дорогой в город. Внезапно чернильное небо разрезал сине-зеленый всполох, переливающийся серебром, заставив всех замереть с открытыми ртами. — Я никогда не видела северное сияние такого цвета. Похоже на твои глаза, — прошептала Леся, прижавшись к Гору, целуя холодными губами, и следом небо полыхнуло знакомым зеленым огнем. Ночью он проснулся от жара, прижимающегося к нему тела. Проведя рукой по горящей огнем Лесиной щеке, он вслушался в рваное дыхание и через секунду набирал номер скорой.