Шторм. Спасите наши души

Лишь незаурядная личность, проявив просто-таки недюжинную смекалку и исключительную находчивость, могла отыскать из предложенных риелтором вариантов этот чулан, по недоразумению гордо именуемый «студией». И обладатель всех перечисленных достоинств сейчас лучился неподдельной радостью от мастерски проведенной сделки по аренде недвижимости, застыв посреди квазиквартиры и раскинув в стороны длинные руки, и оставалось совсем немного, чтобы те уперлись в ее противоположные стены. — Сла, скажи, ништяково? Идею Аси о продлении до лета аренды дома, где проживали семьи во время визита в Акюрейри, Славка с Пашкой не поддержали. Более того, рыжий всех заверил, а проще — нагло соврал, что уже подыскал подходящий вариант — немного поскромнее, и в данный момент ведет переговоры с риелтором. После чего, до отъезда родителей, технично уклонялся от настойчивых попыток проинспектировать мифическое жилище, не забывая возмущенно горлопанить о недоверии и совершеннолетии, и, как подорванный, носился с одной встречи на другую в поисках квартиры. От помощи Славы он отказался, объяснив желанием устроить сюрприз, при этом бурча о неведомом тому пока звере — секвестировании. И обе задачи удались Пабло на десять баллов. — Я же перевел тебе достаточно зеленых, — Слава окинул мрачным взглядом скудные квадратные метры и меблировку, состоящую из полутораспальной кровати, узкого дивана, встроенного шкафа, кухонного стола с полками и маленькой барной стойки. И, поправив воротник толстовки, точно тот душил его, обреченно констатировал: — Она целиком поместится в мою гардеробную в доме родителей и еще место останется. — У нас на горизонте, Сла, маячит голохуевка, — честно поведал ясновидец Пашка и немного погодя добавил, не забыв придать голосу проникновенные нотки: — Да, пока гипотетическая, но уже пора начинать экономить. Мы у чёрта на рогах, брошены на произвол судьбы, и помощи нам ждать не от кого. — Передоз жалостливости… — хмыкнул Славка и, сделав шаг, оказался на расстоянии метра от наглого рыжуна… Прям телепортация: вот ты в «холле» и хоп — уже в центре «залы»… — Да? А мне хотелось пронзительности, чтобы у тебя скупая мужская слеза навернулась, — на мгновение отвлекшись от своей театральной постановки, откровенно признался тот. — Хотя ты прав — про «брошенных» я маху дал.  — С произволом и помощью тоже перебор, — подкорректировал его спич Слава и покосился на шкаф-купе. — Не согласен! Нас все покинули, — решительно заявил рыжий, игнорируя при этом упрямую вещь — факты. Родители до последнего пытались отговорить их и поначалу намеренно не принимали участие в предпринятых усилиях по получению визы. Первой сдалась Ася, следом Виталий, а Янина и Женя воздержались — несмотря на категорическое неприятие решения детей. — Хочешь, чтобы мамы-папы в Акюрейри обосновались на постоянку? — откатив дверь шкафа, риторически поинтересовался Слава и, тоскливо осмотрев крошечное пространство, покосился на довольного рыжего. — У нас есть деньги. Немного. Но хватило бы на что-то… попросторней. К тому же я еще по страховке получу прилично. — Помимо реабилитации, не забывай о режиме питания! — сделал громкое заявление министр финансов их маленькой ячейки. — Цены здешние вида́л? Один поход в маркет равен нашей бурсовской степухе. Я сейчас кубатурю над способами получить разрешение на работу. — Управление по миграции не даст добро, — подрезал ему крылья Славка. — Это мы еще поглядим, — возразил адепт учения — препоны на то и существуют, чтобы их обходить, и не преминул поделиться сокровенным: — Я в бармены бы пошел. Любой коктейль забацаю… Или наэкспериментирую. И послушать других «за жизнь» люблю. Еще вариант — торговать свитерами с оленями. Сла, это ж Клондайк… В чем именно заключается «золотая жила» по сбыту вязаных изделий с орнаментом Пашка сообщить не успел, прерванный чудовищным грохотом сверху, словно на потолок рухнуло перекрытие следующего этажа. — Это Йорган. Из Норвегии, — пояснил он растерянно взирающему на потолок другу. — На стройке работает. Вчера познакомились… Сла, улыбнись… И изобрази пальцами «победу». — На хуя? — поинтересовался тот, присев на край матраса, живот прошили неприятные рези, еще порой появляющиеся от долгой ходьбы. — Пацанам пошлем, — ловя ракурс, Пашка торопливо поводил телефон из стороны в сторону, пока Славка не воспротивился, и щелкнул, едва две физиономии попали в фокус. — Пусть порадуются. Я, когда в группе пост запилил, что собираемся квартиру снимать, народ сутки перетирал. Вот это, скажу тебе, был поток сознания… Из-за стремительности случившихся за последние месяцы событий у Славки самого в мозгах творилось светопреставление. С одной стороны, мечты исполнились — любимый рядом. Но, как обычно, когда дело касалось рыжего, правило — действовать, а ненужные сомнения оставлять на потом, работало шиворот-навыворот. И, выбравшись из штормовой волны, Слава при полном понимании стекольной хрупкости жизни и мира в целом, тем не менее, вместо немедленного разрешения между ними недомолвок, загрузился опасениями, что благодаря своим замашкам лесоруба все испортит. Внутри поселилась нерешительность, к которой, будто ему снова одиннадцать, нагло присоседилось смущение. И эти два ощущения, имеющие совершенно разные основы, объединившись, вдруг превратились в малообъяснимое ему самому препятствие, перемахнуть которое одним прыжком не получалось. А возможно, причина заключалась в самочувствии — изматывающая слабость приходила волнами, и разом пропадало любое желание что-нибудь предпринимать и о чем-либо размышлять. Вот и сейчас уши словно забило ватой, отчего тараторение Пашки доходило искаженными звуками, перед глазами замелькали черные запятые, навалилась какая-то чудовищная усталость, и Слава, вытянувшись на покрывале, мгновенно провалился в вязкое марево — без сновидений. Первоначальный и основополагающий план Пабло состоял из единственного пункта — на пару с любимым забыться в пароксизме страсти. И немедля. Однако все пошло не предвиденным им путем. При знакомстве с новым жилищем Сла посреди разговора резко закемарил, а проснувшись, выглядел хмурым и занялся раскладыванием шмоток — своих и заодно Пашкиных, сваленных кучей на полках, не обращая на него никакого внимания. Безусловно, решительно настроенный рыжий отказываться от задуманного не намеревался, но подойдя вплотную к матерящемуся себе под нос Славе внезапно оробел… Бля, слово-то какое левое!.. Тем не менее, в результате этого, мать его, «оробения» вместо того чтобы обнять и далее воплощать в жизнь свой грандиознейший план — «забываться на пару», Пашка немного послушал родную, ненормативную лексику и отправился в расположенный поблизости «Bonus» за курицей — болезному, как-никак, надо правильно питаться… Вернулся он затаренный под завязку пакетами и даром шеф-повара, внезапно проклюнувшимся возле прилавка с бараниной и настойчиво требующим самореализации. Под подозрительным взглядом валяющегося на кровати и следящего за его манипуляциями Славки, он безотлагательно принялся за создание своего первого шедевра — бульона по-терентьевски. Однако процесс оказался немного продолжительнее, чем предполагалось изначально, и Паха, устроившись на диване, всего-то на минутку отвлекся на переписку с семнадцатыми. В результате бульон почему-то выкипел, курица разварилась, а сонный Славка выглядел недовольным. — В следующий раз сам готовь! — возмущенно вспыхнул рыжий, гневно полоснув зелеными молниями молчаливого Романовского. — Завали! Пылающий от негодования раб кухонных галер Пабло уже открыл рот, чтобы ответить на форменное хамство эквивалентно, но неожиданно хохотнул — все же он сильно соскучился по ругани Сла, и через миг оба ржали, не в силах остановиться. Прежнее общение вернулось, и с ним легкость, серьезные разговоры, розыгрыши и уютное молчание вдвоем, но промелькнувшая с момента заселения в «роскошные апартаменты» неделя не приблизила отношения, к которым оба стремились на протяжении долгих лет. Не сговариваясь, Сла занял кровать, Па — диван… Между ними пролегла невидимая граница, и они не понимали, как ее преодолеть. Зато бытовых проблем, беспрестанно падающих на буйные головы и требующих немедленного решения, было предостаточно. Ну, хоть со стряпнёй, в целом дела обстояли неплохо, если не замахиваться на борщ и жульен. Инспекция своих способностей выявила — они умеют: открывать консервы, упаковки с блюдами из кулинарии, неплохо делают бутерброды и доводят до полусъедобного состояния некоторые полуфабрикаты, а у Пашки настоящий талант фигурно нарезать фрукты. В общем, быт грозил наладиться…

***

Очнувшись в разгоняемой тусклым отблеском уличных фонарей полутьме, Славка прислушался к доносящемуся с дивана родному сопению и потянулся к телефону. Секунду таращился на горящие неоном цифры на экране, перевернулся на другой бок и снова провалился в сон, представляя, что рыжий не в метре от него, а рядом и обнимает… Днем они с Пахой протопали несколько километров до порта и обратно. Насильно никто их не заставлял проделывать подобные опыты над собственными организмами — променад в сумерках по городу, постепенно захватываемому ночью, порой при шквальном ветре и снегопаде, смахивал скорее на экспедицию по освоению Арктики, а они на ее покорителей или ездовых собак тех самых покорителей. Тем не менее, ежедневно возвращаясь из реабилитационного центра, они обедали и отправлялись в дорогу, с каждым разом увеличивая пройденное расстояние, а сегодня состоялся очередной рекорд. Вероятно, помогла погода: порывы ветра стихли и перестал валить снег, а луна, раздвинув темное кружево туч, рассыпала серебряный свет по затерянному среди снегов маленькому фьорду. Добравшись до порта, они долго молчали, любуясь мерцанием лунной дорожки, отражающейся на блестящей темнотой поверхности воды, окружающими залив тенями гор с жемчужно искрящимися вершинами и размазанными сумраком очертаниями пришвартованных судов, загадочно мигающих огоньками. И точно для добавления волшебной панораме атмосферы праздника в воздухе в медленном ритме затанцевали снежинки. На обратном пути последние пару сотен метров Романовский практически прополз и, добредя до постели, мгновенно вырубился. Со слов врачей — восстановление шло обычными темпами. Силы действительно возвращались, но иногда резко накатывала усталость, и тогда хотелось в буквальном смысле снять ее с себя… Во второй раз Славка проснулся, как от толчка. Не включая свет, пошаркал в санузел, распахнул дверь и… шагнул в залитую светом матового софита ванную. Прозрачная перегородка со струящимися по ней ручейками воды не скрыла ни одной детали. Повернув голову на звук, Пашка пару мгновений смотрел на Славку сквозь пелену дождя, продолжая двигать кулаком, а затем переступил невысокий бортик душевого поддона ему навстречу. — Вот да, Сла! Я дрочу! — чересчур воинственно для сложившейся ситуации проорал он и, на кой-то черт подняв руку, уточнил, но лучше бы молчал: — Левой! Правая для другого — я ей ем! Но тот, охватив взглядом порозовевшие скулы и темное золото прядей волос, с которых стекали капли, прокладывая дорожки по мокрой коже, оббегали впадинку пупка и терялись в коротких рыжих волосках паха, временно потерял способность к воспроизведению речи. — Ты онемел по какой-то причине или просто молчишь? — поинтересовался Пашка, резко сменив тон на спокойный. — Есть… разница?.. — слова буквально продирались сквозь пересохшие губы, а глаза, припаявшись к рыжему паху, не желали видеть иное. — Огромная! Сдерживаешь себя, подбираешь мат или в ахуе? — незамедлительно предложил он варианты. — В ахуе! — выбрал Славка, по-прежнему не сводя взгляда с его эрегированного фаллоса. — От моего члена?! Ты же видел его тыщу раз. И с телками, и когда спали вместе, и вообще. Или из-за мастурбации? Так это же нормально! В детстве, кстати, мы фапали вместе… — рыжий неизменно, когда нервничал, не мог остановиться, а теперь еще и добивал подробностями. — Не помню… — Знатные дрочеры были… — прошептал Пашка и качнулся вперед. Обхватив пальцами его вставший член, он несколько раз осторожно оттянул шкурку вниз-вверх и, взяв ладонь Сла, положил на свой. Они дрочили в одном ритме, не прикасаясь друг к другу, за исключением рук и взглядов. Изумруд и янтарь переплелись, смешавшись в общий для двоих цвет… Дыхание сорвалось. Пульс, зачастив, взвился… Через несколько мгновений одновременно кончили… Непривычно серьезно глядя на него, Пабло тут же отдернул руку и, отстранившись, облокотился спиной о перегородку с хлещущими по ней струями воды, а немного погодя, так и не произнеся ни слова, прервал зрительный контакт, протиснулся между Славой и стеной и исчез за дверью. Романовский собирался остановить, но странная оторопь, сковав, превратила его в истукана. В голове и венах долбили электрические разряды, и он в каком-то отупении следил за напоминавшими тропический ливень ручейками на прозрачной стене. Спустя время медленно поднес ладонь с подсохшей спермой к лицу, понюхал и шагнул под душ. Вернувшись в темную комнату, с десяток секунд слушал ровное дыхание, доносящееся с дивана, и вытянулся на своей полуторке. Его не покидало впечатление, что случившееся в ванной — сон. Утром неловкость не исчезла. Оба намеренно избегали встречаться взглядами и за завтраком обменялись лишь парой скомканных, отрывистых фраз. Так и не разродившись мыслями, как вести себя дальше, они отправились на рождественскую ярмарку, где рыжий, дегустируя исландские деликатесы и рассматривая сувениры, по обыкновению, занялся пургометством, развеселив и себя, и рассеяно-задумчивого Славку. — Привет. Как ты? — машинально приняв вызов и услышав голос в трубке, Пашка замер. За прошедшие месяцы он не созванивался и не переписывался с Эриком, а новости узнавал от Тренда, ограничивающегося в основном общими фразами. И рыжий обрадовался бы звонку — в любой другой день, только не сегодня. — Нормально… — он стриг ушами, следя за любимым. — Поздравляю с рождением брата. — Смотри, — улыбаясь, повернулся к нему Славка, держа в руках шапку с оленями, и сразу замолк. Став серьезным, он положил смешной головной убор на место. Что-то в глазах дало понять — он в курсе, с кем Пашка разговаривает. — Эрь, с Рождеством тебя. Хорошего года, — договорил рыжий, сохраняя видимое спокойствие и не сводя взгляда со Сла, и отключился. Купив запечённую баранью ногу, селедку, лепешки, шапки и свитера с оленями и еще кучу ненужных рождественских атрибутов, в молчании побрели домой. А белая пелена из-за начавшегося — или продолжившегося — снегопада вдруг создала иллюзию, что они двое в целом мире, и в очередной раз напомнила Славке истину — Пашка только его. Но от предательских, не иначе дожидающихся своего часа в закоулках подсознания, картинок рыжего и Эрика — смеющихся, обнимающихся, неожиданно в мозгах противно заскрежетал дурацкий, сбивающий с ног вопрос: почему они расстались… В квартире, расстегнув замок на пуховике, он опирается на дверное полотно, а рыжий, свалив пакеты на барную стойку, делает шаг обратно в прихожую и, ухватив его за полы куртки и дернув на себя, с отчаянием шепчет: — Не рассказать, Сла, как мне плохо оттого, что не простишь. Ты говорил. Давно. Я помню… — Скоро два года это понимание болезненным нервом бьет внутри и, даже под завалом повседневности и событий, не позволяет забыть, продолжая наносить острые, точные удары. Как объяснить любимому рыжему паникеру, что дело во мне, в идиотской мысли, неизвестно откуда забредшей в дурную башку, и что никогда не существовало понятия: простить или нет… Не отыскав слова, Слава просто притягивает Пашку. — Простишь? — сипит тот, от объятий плавятся тревоги. — А ты меня? — Слава обхватывает ладонями любимое лицо… Так близко. В темноте легче. Вместо признаний дыхание и прикосновения. — Завещание, нет… Больше не за что, — на грани истерики Пабло вжимается, вцепляется намертво в его плечи, чтобы не смог вырваться. Целует. До дрожи. — И мне… — без пауз, вздохов, раздумий, потерявшись в рыже-солнечном астрале, он отвечает. Жадно. Торопливо. Точно Пашка может передумать. Истончившаяся невидимая преграда окончательно исчезает, а наполняющие кровь искры от молний превращаются в волну, которая накрывает с головой и смывает остатки неуверенности, неловкости, недоговоренности… Почувствовав, как рыжий дернулся, собираясь отстраниться, он не позволяет, обнимая до хруста косточек… Не отпущу… Вдавливает в себя сильней, продолжая целовать — рвано, грубо… Язык по-хозяйски врывается в рот. Исследует. И спустя столетие до него доходит, что Пашка не планирует никуда сбегать, наоборот, пытается сорвать с них одежду… Не размыкая губ — опасаясь прервать соединение их системы, они, стукаясь лбами, зубами, локтями, лихорадочно сдирают куртки, худи, следом стягивают до щиколоток джинсы, путаясь, рвя… Воздух в легких, смешавшись, становится общим. Каждое прикосновение — электрический разряд, сбивающий дыхание. Обхватив ладонью член любимого, мастурбируют. В одном ритме. Другой рукой гладят, сжимают до синяков кожу. Языки повторяют движения тел — то лаская, то борясь… Несколько фрикций, и они кончают, зажмурившись, выстанывая имена друг друга. По крови гуляет ветер, по системе тысячи заряженных частиц, спаивая последние мелкие повреждения… Вечность не размыкают рук, продолжая дышать друг другом. Сон наяву… — Мне мало… — шепот, проникая в мозг, вторит Славкиным мыслям… Мало. Да… Отстранившись, Пашка, блестя в темноте белками, неизменно откровенен. — Сла… Хочу тебя в себя… Я на минуту в ванную… Там… Нет. Пофиг… Сейчас. Слова растворяются в поцелуях, и Славка, продолжая прижимать его к себе, делает шаг в ванную, щелкает клавишей освещения, желая не только чувствовать, но видеть зелень глаз, губы с чуть обветренной кромкой, торчащие в разные стороны вихры. И, как есть — в болтающихся на щиколотках джинсах, втискивает себя и Пашку за перегородку и врубает кран… Потоки воды не отрезвляют. Пульс, истеря, колотится в едином ритме. Ощущения до бритвенной остроты… — И что здесь? — Язык обводит контур губ. Пальцы медленно и невесомо по влажной коже. Происходящее самое естественное, правильное, что может быть. Чувствовать теплое, сорванное дыхание на виске… Касаться своей щекой его. Пашка мычит, распахивает пьяные глаза, моргает, немного обретает фокус: — Не помню… — Гладит шею Славки, переместив ладонь ниже, едва дотрагиваясь, исследует грудь и живот, не пропуская ни одной отметины шторма. Вслед за пальцами шрамов касаются губы и язык. Слава дергает вверх, целует. Предплечья с татуировками вместе создают совершенно иной узор — наполненный иным смыслом. Соединение длится бесконечность, а затем, вдыхая запах солнечного песка, он лижет кожу, по миллиметру спускаясь ниже. Бешеный стук заставляет прижаться к груди и слушать Пашкино сердце. Но рыжий, нетерпеливо взбрыкивает и выталкивает его из тесной кабинки, швыряет в стену, а сам, присев, торопливо роется в тумбочке под раковиной. — У меня закладки по всей квартире, — не вставая, разворачивается он, демонстрируя квадратик кондома и флакон со смазкой, и, глядя снизу вверх на ошалевшего Славку, лыбится: — Гальюн реально кармическое для меня место. И внезапно, так же стоя на коленях, прижимается к Славке, трется щекой о кожу живота. Опять тянется к шрамам, целует. Опускается ниже, слегка оттягивает пальцами кожицу на члене, лижет кончик, забивая рецепторы вкусом любимого. Гладит языком шелк головки, обхватив ее губами, сосет, проходится языком ее краю, по уздечке. Повторяет сначала. И еще. Наслаждается… Вылизывает ствол по всей длине, прерываясь на поцелуи. Вернувшись к началу, погружает головку во влажную глубину рта, смакуя, посасывает и заглатывает член еще глубже, подрачивая рукой. Славка держится за рыжие вихры. Иначе упадет от миллиарда разрядов, раскраивающих пополам. Молнии, крутясь в вихре, лишают кислорода, выскакивают стонами из пересохшего горла, а следом наполняют воздухом легкие. И его дыхание напоминает хрипы тяжело больного… Да, больного Пашкой… Чувствуя, что вот-вот взорвется, вцепившись в плечо рыжего, дергает, но тот, подняв пьяные глаза, протестуя, стонет, горловые вибрации пробегаются импульсами по нервным окончаниям головки, и Славка скулит, задыхаясь… Продолжая надрачивать, Пабло поднимается, покачиваясь — грозя рухнуть обратно на пол. Слава подхватывает его, прижимает, лижет губы, чувствуя на них свой вкус, целует. С силой. Припадочно. Пропуская удары сердца. Не в силах оторваться. Дыхание закончилось. Оба судорожно вдыхают, наполняя себя одним воздухом… Обхватив ладонями любимое лицо, он прикасается губами к веснушчатой скуле, желая перецеловать все крохотные метки солнца. Каждая пронзает миллионом колючих зарядов. И по общей системе, гудя, гуляет электрический ток. Тактильность балансирует на грани боли. Намеренно усиливая ее, доводя до безумия, с силой сжимает Пашкино плечо и резко врывается языком в рот. Вылизывает. Борется… И рывком, поменяв друг друга местами, прижимает рыжего к стене, но тот разворачивается к нему спиной. Кислород закончился и, ткнувшись носом в волосы, Слава наполняет себя атмосферой их планеты — запахом раскаленного песка… От идущего по венам тока волоски на коже, наэлектризовавшись, встают дыбом. Или от сладкой пытки ожидания. Пашка прислоняется щекой к прохладному кафелю и, прикрыв глаза, перед которыми пляшет разноцветная круговерть, через миг распахивает, почувствовав нежные поглаживания кожи поясницы, а следом подушечки, осторожно дотронувшиеся до колечка мышц… Анус пульсирует от прикосновений прохладных, скользких пальцев, аккуратно растягивающих его. А Пашка едва не воет от вынужденной задержки и закидывает руку, пытаясь ускорить… — Сла… давай… — перекрученные связки пропускают слова через одно. — Куда «давай», Торопыгин… Порву же… — прижавшись, Славка целует затылок, не прекращая растягивать. — Сдохну… щас… из-за тебя… — едва слышно хрипит он истинную правду — остался всего-то миг до отключки. — А я… с тобой… — похожий сип над ухом. Спустя время, показавшееся тысячелетием, почувствовав наконец головку, приставленную к анусу, Пашка действительно на мгновение теряет сознание. И, очнувшись в момент проникновения в него члена, опять едва не отрубается от восторга… Секунды, пока Слава, остановившись, дает привыкнуть мышцам, рыжий прерывисто стонет от необходимости продолжения… Толчок. Пауза. Тело бьют электрические разряды. До экстаза. Еще толчок. Еще. И Слава внутри. И хочется умереть от сбывшегося безумия — его руки сжимают бедра и член распирает стенки ануса. Слава подается назад, оставляя головку, и вновь поступательно вперед. Осторожно. Сдерживает себя, останавливается, обнимает, заново зарывает нос в волосы и дышит. Мечтая, вот так — спаявшись в одно, замереть навсегда и следовать за током. Мгновение счастья, превратившееся в бесконечность. — Не бойся… я норм… — с трудом вспоминая слова, выдыхает Пашка, сходя каждый миг с ума от близости любимого, его прерывистого горячего дыхания за ухом и нежных поцелуев. И не покидают два взаимоисключающих желания: остаться навечно слившись воедино и почувствовать движение его члена в себе. Словно услышав своего рыжика, Сла давит на поясницу, заставляя его еще больше прогнуться. Отстраняется, вытаскивает член и смотрит на растянутый вход, нежно гладит пальцами, а затем, добавив смазку, приставляет головку и аккуратно скользит внутрь. Погрузившись, вытаскивает и вновь толкается вперед… Пашка подмахивает, стараясь соединиться с его ритмом. Двигаются в унисон. Общее сердцебиение. Один стон на двоих. Вздох. Узор рун… Амплитуда становится резче. Он практически вколачивает свой член и дрочит Пашкин, а того наполняет неведомый до сих пор кайф — колючий, расцарапавший эмоции, чувства до эйфории, за которой безвременье… Глубже. Сильнее… Буквы потеряны, мысли, разбившись, разлетелись, стоны походят на карканье… Нет воздуха. Обоих трясёт, как в лихорадке, от заряженных электричеством нервов. Разряд. Тела в судороге, система коротит. И обоих разрывает от силы тока… — Люблю тебя… — рыжий приходит в себя от шепота, гладящего теплым воздухом дыхания и легких поцелуев. Обнимает ослабевшими руками своего Сла и крепко зажмуривается… чтобы не заплакать… Но, почувствовав губы любимого на своих, не выдержав, всхлипывает… — Пашка… Мотает головой и, не открывая глаз, вжимается в Славку… Единение лучше, чем представлялось в мечтах… Сла нежно целует каждый глаз, проводит языком по рыжим ресницам… Заряженные счастьем частицы гуляют по общей системе. И ему до сих пор реальность кажется сном. Да, самым правильным, который мог случиться… Пашка рядом с ним… Грохот сверху нарушил ход времени их личной планеты, заставив рефлекторно поднять голову. — Йорген опять снес диван, — с глубокомысленным видом выдохнул рыжий. — Блять! — одновременно с ним громко ухнул Славка… И они взорвались хохотом.

***

Крошечная квартирка на севере острова льда и огня стала осуществлением детской мечты — территория лишь для двоих. Со своими законами мироздания, подарившего шанс оказаться на краю света и будто специально для них создавшего долгую ночь с полыхающей на небе авророй. Личная планета с восстановившейся системой, где время шло своим ходом: то замирало на моменте счастья, то неслось вперед. И наверстывая потраченные на отчуждение, ошибки, заблуждения годы они заново узнавали друг друга, отгораживаясь от всего мира. На какой-то период. Об абсолютной изоляции и речи не шло. Ежедневные звонки, скайп, переписка с родными, друзьями и семнадцатыми не позволяли почувствовать оторванность. Да и повседневные заботы и реабилитационный центр никуда не исчезли. Процесс выздоровления неожиданно сделал скачок вверх, по заверению врачей благодаря викинговскому здоровью Сла. А он лишь улыбался, прекрасно зная, в ком по-настоящему дело. Пашка являлся его лекарством. В общем, действительность заставляла выныривать из своего пространства. Новогоднюю ночь они, естественно, провели дома. Днем после прогулки по празднично украшенному городу долго общались с родными, друзьями и семнадцатыми, затем тщательно сервировали барную стойку готовыми блюдами из супермаркета и, дождавшись девяти вечера, наскоро отметили праздник по питерскому времени. А после завалились на теперь уже семейное ложе, прихватив с собой бутылку виски и подарок Пашки — гитару. — Тебе, — протянул ему Славка небольшую коробку. — Это ведь Локи? — распаковав, рыжий в восторге рассматривал бронзовую статуэтку полулиса-получеловека. — Пережил вместе со мной шторм. — Статуэтка, засунутая им в карман в каюте, не исчезла в бурных волнах и обнаружилась в госпитале среди аккуратно сложенных вещей, в которых тонул. Он не знал, хорошая ли идея дарить трикстера или нет, и честно искал другой презент для Пашки, но мысли настойчиво возвращались к хохочущему в аварийном освещении Локи. — Ты когда-нибудь расскажешь о том дне? — тихо спросил рыжий и обнял, соединяя их тату. — Да особо не о чем, кроме одного — меня спас твой подарок, — улыбаясь, Слава поцеловал веснушки на носу, а немного погодя все же рассказал. Немного. О сделанном на заказ волчьем кресте, который собирался подарить ему на прошлый Новый год, но после сна передумал и надел в шторм. О старом Томсоне, и таком же кресте — только старинном и больше, и о Локи. — Сла, давай перед Питером сгоняем в Англию. Найдем того старика. Он полюбасу знает про ту тетку! — глаза Пахи напоминали два зеленых блюдца. — Предполагаю, что рыжеволосая — рожденная нашей больной фантазией поебень, — усмехнулся Славка. Поначалу Славка немного терялся от новых ощущений. И смущался от напора Пашки. Да, когда тот будил минетом. Или неожиданно застывал посреди улицы или в магазине, поворачивал голову и делал многозначительное движение рыжими бровями. Славку кидало в жар. От взгляда на торчащие из-под шапки вихры, веснушки на переносице, немного поблекшие под коротким северным солнцем, или зеленые молнии глаз, режущие пополам, в мозгу возникали импульсы тока, беспрерывно бомбящие каждый нерв… А затем оба наперегонки неслись домой и в тесной прихожей, толкаясь и стукаясь руками, ногами, срывали друг с друга одежду. Вжимались, точно спаивались, и порой не сразу занимались любовью, а просто целовались. В конце февраля к ним в гости нагрянули мамы. Перед их приездом в мини-квартире состоялась макси-уборка: Славка отдраил до блеска кухню и «залу», а рыжий по традиции кармическое для него место — гальюн. Генералка, конечно, лишних метров квартире не добавила, но отсутствие шмотья Пашки, постоянно разбросанного в нелинейном порядке, а теперь линейно разложенного в шкафу, чудным образом придало пространству обманчивый объем. — Слава, это что? — первой очнулась Янина. Оставив багаж в арендованной для них квартире, мамы сразу же поехали посмотреть, как устроились их детки, и моментально переместившись с порога в комнату-кухню, долго молчали, видимо находясь под сильным впечатлением от телепортации. — Может, полопаем? У нас с утра маковой росины во рту не было, — тут же нашелся рыжий, переключив внимание с квадратных метров на художественно разложенные блюда из кулинарии и фигурно нашинкованные фрукты. А Слава сжал челюсти, дабы не хмыкнуть и не испортить серьезность сказанного из-за возникшего перед глазами утреннего кадра: запрокинутая голова, раскинутые в стороны худые коленки и эрегированный член сонного Пашки, и он, делающий самые первые шаги в освоении искусства минета. Поэтому сейчас понятие «маковая росина» предстало перед ним в более широком… разнообразном смысле… Грохот сверху отвлек мысли мам и от яств, и от тесноты квартиры, заставив испуганно взариться на потолок. — Это Йорган. Из Норвегии, — устраиваясь на барном стуле, уточнил Пашка, как само собой разумеющееся. Регулярные падения чего-то тяжелого у соседа давно вошли в обязательную программу, прослушиваемую ими не менее одного раза в день. После обеда Янина, так и не смирившаяся с происходящим в жизни сына, отправилась с ним к себе на квартиру для важного разговора. А Ася после их ухода решила сварить борщ деткам — соскучившимся по-домашнему, и спустя полчаса окликнула Пашку, растерянно рассматривая флакон, стоящий на одной из кухонных полок между склянками со специями: — Сына, для чего это? Собираясь в аэропорт, Славка, прямо-таки на пороге, вспомнил о схронах рыжего, натыканных в самых неожиданных местах. И, носясь, как два слона в посудной лавке, один — матерясь, другой — вопя, они спешно ликвидировали нычки. Собрав все комплекты для анального секса, свалили их в дорожную сумку, для надежности ввели код на замке и с чувством выполненного долга поехали на встречу. Лошары. Пропустили… И, глядя на покрасневшую Асю, догадавшуюся о назначении бутылька, он впервые не нашелся с ответом. Запылав багрянцем, суетливо сгреб смазку и кондомы и сунул в карман. — Мама напостой нас палит, — подытожил Пашка рассказ об эпик фейле, когда они наконец остались наедине… И оба, вспомнив Славин день рождения, одновременно заржали… Рыжий тогда приготовил сюрприз и, выскочив из ванной, громко напевая «Па-ба-бам-па-бам-па-бам…» и энергично танцуя, услышал знакомое: «Блять!». Переведя взгляд на матерящегося виновника торжества, с утра принимающего поздравления по скайпу и в соцсетях, он обнаружил того в крайней степени опупения, прикрывающего камеру на ноутбуке, из динамиков которого доносился голос Аси: — Это Паша поет? Славочка, почему я ничего не вижу? — Да интернет виснет, Ась! — смог лишь прохрипеть Славка, сдерживая смех от вида рыжего в карнавальном костюме. В фуражке, авиаторах, ошейнике с шипами и стеком в руке тот смотрелся практически угрожающе благодаря дополняющим наряд — желтым джокам с голубыми сердечками и объемным тапочкам в виде птичек-тупиков. — Привет, мам! — проорал Пашка, сдирая очки и мицу, но застежка на ошейнике, как назло, не поддавалась, и он решил проблему, обмотав горло валяющейся на полу футболкой, а затем прыгнул рядом со Сла. — Сыночка, ты простыл? — вновь обретя способность видеть, воскликнула она и затараторила: — Надо поберечься. В Исландии такие ветра, а у тебя всегда было слабое горло. — Да, мам, с горлом беда, — согласился он, и Ася начала перечислять народные средства от ангины, но вдруг резко смолкла, опустила голову и торопливо попрощалась. — Ты ебанат, каких поискать! — после долгой паузы из-за непонимания причин прерывания связи, повернувшись к Пашке, резюмировал Славка и указал на его шею. Футболка с одного края слезла, явив во всей красе ошейник с шипами. — Пугаешь маму. — Сразу бы отключился, — не остался тот в долгу. А на следующий день приехала Лана и, хохоча, как ненормальная, обследовав их жилище, выдала заключение: — Коробка с карандашами. Мамы к вам собираются. Вот же удивятся. На фотках студия попросторней, — и с улыбкой осмотрев помятых Сла и Па, всю ночь занимающихся примеркой мицы, авиаторов и тапочек-тупиков, загадочно сообщила: — Наверное, хорошо, что меня непогода в Рейкьявике задержала. Каждый день они открывали для себя красоту севера, но особенно полюбили полярное сияние. Для Славки оно стало символом рассвета. Странная, казалось бы, ассоциация, явление ведь ночное. Однако аврора, переливающаяся цветом Пашкиных глаз, ознаменовала начало их отношений. Обследовав Акюрейри и его окрестности, по весне обоих потянуло в путешествие. Правда, выбор машины едва не сбил их настрой. Но бесконечный диспут разрешил капитан Гвюдрун, взявший неофициальное шефство над ними между рейсами. С его легкой руки был недорого арендован Прадо, а также подарена подробная карта с обозначенными на ней местами, которые, по мнению исландца, обязательно надо посмотреть. За два месяца они объездили и исходили весь остров с северо-востока до северо-запада. Фьорды, вулканы с полями лавы, ледники с холодными озерами, водопады с сияющей над ними радугой, пустынные пляжи с высящимися из воды базальтовыми скалами, гейзеры и горячие источники. Первым делом рыжий потащил Славку в геотермальные купальни с молочно-голубой водой у озера Миватн, имеющей в народе название Северная Голубая лагуна, с пояснением: «Славень, да мы же все из нее — голубой лагуны-то, вышли». В ряде мест дороги еще были закрыты, и тогда, оставив машину и прихватив рюкзаки, они отправлялись в трекинг на целый день. Да и в надписях на дорожных указателях с каждым днем ориентировались все больше, параллельно штудируя учебник исландского с курсов, на которых настоял рыжий. Поначалу заявив — знание языка им требуется для точного понимания… рун на их татуировках. Действительно, при соединении ими предплечий и локтей, узор выглядел абсолютно иначе, точно был задуман для двух рук. Напоминание Сла, что немного поздновато выяснять подробности о значении тату, переключило Паху на вторую причину. И он привел аргумент — учеба в Универе. Прошедшие месяцы они подсознательно оттягивали окончательное решение. Хотя перевелись в Бурсе на заочное, выбрали факультет в Университете Исландии, и даже по итогу начали изучать исландский, тем не менее до сих пор тянули с подачей заявлений на поступление. — Бегал ты, Славень, бегал… да от меня не зашхериться… Я Лис Зоркий Глаз… — накануне отъезда из Акюрейри, уткнувшись Славке в шею, засыпая, тихо пробормотал рыжий, видимо рассказывая себе сказку на ночь. — Везде сыщу и выебу… — по привычке зарывшись носом в его вихры, смеясь, продолжил он. — Золотые слова. Отличненько, что ты сам признаешь… — подняв голову, Пабло провел губами по его подбородку. — Хотя пару раз тебе почти удалось избавиться от меня. — Один знаю, а про второй нихуя не догоняю, — дернулся Слава. Случившееся два года назад теперь выглядело серьезным помрачнением — отказаться от Пашки ради мифических снов и неясных предположений. — А спор? Если бы я все-таки профланировал по Невскому голый? Ты бы отпустил меня в Оксфорд? — возмущенно взвился тот, явно лукавя — и самому Сла, и всем, кто знал Пабло, было известно, что разделся бы он легко. — Придумал бы еще что-нибудь, — прижимая к себе распалившегося рыжего, признался Слава. Перед выпускным, поняв, что пока пребывал в очередных раздумьях о прекращении их отношений, Паха собрался в Англию, он взял его на слабо, хотя еще разобраться надо, кто кого. — Не отпустил бы… — Неохота уезжать, — перевел Пашка разговор на тему, вызывающую сожаление у обоих. Понятно, виза заканчивается, впереди сессия на заочном, необходимо переделать массу дел, если они решат остаться в Исландии, но оба, не сговариваясь, хотели отсрочить возвращение в Большой мир.

***

За год блошиный рынок в Тилбери совершенно не изменился. И возможно, именно эта статичность во времени в очередной раз заставила Славку почувствовать кардинальные перемены в своей жизни. От прошлогодней подавленности и одиночества не осталось и следа. Теперь не отпускало ощущение счастья — мгновения которого не исчезали, лишь сменяли друг друга. Да, рыжего, беспокойного счастья, топающего сейчас с деловым видом рядом. Заметив старика на прежнем месте, он ускорил шаг, но едва прилавок попал в зону видимости, ноги вмиг стали ватными и, непонимающе моргнув, Слава завис. Центр стола занимала знакомая статуэтка — смеющийся наполовину лис, наполовину человек, а чуть левее и ниже разложенных старинных книг на деревянной дощечке блестел старинный крест… выброшенный несколько месяцев назад в Норвежское море… — Сла, глянь прикол — Локи, — донесся до него громкий шепот. Подхватив, рыжий крутил статуэтку, внимательно изучая. — Блин, точь-в-точь, как ты мне подарил. — Интересуетесь знаменитым трикстером? — послышался надтреснутый голос, и ошеломленный Славка уставился в черные глаза старика. — Подобного вы, молодые люди, не встретите в магазинах. Бронза. Северная Норвегия. Пятнадцатый век. — Не встретим, — подозрительно заискрив зеленью глаз — по всему едва сдерживая смех, охотно согласился с ним Пашка. — Но у нас уже есть его статуэтка… Эммм… похожая… чем-то… — Может, тогда вам будет интересен другой предмет? — поинтересовался старик, указывая на крест. — Редкая вещь. Досталась моему деду от его деда… Не дослушав, Славка резко развернулся и, не разбирая дороги, рванул прочь от стола. Задыхаясь от увиденного, от собственной глупости, от наивной веры в надуманное, крохи которого продолжали жить, несмотря на все доводы рассудка. — Сла, — ухватил его почти на выходе и развернул к себе улыбающийся Пабло. — Ты всерьез загрузился из-за штамповок? — Паха, лучше молчи… — хмуро сообщил тот и направился в сторону гостиницы. Хмыкнув и пообещав себе не драконить любимого, рыжий потопал рядом. Но, естественно, его благих намерений надолго не хватило, и в отеле, наблюдая за Славкой, приложившим карточку к магнитному замку, терпение почило в бозе и он заржал: — Тебя развели, что кроликов… — Кроликов, блять… — окатив волчьим взглядом, Славка сгреб его в охапку, швырнул в номер, прижал к стене и, расстёгивая на нем ремень, прорычал: — Сейчас я тебе устрою брачную ночь пушистых… — Стоп! — когда джинсы были сорваны вместе с плавками, повернув к нему голову, приказал рыжик и, резко наклонившись, порылся в кармане валяющегося рядом рюкзака. — Вот! Скажи, я предусмотрительный. — Не то слово… — согласился Славка, ошарашенно глядя на белеющие оголенные ягодицы и шляпку анальной пробки между ними, а когда Пашка выпрямился, уставился на его лыбу, полный обзор которой закрывал квадратик разовой упаковки смазки, зажатый между пальцами. — На хуя? — Прям чувствовал, что после шопинга за древностями будешь не в себе, — хмыкнул тот, сияя тридцатью двумя, и оперся на стену. — Люблю, когда ты такой. — А я люблю тебя… — прошептал Славка, не озвучивая известное обоим — он не в себе от Пашки, и, прижав к груди обожаемое рыжее недоразумение, поцеловал его за ухом. Аккуратно вынув пробку, погладил пальцами растянутый вход, и, приставив головку, качнулся вперед. Замер, переждав по привычке несколько мгновений, двинулся дальше и постепенно заполнил его собой. Обхватив руками, прижал застонавшего любимого, понимая, что держал бы так вечно, вдыхая родной запах раскаленного песка… Момент счастья… Следующая фрикция снова выбивает стон… Ладонь накрывает Пашкину — узкую, с длинными пальцами, зажимает с силой… Слава держит рыжика, и ток свободно гуляет по двум телам… Вернувшись с прогулки по Лондону, лежа на кажущейся непривычно огромной кровати и слушая мерное дыхание рыжика, обнимающего его во сне, Славка думал, что именно сейчас и есть самый счастливый момент… Завтра рейс до Санкт-Петербурга, а там… — Столько сошлось одно к одному. Ну не возможно же так пропереться? — неожиданно завозился Пабло, нарушая тишину, и положил голову ему на плечо. — Надумал фантомы и поверил в них, — признался Славка, вздохнув. Весь день он невольно возвращался к случаю на рынке, вновь и вновь прокручивая в голове детали. Тревожащие. Не дающие покоя. Мелькающие в глубине глаз старика зеленые искры и странная улыбка, да не сразу понятая деталь — сегодняшний крест, в отличие от предыдущего, был лишен налета старины, точно его отполировали. — Ладно, соглашусь, с «редкой вещицей» ты лажанул. Сон тоже объясним — я его тебе в детстве рассказывал, и одновременно видеть двоим — тупо совпадение. А дальнейший кошмар про пещеру запросто мог тебе на нервяке привидиться, отсюда и выводы неадекватные, — приподнялся на локте Пашка, вглядываясь сквозь темноту в его лицо. — Но про обряд и легенду Гвюдрун стопудняк не придумал. — Паш, исландцы в эльфов верят. О чем мы говорим? — Тут не поспоришь… — согласился рыжий. — Некоторые, конечно, делают вид — поддерживают мифы, а большинство реально верит. Однозначно воздух Исландии влияет на буйную фантазию. Прикинь, даже у меня мелькала мысль, что наш сосед сверху тролль с красивым именем Йорган… — Вот, сам же и ответил. А тут сказка про море. — Подожди, а тату? Профессор утверждал, что в ней зашифрована легенда. О детях. Каком-то зове. Вечности… И она старше всего, о чем мы имеем представление! — Пашка, присев, от волнения начал размахивать руками… Не хотелось сдаваться и верить, что Песнь про детей Моря обычная липа, но слова Славы больше походили на правду. — Михалыч — кок с «Невы», тоже толковал про какую-то надпись в маленькой деревушке в Исландии. И что возраст ее старше рун… — Насчет возраста не уверен. Будь она древнее говна мамонта, разве ученые пропустили бы ее? А профессор о ней слыхом не слыхивал, и его коллеги тоже, — продолжил приводить доводы Славка. — Скорее всего, придумал ее какой-нибудь местный сказочник в одну из полярных ночей не так давно, а другой проникся и исландскими рунами изобразил, да от себя что-нибудь добавил. — Если ты прав, то жаль… Хорошая была бы сказка… — задумчиво признался Пашка и прижался еще плотнее к любимому, медленно провел рукой по теплой коже живота и, скользнув ниже, ухватил уже вставший член ладонью. — Почему была? — прошептал Славка, зажимая ягодицу рыжего и целуя веснушки на скуле, невидимые в темноте, но ему и не нужен свет — он помнил расположение каждой. — Я же не говорю, что легенда не существует. Ведь ее кто-то придумал и записал, значит, она уже живет…