Шторм. Спасите наши души

— Нет слов, — приняв вызов с незнакомого номера и услышав знакомый голос, Шторм вышел в подъезд и, закурив, оперся бедром о подоконник. После встречи в январе их общение c Ярославом прекратилось. Точнее, тот написал пару сообщений, которые Дима проигнорировал, а на третье: «Забронировал тебе билеты в Копенгаген на второе», лаконично ответив: «Пошел ты», отправил датский и владивостокские номера капитана в черный список. И мысленно вычеркнул набившую оскомину «вялотекущую шизофрению». — Я в Японии. — Ироничные нотки заменил деловыми. — Завтра буду во Владивостоке. — Вы серьезно? — выпустив в форточку струйку дыма, усмехнулся Димка… У капитана неубиваемое самомнение. — Не соскучился? — в своей излюбленной манере ответил вопросом на вопрос Яр, вновь вернувшись к легкому тону. — Не приезжайте. Пошлю опять, — отрубил Шторм, рассматривая сквозь стекло набежавшую хмарь и, затянувшись и выпустив дым колечками, все-таки пояснил: — Подрались, изнасиловали друг друга, понаказывали, пооткровенничали, потрахались и хватит. Ни вы, ни ваше прошлое, настоящее и будущее мне не интересны. И не нужны. — Так, значит? — слова капитана зазвенели от злости. — А не много ты о себе… — Не напрягайтесь. Мне без разницы, — перебил его Дима и, нажав отбой, отправил и этот номер в черный список, понимая, что меры глупые… И, услышав шаги на лестнице, обернулся. — Проблемы? — брат остановился напротив… Младший давно перешагнул детский возраст. Между ними случалось разное, но и когда знать его не хотел, беспокойство оставалось. С той минуты, как взял на руки маленький, покряхтывающий свёрток и взгляд встретился с туманным. — Все отлично, — улыбнулся Шторм, обругав себя за разговоры в подъезде, пусть и вполголоса. Впрочем, собственная неосторожность не нарушила хорошее настроение последних недель… Завершение учебы, выпускной и, безусловно, скорая встреча с семнадцатыми. К тому же на душе больше не висел камень — что невольно обидел карапета. Тревожило, несмотря на то, что по прошествии времени Шторм так и не совсем понял причины бурной реакции на свой невинный вопрос, но не сомневался: те имелись и весомые. А вечером, вернувшись в роту, застал очередной бедлам, устроенный оргкомитетом по проведению торжеств, возглавляемый Рябчиковым. Активисты баламутили бурсаков с начала января, предлагая, а затем переигрывая место проведения банкета: от теплохода, позабыв, что февраль, до пафосного ресторана или горнолыжной базы где-то в крае. До выпускного оставалось десять дней, а рота, потратив больше месяца на споры, так и не определилась… Несколько минут послушав доводы сторон, Димка взял лист с перечнем кафе и ресторанов и ткнул наугад. — Номер девять. — Мы же обсуждали эту кафеху. Решили поискать что-нибудь получше, — запротестовал Рябчиков. — Дим, у меня гениальная идея! Представь, порт… — Ага, мы на причале. Дружно докерим в ночи. Все. Закругляемся с поисками. Завтра вносите предоплату, — безапелляционно заявил Шторм, прекратив споры. Ранним утром выпускного начался снегопад, точно проведя черту последней ночи курсантской жизни, которую рота, по заведенной в мореходке десятилетия назад традиции, провожала со всей своей молодецкой удалью. Меньше часа назад уснули самые стойкие из 23-х, а Димка вместо того, чтобы последовать их примеру, вытянувшись на койке, буравил светлую — из-за кружащихся хлопьев, пелену за стеклом. Впереди вручение дипломов, но на сегодня он передал «бразды правления» Руденко — пять лет тот, ругаясь, открещиваясь, тем не менее тащил лямку старшины, ему и быть во главе роты. Поднявшись на сцену и получив диплом, Шторм посмотрел в зал на своих стариков и поднял его над головой. Очередной этап дороги к цели, начавшийся на железнодорожном вокзале областного центра, закончился, а на пятки неизбежно наступает новый. Но разве можно почти шесть лет назвать «этапом»? Целая жизнь с надеждами и падениями, любовью, радостью и трагедией. После торжественной части бурсаки устроили фотосессию и очередной переполох в мореходке, а следом отправились на прогулку по местам «боевой славы». Оставив их на пару часов, Димка отметил окончание учебы с семьей и, немного задержавшись, присоединился к 23-м, которые уже находились в изрядной кондиции. Одни обнимались и клялись в вечной дружбе, другие, вырывая друг у друга микрофон, пели вразнобой со сцены, третьи пытались танцевать канкан, а остальные — кто во что горазд. — Женька, ты меня растрогал, — услышав панегирик в свою честь, поведал Шторм и приобнял пьяного соседа. — Спасибо, дружище. Но я еще тот фрукт. Вот ты мировой мужик! И чего ты прощаешься, я до рейса во Владике остаюсь, — он думал о переезде — с одной стороны, не принципиально, где проживать, но город у моря стал его берлогой, куда Димка приползал залечивать раны. — И еще в Питер… — расплылся кореец. Неделю назад он сообщил, что вместе со Штормом поедет на выпускной семнадцатых, чем привел того в крайнюю степень задумчивости: — Вот так сюрприз! Женька, у меня сейчас одно имя на языке крутится… Но повременю пока озвучивать… — ошарашенно пообещал он, но не выдержал: — Лана в курсе? — Я же не специально к ней еду, — нагло соврал романтически настроенный сосед, оказавшийся упрямым и настырным. — Меня Эдита Карповна не простит, — продолжительно побуравив потолок, глубокомысленно изрек Димка. — Простит. Мама в тебе души не чает, — заверил сосед и в дальнейшем так и не отказался от идеи. Вернулся Димка домой под утро и, присев на раскладушку в кухне, решил — спать не вариант. Скоро в аэропорт. Покрутив телефон и обнаружив, что тот сел в «ноль» — не выдержав количество пересланного за последние сутки контента, он поставил смарт на зарядку, активировал и… вторые сутки бессонницы наконец дали о себе знать. Шторм мгновенно отрубился, и его с трудом разбудили через несколько часов. Непонимающе моргнув, он уставился на маму, а затем брата и потянулся к телефону. В WhatsApp мигало сообщение.

***

Банкет семнадцатых, включая выбор места проведения, меню, развлекательную программу и прочие организационные мероприятия, взял на себя, естественно, Пашка, скромно заявив: «Эта ноша по силам лишь мне!». Остальные с ним безоговорочно согласились — свои способности он доказал не словом, а делом, к тому же в период их со Славкой «эмиграции» праздники роты проходили без затей. В помощь себе рыжий определил троих самых безынициативных бурсаков, а на требование Вадьки пояснить выбор, закатил глаза и хмыкнул. И стало очевидно — те не будут лезть с советами. Попав в свою стихию, он носился, как ужаленный, а на рекомендации остальных вопил, требуя не мешаться под ногами. Доставалось всем без разбору, но особенно — Славке, который улыбался и обещал ему страшные кары, если он не заткнется. Но тот и не думал смолкать — Пабло находился в процессе творчества. — Скажи! — приподняв голову, рыжий заглянул в лицо любимого, когда они переводили дух после очередного «наказания» его горлопанства или, наоборот, успокоения — до выпускного оставалось немногим больше дня. — Ты охуительный! — не открывая глаз, не раздумывая, заявил тот. — Я знаю! Не переводи тему! — возмутился он и ткнул его в бок. — Так ты же самая главная моя тема! — слегка приоткрыв одно веко, Славка осмотрел любопытную мордаху, а спустя несколько мгновений перекатился, накрыв Пашку собой и, уткнувшись в его вихры, вдохнул запах раскаленного солнцем песка, усилившийся от секса. — Кто бы сомневался, — кряхтя, Пабло попытался вылезти из-под своего бугая, но, потерпев неудачу, повозился, устраиваясь удобней, и в который раз озвучил план действий на ближайшие годы: — Тебе остался месяц. Ладно, не хочешь, чтоб отец помог. Пойдем вместе куда-нибудь кадетами, в Академии еще осталась пара мест, потом спишемся, получишь рабочий диплом, и далее ты — третьим, а я с тобой кадетом пару контрактов. — Давай лучше в Универ Рейкьявика или Акюрейри на магистратуру… — немного отстранившись, Славка, не удержавшись, чмокнул веснушчатый нос. — Ты… ведь говорил, не парит… — полоснул тревожной зеленью Пабло. Изначально он не особо верил утверждениям любимого, что шторм в Норвежском море не оставил последствий, кроме проблем со здоровьем, к счастью, оставшихся в прошлом при условии соответствующего режима, но его сомнения подтверждались с каждым днем. — Паш, не обязательно работать в море, можно рядом с морем, — наконец произнес Слава. Он давно признался себе, что гончие, догнав его полтора года назад, до сих пор не отпустили… Завибрировавший от входящего вызова телефон прервал раздумья. — Гор, привет… Что?

***

До выпускного Гошка был занят бумажной волокитой и заодно подстраховывал Матвея, пребывающего в крайне перевозбужденном состоянии из-за грядущего расставания с товарно-материальными ценностями, к которым прикипел всей своей широкой душой. Тот устраивал по несколько переучетов в неделю и регулярно горланил у старшего баталера, отстаивая «нажитое непосильным трудом». К примеру, за приснопамятного Владимира Ильича, на бюсте которого имелись мелкие полустертые цифры инвентарного номера, разгорелась нешуточная бойня. И Матюха, применив красноречие и несгибаемость, смог добиться, чтобы вождя списали. Довольный собой он притащил ничего не понимающего Кита в баталерку и гордо махнул на скульптурное изваяние задумчивого Владимира Ильича: «Владей!». «Да я в принципе не настаиваю, — неосторожно обронил тот, не представляя, какие баталии выдержал Матвей ради вождя мирового пролетариата. — Пусть в роте живёт». «Забирай своего Ленина! Или я за себя не отвечаю! — покраснев от досады, завелся с пол-оборота баталер, а Никита удивленно моргнул. Неизвестно, чем бы закончилась передача ценностей, если бы вовремя не вмешался Гор, и после коротких, но экспрессивных дебатов решили оставить Ленина будущим потомкам Бурсы. В общем, во избежание эксцессов роту Гошка старался надолго не покидать, приходя на съёмную квартиру лишь переночевать. Договор аренды, заключенный им по июль — до окончания Лесей магистратуры, после Нового года она предложила продлить еще на год, объяснив, что в Питере шансов у нее найти достойную работу в разы больше, и Гор согласился. Место проживания для него никогда не являлось архиважным. Судьба носит моряка по белу свету, и порт прихода может быть любой. Главное, чтобы в одной из стран был дом — его личный порт приписки, куда бы он стремился вернуться… Но с этим словом и нелады. Квартиру на проспекте Ветеранов Гор мог так назвать исключительно в качестве синонима. Сережка однажды сказал — дом там, где сердце. Пафосная фраза, часто повторяемая. Но сейчас он воспринимал ее иначе и плевать на всю патетику и оскомину. Своим единственным домом Гошка до сих пор считал маленькую квартирку в далеком поселке, где в детстве поселилось его сердце, и другого места на планете пока не нашлось… Хотя часть его останется в Бурсе, ставшей ему родной. А их квартира с Лесей? Возможно, необходимо время. Тем не менее Гошка почему-то с нетерпением ждал выпускного, который, казалось, что-то изменит и расставит по местам, но известие от стариков перемешало все. — Гошенька, горе-то какое… Родион… — заплакала баба Маня, затем в трубке послышалась возня, голос Семеныча «Что ты, старая, мужика раньше времени хоронишь?», и тот продолжил вместо жены: — Жив он… еще. Состояние тяжелое. В район увезли. — Что? — подскочив, Гор схватил рюкзак, кидая на автомате вещи. — Порезали… — тихо объяснил Семеныч, а Гошка, проверив документы и деньги, выскочил в коридор, натягивая на ходу куртку. — Прибежал около трех — Анну искал. Я ему — подожди, вместе пойдем. А пока собрался, его и след простыл. Спустился во двор, слышу, крики из кочегарки. Я туда. Родион на полу в крови… Скорая пока добиралась, он на миг очнулся, спросил — где Анна, и больше не приходил в себя… — Вылетаю первым, — глухо сообщил Гор, направляясь к входу, но, сделав несколько шагов, развернулся и заскочил в баталерку. — Люба, клянусь! Ты мое слово знаешь… — смеясь в телефон, Матвей вскинулся на звук открывшейся двери. — Большой, мне уехать срочно надо. Славке сам позвоню, — сообщил Гошка и потопал обратно к выходу из роты. — Гор, послезавтра вручение, — догнал его Матвей. — Мы ждали. Готовились… Последние сутки. Вместе. — Придется без меня, — проглотив горький ком, подытожил он. Этот день он хотел прожить вместе с семнадцатыми. Но сейчас те мечты казались чем-то далеким. — Да подожди, что-то случилось? — с тревогой уставился на него Матвей и, увидев кивок, подвел черту: — С тобой поеду! — Справлюсь! Готовьтесь к вручению. И хорошо отгулять. — Да как мы без тебя? — растерялся Матвей от категоричности друга. — Обыкновенно. — Может, успеешь туда-обратно? — предположил Большой и, вновь получив отрицательное мотание, вздохнул. — Значит, что-то серьезное, раз надолго? Не ответив, Гошка притормозил возле тумбочки, где на ненужном уже атрибуте восседали курсанты Ковалев и Киреев, а вокруг толпилось десяток ржущих семнадцатых.  — Мужики, уезжаю срочно. — Приколы у тебя… — начал Толстый и смолк, поняв, что мрачный старшина и не думал шутить. — К выпуску все готово. С руководством оговорено — неместным разрешили еще месяц проживания. Хорошо погулять, — покидая роту, добавил он хмуро взирающим на него семнадцатым. — Мужики, правда, не могу остаться. Дома проблемы. Вернусь, повторно отметим… — Будет совершенно иначе, — выразив общую мысль, договорил Никита пустому проему. У него был первый выпускной. В школе отказался. Они с бабулей пришли на вручение аттестата, и вдвоем отправились в кафе, но в Бурсе Кит ждал выпускной, здесь целая рота друзей, а Гошка первый из них. И сорвался с места. — Я с ним. Очнувшись, остальные бросились следом, догнав Гора на крыльце экипажа, но он отказался от помощи, и Толстый потащил в направлении парковки к своему Вольво. Бухнувшись на пассажирское сиденье, Гошка на автомате нажал на знакомый наизусть номер. Информация, что абонент недоступен, немного отрезвила. Пару мгновений он таращился на экран, не совсем понимая — почему сразу набрал Лазарева, но временно выбросил из головы неясности, отбил тому сообщение и следом ткнул на номер Славки. Выслушав сначала ор, а затем заверения, что урегулирует с руководством, и пожелания положительного разрешения проблем, далее, он набрал Лесю и выдержал очередную порцию вопросов и недоумения, коряво объяснив отъезд срочными делами. До больницы областного центра Гор добрался глубокой ночью, когда операция закончилась и в приемном отделении сообщили, что пациент находится в реанимации и его состояние по-прежнему тяжелое. До утра оставалось три часа, и Гошка решил дождаться зав.отделением. Присев на скамейку в приемном покое, он облокотился на стену и прикрыл глаза. На втором этаже в палате интенсивной терапии боролся за жизнь Родион — безобидный, немного смешной, с пылом декламирующий Пушкина, ставший незаметно для самого Гора родным. Звонок от Лазарева выдернул его из дремоты, и, сонно моргнув, он принял вызов. — У меня телефон сел, — зачем-то объяснил тот причину своего молчания и, немного погодя, тихо поинтересовался: — Из-за чего или кого ты сорвался? — Отчим в реанимации, — неожиданно ничего не скрывая, ответил Гошка. По-прежнему не желая объяснять собственные странности: первый звонок — Шторму и ему же — единственному, правду о Родионе. — Ты в поселке? — В области, — не понимающий причин своего откровения, пояснил Гошка. — Адрес больницы диктуй, — донесся хрип Шторма. — Скоро буду. — Нет. Ты к семнадцатым, — ещё более растерянно или, скорее, испуганно выдохнул Гор. Не привык к подобному. Друзья знали, что он не приветствует интерес к своей персоне и делам, и особо не досаждали. А про заботу и говорить нечего. Гошка не принял бы. Поэтому проявление внимания со стороны Лазарева, с которым у него запутанные, сложные взаимоотношения, выбивало из колеи. — Договорился с Седым, что ты возглавишь роту. Сюрприз… от всех нас. — Гош, зачем ты? Считаешь, я спокойно поеду в Питер? — сдавленно просипел Шторм. — Да. Поедешь и будешь с ротой до самой крайней минуты. Тебя ждут. А мне здесь ничье присутствие сейчас не требуется, — твердо заявил Гор. В голове эхо собственных слов звучало фальшью. Справившись с внезапным откровением, далее он вдруг пообещал: — Если случится что… я позвоню тебе. Первому.

***

— Меня не будет чуть больше суток, — Вадька вернулся домой после отъезда Гошки. Семнадцатые договорились встретиться завтра и решить по обстановке — устраивать ночь выпуска или нет. — Родители звонили, приедут прямо в Бурсу к торжественной части и обратно к себе. В выходные ждут нас отметить получение диплома. Родственники соберутся. — Мама с отцом знают, что ты надумал? — Кристи приподнялась на локте, отчего волосы рассыпались волной по плечам. Второй месяц между ней и Вадимом не стихали споры о его будущем. — Может, в Академии остались компании. — Мне они не подходят, — упрямо заявил тот. В прошлом году Вадик потратил немало времени на поиски конторы для прохождения практики. Основное условие, чаще находиться в Питере. В одной из компаний с достаточно приемлемым для него графиком работы — две недели через две, приняли резюме Киреева В.В., но пока рассматривали, позвонил рыжий, сообщив, что они со Славой в Питере, и он отложил переписку. Ему требовался еще более свободный режим, и он пошел матросом на буксир. Сутки через двое. Если вдруг с Кристи что-нибудь случится, он будет рядом. — Вадь, почти шесть лет учиться и матросом на буксир? — возмутилась она. Казах, рассказавший в январе об отказе Вадима рассматривать вакансии, предложенные Академией, лишил ее покоя. — На кантовщиках тоже работа, — пропустив через пальцы рыжий локон, потянулся он к ней и после долгого поцелуя прошептал: — Буксир на крайний случай. Прежде поищу вакансии в агентирующих или сюрвейерских компаниях. Вадим давно спал, а Кристи, устроившись в темной кухне, размышляла о его перекрученной карьере и о них. Четыре года назад он гордо заявлял, что станет капитаном трансатлантического лайнера. Немного наивно. Но Вадя всегда был большим ребенком. И нет ничего плохого, если в тебе живёт мечта детства. И есть шанс однажды ее исполнить. Часто именно мечта делает жизнь светлее. Но Кристи изменила Вадима. Забрала важное для него. И сама стала другой… Причины его выбора понятны. И вопрос стоял не в недоверии к ней, а в заботе, но та вредила в первую очередь Вадиму. Он так старался оградить Кристи от всего, что могло нарушить ее равновесие, не понимая — главный нарушитель она сама и есть. Когда ее потуги со Славой потерпели крах, Кристи хотела одного — отомстить. Но не получив желаемого эффекта, сама же не смогла справиться с сотворенным и пустилась во все тяжкие, не иначе доказывая — она что-то стоит. Да, стоит. Недорого, как выяснилось немного позже. Правда, тогда уже понималось слабо. Известие, что Слава едва не погиб, дурман в ее голове перевернул с ног на голову, и Кристи отчего-то уверовала — он умер. И решила быстрее добить свою жизнь до финала, что практически исполнила. А прошлым летом, прочитав в ленте группы о возвращении Романовского в Питер, дождавшись, когда Вадим будет на вахте, поехала на Крестовский. Не искала встречи. Просто увидеть. А судьба будто в насмешку столкнула их в супермаркете, недалеко от его дома, когда, поняв всю несостоятельность и глупость своего поступка, она отправилась обратно домой, по пути решив купить обожаемые Вадей наггетсы. — Привет, — всего-то и смогла выдохнуть она, парализованная от встречи среди стеллажей с охлаждённым мясом, жадно впитывая каждую черточку и отмечая малейшие изменения в Славе. Он повзрослел, похудел и казался еще выше. А коротко стриженные волосы шли ему, подчеркивали красоту черт. Глаза остались прежними. Волчьими. — Что ты хотела? — поинтересовался он, когда они устроились в кафе рядом с маркетом, а Кристи, сама попросив о разговоре, долго не могла начать, выпав из действительности, гипнотизируя его руки. Пытаясь справиться с желанием вновь ощутить их силу на себе. — Я хотела, чтобы тебе было больно, как мне. Разрушить все. Ненавидела тех, кто окружал тебя. Наркотики не убили те мысли, до сих пор во мне осталась часть их. И понимаю, мои извинения опоздали, — сглотнув вязкий ком, она с трудом отняла взгляд от широких ладоней и подняла на него. — Прости меня, Слава. — Ты постаралась. Что-то после твоих усилий никогда не станет прежним. Но мы с тобой стоили друг друга. И я виноват не меньше твоего, — после долгой паузы неожиданно сказал он и поднялся: — Так что и ты прости меня. После его ухода Кристи побрела к метро и всю дорогу до дома, а позже, лежа в одинокой без Вади постели, думала, о чем ранее избегала — о любви. Со временем она никуда не исчезает. Разве возможно любить сразу двоих? И, быть может, мы часто принимаем за нее наваждение или влюбленность?.. Не ответив ни на один вопрос, она заснула, а утром ее разбудили нежные поцелуи Вадима

***

С момента утреннего разговора и до Бурсы Шторм не мог успокоиться из-за вселенской несправедливости — отсутствие Гора на вручении дипломов. Столько лет идти к выпуску и на тебе… Вплоть до вылета из Владивостока, затем в транзитной зоне Новосибирска, и по прилете в Пулково, он не выпускал телефон из рук. В Новосибирске Гор написал, что кризис у отчима миновал и тот пришел в себя, но он пока задержится. Вздохнув, Димка отправил слова поддержки, умолчав, что в субботу у него обратный рейс. В понедельник во Владивостоке начинались курсы, необходимые для получения рабочего диплома. Славка, встретивший их с Женькой, знал, что ситуация у Гора нормализуется, но Шторм с удивлением обнаружил — никто из семнадцатых не в курсе, что именно у того случилось. Доверие Гошки стало настоящим открытием и в душе вновь поселилось не объяснимое никакой логикой робкое ожидание. Первую половину последней ночи, повторившей за исключением ключевых деталей сценарий 23-х, он провел в кубрике Гора в переписке с ним же и, когда тот уснул, вышел в коридор. Первый, кто попал в поле зрения, был Толстый, одетый матросом с «Авроры». Потрясая маркером, тот проорал ему ни с того ни с сего: «Легат, Рубикон будет перейден!», и выскочил из роты. Оглядевшись, Шторм присвистнул. Он ошибся. Семнадцатые превзошли всех и самих себя. Переодевшись одни пиратами, другие, нацепив тельняшки и бескозырки, они носились не только по экипажу, но и по Мажорке. Оставшуюся часть ночи Димка и еще парочка бурсаков лишь следовали за ними, вместе с присоединившимся к ним грустным патрулем, и следили, чтоб никто не разбился, не подрался и ничего не расхуячил. На статую известного адмирала и путешественника, установленную перед входом в Академию, семнадцатые нацепили отличительные знаки Бурсы, сделанные под заказ: на фуражку — кокарду, на плечи — погоны, на рукав — шесть лычек и герб. Добрались до Городка №3 и подарили фестам несколько ящиков шампанского. Ну и, как водится, горланили песни и степили под предводительством отца семейства — Большого, перебудив другие роты, а под утро решили взять приступом КПП. Рывок вымотал их и без того подорванные силы и, потерпев неудачу, они побрели в экипаж. Пересчитав всех по головам и приняв от патруля четверых заблудившихся, Шторм запер дверь в роту и направился в Гошкин кубрик. Аскетичный, но почему-то уютный. Постояв над шахматной доской, разглядывая расставленные на ней фигуры, он, взяв ферзя и короля, автоматически покрутил их между пальцами и поставил на место, а после заправил пустующую вторую койку и моментально заснул. Поздним утром в курилке обсуждая минувшую ночь и угрозы ротного оставить их без дипломов, выпускники параллельно наблюдали за Толстым, отмывающим свои художества с фасада экипажа, и Пашкой, раскалившимся вместе со своими телефонами добела и орущим что-то в отобранный у Славки айфон, позабыв тот активировать. Постановив — еще немного и у рыжего начнется припадок, семнадцатые решили отобрать телефоны. Однако попытки не увенчались успехом. Горлопаня, Пабло вывернулся ужом из захватов и рванул дальше, напоследок предложив переживальщикам выбор блюд, о названии которых половина из них и слыхом не слыхивала. А спустя еще час нарядная рота в сопровождении Жужи и Моргана бодро промаршировала под «Морячка» к главному корпусу и, по-армейски отдав честь талисманам Бурсы, скрылась за огромными стеклянными дверями. — Наши-то выросли. Помню их совсем детьми, — грустно проскулила Жужка, усевшись рядом с котеичем. — Когда еще увидимся… — Скажешь тоже, детьми, здоровые лбы, — проворчал по-стариковски тот, не сводя взгляда со входа в здание. Ночью семнадцатые, притащив талисманов в экипаж, затискали, отчего тем пришлось драпать, и Морган клятвенно пообещал, что к ним больше ни ногой, но с утра первым потрусил в направлении Мажорки. — И вернутся они не раз. — Ты и о Сереже так говорил, — вздохнув, напомнила кудлатая. — А он так и не появился. Жду… жду… — Приедет, вот увидишь, — заверил ее Морган. — И не расходимся. Скоро наши опять появятся и, зная твоего рыжего, они еще не дочудили. Прошествовав до середины холла перед актовым залом, переполненного родными и друзьями, семнадцатые после команды: «Вольно», рассыпались в разные стороны каждый к своим, один Димка остался на месте. — Вот значит, какой знаменитый Шторм? Наслышана, — раздавшийся позади слегка низковатый голос заставил обернуться, и он уставился на высокую, улыбающуюся девушку, которую узнал бы где угодно. — Не верьте, наговаривают почем зря разные несознательные личности, — брякнул он от неожиданности, а Леся громко рассмеялась, по его мнению над совершенно глупой фразой… Гошкин выбор удивил. Хотя чего врать, Дима никогда не размышлял, как именно должна выглядеть его девушка. В действительности она оказалась намного красивее, чем на фотографиях, и… немного грубее — по-мужски. Голос, черты лица, некая резкость движений выделяли ее из остальных подруг и жен семнадцатых. — Дмитрий. — Олеся, — она зачем-то протянула ладонь, а Шторм на автомате ответил, отметив, что и рукопожатие тоже скорее подходит парню. — Можно просто Леся. — А меня можно просто Дима, — отзеркалил он и, заметив в отдалении Лесовского, извинившись, ретировался… Бля… не подходит она Гошке. С каких пор я вдруг ценителем женского пола стал?.. Нормальная девчонка, красивая. Яркая… Что-то меня из крайности в крайность бросает… — Роту принял? — расплылся Алексей, пожимая ему руку. — Да какой я старшина? — невесело пробурчал он, ощущая себя самозванцем. Кравченко должен сегодня маршировать во главе семнадцатых. Я сбежал, а он с ними от и до… — Седой дал и мне добро. Буду рядом с вами на вручении, — улыбнулся Алексей, не отпуская взглядом Никиту, возвышающегося над Антониной Никитичной. — Шторм, Гору первому должны вручать. Все-таки красный диплом, — подскочил к ним Славка. — Давай ты. — Что я? — Дима непонимающе вытаращился на друга, а затем до него дошло услышанное. Показавшееся верхом кощунства и в то же время внутри точно всхлипнула волна, что на миг он мог бы стать сопричастен Гошке. И с легким сожалением Шторм качнул головой. — Ты не понял, я не предлагаю получить диплом и грамоты будто собственные. А сказать о Горе. Я переговорил с ним. Конечно, могу я или Кит, или Большой, но, думаю, значимей, если один старшина о другом. — Не вижу связи, — парировал Димка, тем не менее, отойдя от друга, немедленно набрал Гора и спустя несколько секунд выдохнул: — Ты не против? — По возвращении получу документы в деканате, — неопределенно сообщил тот, а Дима опять почувствовал себя полным идиотом… А чего я ждал?.. — Как отчим? Что говорят врачи? — Лучше. Кризис миновал, — с утра пятый раз повторил ему Гор. — Когда планируешь возвращаться? — осторожно поинтересовался он. — Не раньше чем через полмесяца, а может, на дольше задержусь… — уточнил Гошка и, помолчав, вдруг добавил: — Я без связи буду… какой-то период. — Домой? — он никогда не спрашивал Гошку о личном. Никто никогда не спрашивал. С самого начала тот пресек любые разговоры на тему семьи. И Шторм знал о его матери исключительно со слов Саны. — Да, мать надо найти… — внезапно вырвалось у Гора и, резко оборвав себя, он замолчал. — Она пропала? — ошарашенный случившимся и откровенностью, просипел Димка. — Я приеду. — Зачем? Она у знакомых, — обругал себя Гошка за размягчение мозга и перед тем, как повесить трубку, вновь добавил несусветное для них: — Отгуляй выпускной и за меня. — Постараюсь, — задумчиво произнес он темному экрану… Еще пять лет назад он и не предполагал, что хмурый карапет станет настолько близок и все связанное с ним будет наиважнейшим. И создавалось впечатление, что с каждым днем зависимость усиливалась. Да-да, помню — благодарность. Однако это… слишком простое объяснение. Перед началом торжественной части под сводами холла загрохотало, не иначе от взрыва снаряда: «Рота, строиться!» и, вытянувшись в шеренгу, рота с улыбкой смотрела на застывшую перед строем фигуру в черной форме морской пехоты с погонами подполковника. Гроза семнадцатых. Лютый. Сатрап, по версии курсанта Ковалева. Карающий гальюнами и уборкой леса. Их ротный. Алексей Петрович. Улыбаясь, Лесовский медленно пошел вдоль строя, а затем вернулся на место. «Рота, налево! В зал для вручения дипломов, шагом МАРШ! Песню запевай!». И семнадцатые последний раз прошли, чеканя шаг, по Академии и выстроились на сцене огромного зала, витражи которого отражали картину зимнего хмурого неба. Завтра начиналась весна и их новая жизнь. После вступительной речи Седого, когда произнесли фамилию Гора, Димка шагнул к микрофону, отчего-то слегка волнуясь. — Кравченко Георгий сегодня отсутствует, и я от имени роты, — объяснил он ректору и замминистра. Кивнув, они принялись зачитывать и передавать ему диплом Бурсы, аттестацию военной кафедры и погоны лейтенанта, десяток сертификатов и грамоты, а Шторм невольно улыбался от гордости за Гора. Вот же пострел… По окончании вручения, столько хотелось рассказать о своем Гошке, но, шагнув к микрофону, горло перекрутило и он всего-то слегка вытянул руки вперед. — О Георгии каждый из нас может сказать многое. Старшина, друг, надежный, как уральский камень, а его дипломы говорят еще об одном — трудяга. Первый из нас. Спасибо ему, что был с ротой. Дойдя до стола, где лежали приготовленные дипломы остальных, Дима аккуратно сложил его документы и вручение продолжилось, а по завершении вновь подошел к микрофону и, извинившись, попросил слова. — Я хотел бы вспомнить об одном курсанте. Его имени нет в списках, но, если бы не несчастный случай, сейчас он находился бы среди нас. Заместитель старшины роты Глеб Рош. Он навсегда останется семнадцатым. — Разговоры и смех смолкли, рота вытянулась, гости встали, а спустя минуту Димка слегка улыбнулся и повернулся к бурсакам: — Сегодня я с однодневным неофициальным старшинством еще и гость. Желаю нам всем благосклонности Моря. Спасибо, мужики, за нашу роту! По окончании поздравлений высоких гостей, администрации Академии и Лесовского, ректор в заключительной речи произнес традиционное: «Семь футов под килем!», зал сотрясся от дружного ора семнадцатых: «Всеееееее!» и в вверх полетели мицы. Долгие и в то же время короткие пять с половиной лет остались позади. Высыпав в холл, семнадцатые занялись фотосессиями, а Кит дождался Алексея, задержавшегося с Седым. Прошедшие недели он намеренно избегал встреч, чтоб не тревожить себя. Но меры бесполезные — внутри по-прежнему перекручивало, когда думал о нем. И понимал, что поступил по-детски, несерьезно. Окажись на месте Леши любой другой, то немедленно разорвал бы с Китом любые отношения. — Поздравляю тебя, Никит, — увидев его в стороне ото всех, подошёл Алексей и пожал руку. — И не забывай одно из правил судоводителя — считай себя ближе к опасности, и будешь дальше от нее! — Ты с нами? — нетерпеливо спросил Кит. — Всех поздравил. Гуляйте без оглядки, — качнул головой Леша, не отрывая взгляд от своего мальчишки — уже штурмана. — Сегодня мы с Антониной Никитичной отметим твой праздник, а завтра улетаю. В понедельник на службу. — Когда вернешься? — не сдерживаясь, выпалил он. — Удачи тебе, Никит, — не ответил на вопрос Лесовский и направился к Антонине Никитичне, а Кит поплелся за ним. Он прекрасно понимал, что месяц назад Леша высказался яснее некуда, но, озвучив свои желания, Никита перешёл некий рубеж. — Люб, хочешь, я не поеду в клуб и с тобой останусь, — Большой, приобняв, погладил ее слегка округлившийся живот. — Вот еще! — фыркнула она и передразнила мужа, напомнив сказанное им ранее: — А «грандиозный марафон степа — от заката до рассвета»? — Без Гошана я, как без ноги, — вздохнул Матвей. — Танцуй за двоих. Или найди на сегодня напарника, — улыбнулась Люба и перехватила руку мимо проходящего угрюмого Кита. — Вот Никиту возьми. — Меня? Куда? — удивленно притормозил тот и, услышав идею Любы, запротестовал вместе с Большим, но немного погодя, посмотрев на Лешу в отдалении, согласился… Гулять, так гулять… — Шторм, сейчас всех веди к забору в Мажорку, а после на парковку. Время поджимает. Нам еще на «Неву», — подскочил к нему Пашка. Спустя двадцать минут Димка смог построить роту. Дойдя до дальнего пролета, каждый достал приготовленный заранее гюйс со своим именем и зацепил за кованый прут. А у Димки было их три. Он повесил воротник Глеба и, улыбнувшись, подмигнул ему. На следующий прут — Гора, долго смотрел на шевелящийся на ветру гюйс карапета и достал свой. Свободные штыри остались в конце и, не раздумывая, он насадил свой сверху Гошкиного. Сделал шаг назад и сглотнул ком… Дурацкая традиция. Кафе, украшенное фотографиями семнадцатых, напоминало один огромный альбом роты. Снимки украшали стены, спускались гирляндами с потолка и по кругу транслировались на огромном экране. Все они. На отдыхе, на лекциях, на практиках. Хохочущие и серьезные. Придуряющиеся и чинные. Сотни застывших мгновений жизни семнадцатых, ставшие историей. Фото каждого из них, и улыбающегося Глеба, и хмурого Гошки, даже не забыли, где тот показывает свой знаменитый «фак». Правда, увидев кадр со смеющимся, закинув голову, пацаном, Димка внутренне возмутился, словно на изображении Гошка обнажен. И в середине вечера, не выдержав, снял со стены фото и, аккуратно скатав, сунул в карман куртки… Да, я еще тот борец за нравственность!.. — Кто этот Женя? — свирепо поинтересовался у него Сла, наблюдая за Ланой и Димкиным соседом, когда, потанцевав, те направились на выход из зала. — Мировой парень! Не переживай, с ним она в безопасности, — проследив за его взглядом, заверил Шторм. — А ничего, что она почти жена! — возмутился Славка. — Сам же вчера утверждал, что они с Трендом порознь. Или раньше ты всех от Светлячка отгонял, нагоняя страх собой, а теперь им? — засмеялся Димка, раскусив тактику друга. — Жень, ты ко мне приехал? — выйдя в вестибюль, прямо спросила Лана. — С Димой отпраздновать, — начал он, но замолчал и, не отводя карих глаз от небесно-голубых, признался: — И с тобой увидеться. — Не знаю, как тебе сказать… — растерянно произнесла Лана. Она его почти не знала. А может, просто боялась узнавать. Казах принес одну боль. Марк. Отношение к нему сложное, и она себя, скорее, заставляла не принимать всерьез все, что происходило между ними. Чтобы ограничить доступ к сердцу. И теперь Женя. — Не говори ничего. Я понимаю. У тебя жених… Мои шансы и без него были бы невысоки, а сейчас равны нулю. Твоя будущая свадьба для меня ничего не значит, — твердо заявил он. — Женя… — вздохнула она. Какие могут быть шансы, если она сама не знает, куда ее несет неспокойная жизнь. — Я через два месяца уезжаю в Англию. Надолго… — Далеко… Весь вечер Дима буквально кожей ощущал на себе взгляд Леси. А позже сбежал на улицу и бесконечно курил с семнадцатыми, сменяющими друг друга. Спустя час, изрядно подмерзнув, вернулся в зал и, на входе едва не снес Лесю. Извинившись, пригласил ее на танец и сразу понял — идея неудачная. Олеся выглядела чересчур навеселе и, домучив кажущийся бесконечным танец, Шторм довел ее до столика, и опять отправился «покурить», предпочтя темную, пустынную улицу начавшимся конкурсам… Спрыгнув с крыльца, он зашёл за угол здания и облокотился на стену… — Себя не узнаю… Похожее было лишь с Гошей… — удивленный он медленно повернулся к покачивающейся Лесе. Шагнув, она приложила руку к его груди. — Леся, лучше тебе больше не пить, — ошарашенный он убрал ее ладонь, создавалось впечатление — только что ему на голову упал метеорит и снес к чертовой бабушке мозги. — В вас обоих есть что-то звериное… но в нем спит, а в тебе нет… — ее шепот смахивал на лихорадочный бред. — Странно… Я люблю Гора. И всегда буду любить… А ты мне даже не нравишься… И мысли такие, считаю, изменой ему… Впервые такое… Я напилась… Тоже впервые… Мне без Гоши никак нельзя… Умру ведь… — Выживешь, — заверил ее Шторм и, ухватив за запястье, сделал шаг. — Давай-ка я тебя отвезу домой. — Шторм… — из-за угла навстречу им вывернул Слава и, растерянно осмотрев друга и повисшую на его локте Лесю, запинаясь, начал оправдываться: — Мы с Большим и Китом Лесю искали… — Она плохо себя чувствует. Отвезу домой, — пояснил Димка, загораживая ее. — Адрес помнишь? Вызови такси. Мы здесь подождем. И у нее была сумка? Найди. — Гор не простит. Никогда. Тебя… — уже в такси неожиданно отчетливо произнесла Леся и, устроив свою голову у Димы на плече, отключилась. — Про «не простит» — согласен… — задумчиво сообщил Шторм в никуда. Слова Олеси, мягко говоря, обескуражили. Возле подъезда он подхватил ее на руки, а Леся, уткнувшись ему в шею, хрипло зашептала сквозь сон: — Гошенька… Гошааа… Стиснув зубы, он взлетел по лестнице вверх, возле квартиры, перехватив Лесю поудобней, повозился с замком, включив свет в прихожей, прошел в комнату и свалил свою ношу на незаправленный диван… Несколько минут понаблюдав за спящей девушкой, стащил с нее сапоги, аккуратно снял пальто, расстегнул платье и укрыл одеялом. Бухнувшись в кресло рядом с диваном, какое-то время просидел, разглядывая свои сжатые в замок ладони… Еще одна любительница по пьяни зверей искать! Что ж такое-то!.. Немного погодя, Димка покинул квартиру, аккуратно прикрыв за собой дверь. Вернувшись в кафе, он досидел до утра, почти не участвуя в раскардаше, устроенном семнадцатыми, дошедшими до кондиции. Конкурсы, стриптиз, степ, признания в любви, очередной якорь, приволоченный неизвестно откуда, отрыв продолжался до утра и, распределив с Вадимом и Славкой всех по такси, они, подхватив один — поющего рыжего, другой — сопящего Женьку, отправились на Крестовский, а Киря поволок Кита, бурчащего о каком-то Алексе, к себе. Открыв дверь, Вадя, слегка пошатываясь под тяжестью Никиты, опиравшегося на него, шагнул в квартиру. Помог ему выпутаться из верхней одежды и довел до дивана, на который тот с грохотом рухнул. Ругнувшись, Вадька на цыпочках прошел в тихую спальню и, склонившись над кроватью, прислушался, но в ответ не распознал и легкого дыхания, а когда глаза привыкли к темноте, различил заправленное покрывало. Щёлкнув клавишу бра, он непонимающе осмотрелся и, увидев белый листок на тумбочке, нервно дернул его к себе. Вадик, прости меня. И за то, что ухожу так. Не ищи. Я не вернусь. Я всегда буду помнить, что ты сделал для меня и ради меня. Спасибо за все. Желаю тебе найти счастье. И исполнить свою мечту. Прощай, мой капитан. Вадька смял в кулаке лист и зажмурился, стараясь держаться, но через миг не выдержал и всхлипнул.

***

— Леся рассказала мне… Спасибо, что позаботился о ней, — спустя несколько часов его разбудил звонок. — Говорить не о чем, — выдохнул Шторм и, поинтересовавшись — самочувствием отчима, и получив ответ, попрощался. И с Гором, и с тем неубиваемым, неясным ожиданием, что жило внутри… Ясно, любовь у них с Лесей и все к ней прилагающееся… Возвращение во Владивосток ознаменовалось снегопадом, собеседованием в компании и началом курсов, где встретилась часть роты. С Гошкой они созванивались, если тот выходил на связь. За две недели всего четыре раза. И говорили исключительно о курсах и будущей работе. Видимо, памятуя о своих откровениях, Гор пресекал любые разговоры о личном, став заметно отстраненней, и избегал долгого общения. На вопрос о матери, кратко ответил: «Норм» и больше тему семьи они не затрагивали и, естественно, Лесю. Она-то Диму интересовала в последнюю очередь. Зато Гор и его дела наоборот. Но по всему выходило, без нее не обойтись. И волей-неволей он размышлял о случившемся… Если человек счастлив с другим, разве вправе кто-нибудь им мешать… Все вернулось на круги своя. Каждый сам по себе. На первый взгляд. Не важно, что они в разных концах страны, и видеться будут нечасто, и Гор рано или поздно женится на Лесе, но в жизни Димки он останется навсегда. В третью годовщину смерти Глеба Шторм улетел в город на Волге. И раннее утро встретил на могиле. Положив нашивки третьего помощника капитана на барельеф, он подмигнул улыбающемуся Шоколадному: — Твои. Ты дошел бы до этого дня, — и присел на скамейку. — В следующий раз приеду после рейса. Предложили контракт третьим на год, но график не совсем удачный. Ценза кот наплакал. В перерывах дополнительно на контракты уходить. Редко на берегу буду. Личной жизни у меня нет и не предвидится. Значит, что остается? Правильно! Займусь карьерой! И не смейся! — Здравствуй, Дима. Ждала тебя… — у калитки стояла Галина. — Хотела приехать к тебе на вручение… Не смогла… Поздравляю тебя. Вместе с приехавшими семнадцатыми, они помянули Глеба, до поздней ночи Шторм проговорил с Галиной и уехал обратно во Владивосток. Алексей, у которого он временно поселился, отбыл в командировку, бурсаки носились по курсам. Гошка написал, что еще задержится на неделю. А Дима, получив последний сертификат, сдал документы в администрацию порта для рабочего диплома. Оставалось ждать, иногда получение затягивалось на месяц, и Дима улетел домой. Однако, видимо, морской бог решил иначе. Не прошло и двух недель и, на удачу позвонив в МАП, он узнал, что диплом готов. Простившись с родными, он вернулся в город и, отослав пакет документов в компанию, подумывал рвануть в Питер, куда должен был вернуться Гошка. Но вызов на судно пришел спустя сутки вместе с электронными билетами, где значился вылет через три дня.

***

— Телефон оставишь? — поинтересовался Стас, прошлепав за Штормом в ванную, а тот, усмехнувшись, задернул шторку и врубил душ. Мгновенье подумав, Стас отодвинул занавеску и шагнул в ванну. Они познакомились накануне в клубе, куда Димку вчера потянуло его либидо, проснувшись после трехлетней спячки и требующее сатисфакции. — Завтра улетаю на контракт. И не знаю, когда вернусь в город, — одевшись, он задержался на чашку вечернего утреннего кофе. — Жаль. Надеюсь, еще пересечемся. Удачного контракта, — пожелал Стас и все же не удержался: — Запиши мой. Позвонишь, если будет желание. Но Димка его не слушал, пробегая по строчкам поста во ВКонтакте. Пять минут назад пришла заявка в друзья от Леси, и он, прежде чем отклонить, за каким-то лешим залез в ее ленту, забитую постами, посвящёнными ее с Гошкой любви, а датированный сегодняшним числом, с их фотографией, гласил: «Мне всегда нравились осенние свадьбы. Прекрасная пора! Осталось дождаться осени)». Попрощавшись со Стасом, он выскочил на улицу и зашагал к остановке, злой на весь белый свет. Блимкнувшее сообщение он проигнорировал, но, усевшись в маршрутку, решил посмотреть от кого. Tumbochka >Привет, с началом взрослой жизни. Бакланище N17 >Жизнь давно уже хуярит по башке. Не остановится. Tumbochka >Какие новости? Бакланище N17 >Я завтра в рейс, а Горыныч под венец. Бакланище N17 >Откуда информация, Лазарев? Бакланище N17 >Запамятовал. Бакланище N17 >В следующий раз спроси лично, прежде чем сообщать, как факт. Бакланище N17 >Будущая жена опять постит свои фантазии? Бакланище N17 >Не смей ее трогать. Бакланище N17 >Эскузимуа, Горын Горыныч. Пойду, оторву себе пальцы, что упомянул ее имя всуе. Бакланище N17 >Не лезь к нам. Бакланище N17 >Все, карапет, отвалил. Tumbochka >Мужики, вы чего? Бакланище N17 >Норм все. Tumbochka >Дим? Бакланище N17 >Он отключился. Tumbochka >Гош, Дима просто пошутил. Знаешь же его. Попрощавшись с Сережкой-миротворцем, Гошка несколько мгновений сжимал в кулаке телефон. Злой на себя — придурка, и Лазарева — психопата… Блять, опять поругались… — Гошенька, — сзади его обняли нежные руки, заставив развернуться. — Сходим куда-нибудь? — Я просил тебя не размещать неоднозначные посты? — хмуро поинтересовался он, глядя на нее в упор. — Гош, ты чего? — удивленно моргнула Леся, вспыхнув. — Еще раз опубликуешь толстые намеки о своей мнимой беременности, нашей будущей свадьбе или что-нибудь в подобном духе, то дальше… — убрал он ее руки с плеч и, шагнув от нее, ворвался в ванную. Лицо горело. И внутри рвало вены от злых валов. Умывшись холодной водой, Гошка уставился в зеркало. В зрачках бесновался его вихрь. Не в силах смотреть на себя такого, он выскочил в прихожую и заметался по квартире. Небольшое пространство не позволяло спрятаться, забиться в угол и сделать то, что сейчас захотелось больше всего — завыть… Или выпить… Залетев на кухню, он со злостью рванул дверцу холодильника, невидяще буравя полки, но спиртного у них отродясь не водилось. Нервы, внезапно вытянулись в струну и лопнули разом. С размаху хлопнув дверцей, он промчался мимо растерянной Леси, схватил куртку и выскочил в подъезд. Слетев по лестнице, быстрым шагом направился в сторону парка, хотелось заблудиться навсегда. Около часа Гошка пробродил по дорожкам и, успокоившись, вернулся в квартиру. — Олеся, прости, — он присел на диван возле нее, укутанной в плед. Было стыдно за свой срыв, напоминающий скорее невменяемость. — Гош, ты меня напугал, — высвободив руку, она обняла его. — Я всего-то написала, что мне нравится. И подумать не могла, что невинный пост тебя заденет. — Все правильно, Лесь. Мечты, хорошо. Извини за то, что не понял, — прижимая ее к себе и целуя, прошептал Гор, ругая себя и заодно Лазарева, увидевшего в ее невинном посте черт-те что и накрутившего и себя и его. Два дебила!

***

Туман, упавший на город плотным пологом, грозил отменой рейсов, но в справочной сообщили, что рейс Владивосток — Гонконг вылетает по расписанию. По дороге в аэропорт он попал в огромную пробку из-за аварии, перегородившей две полосы. Заведенный перепиской, ночью Дима не сомкнул глаз. Понимал, надо бы угомониться, но внутри бушевал шторм. — Скоро проедем аварию и дальше быстро, — таксист отвлек его от мрачных размышлений. И Димка решил убить время — еще раз перепроверить документы. Покрутив в руках российский паспорт, прихваченный на всякий случай, он дернул торчащий из обложки белеющий кончик какой-то бумажки и, развернув, перечитал несколько раз: «1. Жить. 2. Помириться с карапетом». Он тогда все-таки записал план на жизнь… Бляха-муха, пять месяцев прошло, а у нас ничего не меняется… И тут же в WhatsApp упало сообщение. Горыныч >Дим, удачи. Хорошего моря. Он широко улыбнулся и неосознанно провел подушечкой пальца по экрану. Шторм >Спасибо, Гош. И тебе удачи. Побыстрее получить в Капитании диплом. И, опять перечитав записку о своих планах, написал: >Третий год не можем встретиться. Зато рамсуем регулярно) Горыныч >Поменьше вымораживай меня и будет норм. Вплоть до посадки в самолет они не прекращали переписку и, как и прежде, разговор касался только общих тем. Оба избегали малейшим словом затронуть случившуюся ссору и ее причины. А Димка клятвенно себе пообещал никогда не вмешиваться в Гошкину личную жизнь. У каждого из них она своя, так и останется. И спокойствие Гора важнее всего.