Шторм. Спасите наши души

Накинув аляску, Гор задержался после вахты на правом крыле мостика, рассматривая серебрящиеся от солнечных лучей, пробившихся сквозь пасмурность, темно-серые волны с редкими островками голубоватых льдин. Привычная картина для моря Лаптевых в конце июня, как и минус один. Почти жара. Если бы не стылый северняк, дующий без остановки пару дней, понижая температуру ещё на несколько градусов… Шторм идёт… И не иначе в подтверждение колючий порыв зло рванул капюшон, а Гор, куснув холодный воздух, втянул его в легкие… Чем пахнет море?.. Солью, йодом… Нашими мечтами… Свободой… Он скучал по седине Севера и не испытывал ни грамма сожаления о средних и южных широтах… Безусловно, БМП не принадлежало числу перспективных компаний, но постоянный состав части экипажа «Диксона» заслуга капитана. Константин Валентинович и Гору помог: и с должностью, и с общежитием. Комната, в сущности, необходима несколько дней в месяц. Зато теперь Олесе не надо ночевать по подругам, дожидаясь его из рейса. Леся… Замечательная. Нахлебавшаяся в жизни. И Гор старался оградить ее от тревог… Если бы ещё было возможно от себя… Не отпускающая мысль, вроде яда, впервые возникнув, пропитала каждый нейрон и не вытравливалась ничем… Пора бы перестать дурить. Надо ценить любовь… И он ценил. Искренне… А как быть с собой?.. Леся родная. Но за два с половиной года так и не полыхнуло, и ее хочется скорее «укутать и покачать», чем валить и далее по списку… Все у меня вверх тормашками… Бракованный. Но Леся-то другая… Гошка признавал, привычка и комфорт немаловажны в отношениях, а волшебную силу чувств, о которых в книжках пишут и фильмы снимают, наоборот, считал сильно преувеличенной и по меньшей мере глупостью — сравнивать художественный вымысел с действительностью. Не верил. В жизни все намного обыденней… Без сомнения, некоторые семнадцатые поспорят с моим утверждением. Тот же Толстый и его Лера — вот уж где средиземноморские страсти. Или Матюха. Как у них с Любой начиналось? А сейчас счастливая семья. Или Вадька… Приехав в Питер после выписки Родиона из больницы, Гор встретился с оставшимися семнадцатыми в кафе — повторно отметить окончание Бурсы. И перемены в Ваде сразу бросились в глаза. Вначале он решил — причина в трудоустройстве, но выяснилось, тот не подавал запросы в судоходные компании. И Гошка — не любитель «водить хороводы», спросил в лоб, а Вадька, видимо, устав отбиваться от таких же вопросов роты, или дойдя до точки, заговорил, но о другом. — Ты знаешь, как болит пустота?.. Там же нет ничего после ее ухода. А за грудиной все равно ножом полосует и не проходит… — Нет, Вадь, не знаю, — растерявшись, честно ответил он. Что сказать другу, если понятия не имеешь о таких материях… И, помолчав, тихо добавил: — Тебе до ценза полгода осталось. В море иди. Оно лечит. Откуда взялась эта фраза? Никогда же не размышлял ни о чем подобном. Но она внезапно появилась в голове — как знание, когда смотрел в потухшие глаза Вадьки… Море лечит — сначала разъедает солью раны, вымывая грязь и кровь, а после заживляет… Может, оно разъест и мою пустоту, и та наконец… заболит… — Гош, пообедаешь, приходи на кофе-тайм, — выглянув из рубки, прервал его размышления Эдик. И он мотнув головой, сбежал по трапу… Да, нельзя обижать тех, кто любит тебя… Но разве ходить вокруг да около, честно?.. Скоро Мурманск… И его ждет откровенный разговор с Олесей… …Леся напоминала маленькую, потерянную девочку. И едва Гоша притянул ее к себе, она, стойко державшаяся на похоронах и поминках, ощутив крепкое, родное плечо, разрыдалась. Взахлеб… Пришвартовавшись утром, он сразу попал с корабля на панихиду. Гор толком и не знал Лесиного отца. Зато хорошо знал ее и как тяжело терять близкого… Обняв, он нежно поглаживал Лесю, оплакивающую отца, прошлое и будущее, которого никогда не существовало. — Поспи, родная, — подняв ее, обессиленную от слез, Гор донес до кровати и просидел рядом, пока она не заснула. А после тихо вышел из комнаты и набрал Валентиновича. Ему требовалась срочная замена на рейс. Три недели пролетели в хлопотах. Родительскую квартиру вычистили от накопившегося за годы хлама, отдраили и закрыли, отложив решение по ней на полгода. Пару раз они посетили Териберку, но Гошка ни разу не поднимался на плато сейдов, не рискуя поддаться сумасшествию, накрывшему в прошлый приезд… — Гош, что бы я делала без тебя… — Леся потянулась и, оказавшись в его объятьях, вздохнула. Они прогуливались вдоль тихого берега, и Гор постоянно невольно косился в сторону зеленой сопки, где его ждали камни. — Ты справилась сама, — напомнил он, поправив на ней ветровку и поцеловав в висок, а налетевший шквал заставил его зажмуриться и отстраниться. — Я держалась, зная, что «Диксон» вот-вот придет… — качнула головой Олеся и прижалась плотнее. А память неожиданно вытянула нить слов… Мне без Гоши никак нельзя… Умру ведь… Выживешь… И она тихо повторила: — Мне без тебя нельзя… Умру… — Леся, при любых обстоятельствах надо жить! — вскинулся Гошка, понимая, ее настроение после похорон тому виной. — Хорошо, что ты есть у меня, — задумчиво согласилась она. — Есть, — слегка улыбнувшись, погладил ее Гор. — И разговоры про «умру», чтоб больше не слышал. — Я выразила свое состояние, когда тебя нет рядом, — призналась Леся, а он кивнул, скрывая недоумение от разговора, принявшего странное направление. — Ты понимаешь меня и никогда не махнул бы рукой «Выживешь». — Часто люди, пережив боль, отращивают броню, а остальные уверены — те лишены сочувствия, — неопределенно сообщил он и провел ладонью по ее растрёпанным ветром волосам. — Хотя и просто толстокожих хватает. — Хватает… Шторм тоже? — неожиданно спросила она и на округлившиеся глаза Гора, замявшись, чуть позже тихо пояснила: — Не осуждай, что заговорила о нас… На выпускном. О том, что не смогу без тебя, а он: «Выживешь». Большинство событий стерлось, а его слова запомнила почему-то… Ударили тогда жестокостью… — Нет, у Лазарева броня, — вновь посмотрев в сторону горы, после долгой паузы единственное, что произнес Гоша. Ощущение, между ним и плато натянулась струна, зовя, дергая к себе. Перед переходом «Диксона» на Северный завоз Лазарев прислал сообщение на вольную тему — о красоте южных морей с фотографиями штормов, закатов, восходов, акул, двух дельфинов, сопровождающих танкер, и Гор, едва появилась связь, отправил «наш ответ Чемберлену» — огромных касаток, резвящихся в Баренцевом, смешных белух из Карского и перескакивающего с льдины на льдину к ожидающему проводки «Диксону» белого медведя, в надежде получить сгущенку… Нет, о Шторме Гоша не думал. После подтвердившейся информации о переломе у него в голове случился коллапс. Сперва он впал в неверие, следом в прострацию, затем пометался по каюте, после решил, что психически болен и прилёг, позже сорвался на вахту, а к полночи постановил — совпадение. И далее решил не усугублять, несмотря на злость на орка Лазарева и удачно выбранный тем момент для признания: накануне собственного дня рождения. А свой Гор встретил на подходе к Мурманску, и ворох поздравлений начинался с сообщения Шторма. Личное, а не как ранее — в группе семнадцатых… И при всей противоречивости характера — толстокожим его Гошка не считал. Да. Жёсткий. Упрямый. Категоричный. С дурацкими шутками. И много еще всего. Но он своими глазами видел, что творилось со Штормом мартовским вечером. И вывод сделал один — Лазарев вообще без кожи… За неделю до его возвращения на «Диксон» позвонила Сталина — Люба родила мальчика. И Гор с Лесей отправились в дорогу — встретить младшего Сергеева из роддома. Матвей не успел к родам, находясь на крайнем переходе, и, ополоумев от радости и досады, горланил по спутниковой связи счастливой смеющейся жене: «Любаня! Две недели не подождала! Все! Третьего пацана рожаешь при мне!». — Возьмите ребенка, папа, — всунула Гошке в руки сверток медсестра на крыльце роддома. Осторожно приняв драгоценную ношу, он откинул уголок и, рассматривая красное личико, улыбнулся. Малыш, кряхтя, сморщился, напомнив Матвея. — Встречающие, внимание! — густым басом призвала радостная Сталина, наводя фокус фотокамеры. И с двух сторон к Гору прильнули Люба и Леся с Тимкой на руках. — Гося, а ты нам отдась бьятика? — склонившись над малышом, серьезно поинтересовался Тимка, блестя карими глазками. И Гошка рассмеялся… Может, именно это и есть счастье?..

***

— …умудряется находиться большую часть времени в свободном полете. Для Миуры и Кима у него срочное поручение Деда, а для того — чифа. И каждый знает — Василич лукавит, тем не менее ему все прощается. Потому как донкерман от бога. Скажешь ерунда? — поглощая завтрак, Димка увлеченно делился впечатлениями о прошедшем контракте, а Яр, механически прокручивая кружку кофе, пристально рассматривал его… Соскучился. По пепельным глазам, искрящейся инеем пряди, по голосу с лёгкой хрипотцой. Лазарев — свежий штормовой ветер, который ворвался в его жизнь, ломая все на своем пути, включая самого Ярослава. Но отказаться от него он оказался не готов… Словно тот, помимо разрушений, принес что-то необходимое ему. Однако данное утверждение находилось пока в области предчувствий… Узнав Димкину, пусть и косвенную, роль в истории с сыном Матвеева, он был категоричен — контракт не продлевать и держать Лазарева подальше от себя. Не видеть, не слышать, забыть. И не звонил, пока «Victoria harbour» стояла в Сингапуре, и Дима по обыкновению, естественно, молчал. Все располагало к прекращению их связи. Но спустя неделю мысли поменяли направление. Повлияла уверенность — в паре моментов Жданов явно перекрутил ситуации и события, и Ярослав вполне допускал, и в отношении Димки тоже. Ко всему, их встречи уже ничего не меняли в расстановке сил… Информации, — убийственной для Яра, у Жданова достаточно, как, несомненно, и материалов, подтверждающих их отношения с Лазаревым, нынешний формат которых явно не представлял для сладкого Севы интереса… Но все-таки главная причина, почему Яр не захотел отказаться от Димы, заключалась в нем самом. Игры закончились декабрьским вечером в копенгагенском кафе на встрече со Ждановым и, перемолов через себя разговор, отрицание, принятие, он перестал скрывать очевидное — пришил себя к кадету наживую. И сумасшедшее желание соединилось с потребностью — видеть, слышать, чувствовать, а монстр довольно урчит от самого его присутствия, позабыв о крови… — А я считаю, во всем нужен талант. И Василич без оговорок лучший донкерман из тех, кого встречал. Представляешь, он разговаривает со стендерами и фланцами… — не дождавшись ответа, заявил Шторм. — Ты и далее продолжишь работать в том же режиме? — перебил Яр. После разговора со Ждановым мысли, решения, эмоции несколько дней били его наотмашь… А в одну из бессонных ночей, рассматривая тусклые тени на потолке, он наконец откровенно признал: рефлексии мешают. И усмехнулся иронии — всегда мечтал избавиться от Матвеева и теперь ему представилась прекрасная возможность. Правда, с шансом свернуть шею заодно и себе… Просчитав разные варианты дальнейших действий и их последствий, Ярослав до сих пор находился на распутье и не видел оптимальный для себя выход. Или не решался, останавливаемый инстинктом самосохранения и теорией вероятностей… А Жданов, обнаружив себя, более не предпринимал никаких шагов и, казалось, давал время на обдумывание. Но Яр не обманывался — это не передышка, а ожидание. Другая сторона сейчас просеивает все его контакты, чтобы убедиться — он не обратился к Матвееву или в полицию, или в агенство по безопасности… — Обычный график, — пожал плечами Шторм, отвлекая его от мыслей, и вдруг сообщил: — Сеул покупает новый танкер… — И Оушен обновляет флот, — понимая, куда он клонит, поделился Яр. — Два Афрамакса*. — Классные танкеры! — загорелся Димка и неожиданно замялся. — Миура принимает Афрамакс в июне… — Хороший капитан? — откинулся на спинку стула Штормицкий. Вчера, когда Димка прилетел в Копенгаген, разговоры не интересовали, а сегодня, по всему, пришло время. — Отличный, как и Александр Львович… — начал Шторм и оборвал себя. Расти под патронажем двух таких капитанов редкое для него везение… Но откровения ни к чему… — С такой загруженностью, характером и интересом у тебя есть все шансы, перешагнув тридцать, принять судно, — внезапно заключил Ярослав. Не упомянув, что есть в Димке еще одно, чему сложно дать определение. Однажды Романыч, улыбаясь, назвал Лазарева человеком Моря. На первый взгляд шутка, если не знать боцмана, — тот не иронизирует в подобном ключе и разбирается в людях. — Рано, — качнул головой Шторм. Отходив более полугода третьим, он решил — мечта, дело хорошее, но при быстром росте, дойдя до старпома, притормозит лет на пять. Нестись вперед и прыгать в капитаны в тридцать два, как Яр, не станет. Опыта недостаточно. Штормицкий тому пример… Впрочем, кто я такой, чтобы рассуждать. Каждый выбирает по себе. — Миура забирает кого-нибудь из экипажа? — поинтересовался Яр, уже догадываясь, каков будет ответ. — Троих и меня, — подтвердил Шторм его мысли. — График четыре через четыре. Невесело усмехнувшись, Яр сделал глоток кофе и перевел взгляд на хмарь за стеклом. Накрыв пеленой город и заглядывая в высокие окна, она вторила его настроению… Новый контракт сократит их и без того редкие встречи. И в Оушен Димка до сих пор ради команды, но вскоре не останется и этой причины. — Дим, я должен сообщить тебе кое о чем, — подошел к важной теме Ярослав и, помолчав, ровно сказал: — О наших отношениях стало известно другим… — Новости не особо радостные, — не донеся кружку до рта, замер Шторм. — Информация не получила огласки. Но я не поручусь, что в дальнейшем о твоей ориентации не узнают, — в упор посмотрел на него Ярослав. — Что ж… Неприятность эту мы переживем, — поставив кружку на стол, ухмыльнулся Дима. — Не беспокоят последствия? — рассматривая его спокойное лицо, поинтересовался Ярослав. — Беспокоят. Но я понимаю, уже ничего изменить нельзя, — подвёл черту Шторм и, наблюдая за нахмурившимся капитаном, улыбнулся: — Яр, я давно принял свою ориентацию. И не комплексую по данному поводу… Конечно, размахивать радужным флагом перед всеми не собираюсь, как и пояснять. Прямо спросят — изворачиваться не стану. Не вижу оснований. О тебе не скажу ни слова. По чести, мне надо уйти из компании — отвести от тебя удар. — Вопрос не во мне, — убедительно заявил Ярослав. — В тебе, — не поверив, поправил его Димка. — Какой резонанс от моего аутинга? Косые взгляды? Сплетни? И что дальше? Если кто-то из знакомых начнет неистовствовать, пошлю и вычеркну. На карьеру моя ориентация не повлияет. Компаний, где экипажи состоят из иностранцев или маленький процент русскоговорящих, с избытком. У тех же южнокорейцев на Виктории русских всего трое. А к Миуре и вовсе уходим я и Василич, но тот далек от Оушен. Так что мне-то ничего не грозит, кроме разговоров. Да ты и сам это прекрасно знаешь. А тебе, напротив… Отец, невеста, положение. — Это решаемо, — продолжил гнуть свою линию Ярослав. — Пришли к тебе… Рассказали о нас… У них есть материалы? От тебя требуют денег?.. — помолчав, неожиданно поразил Шторм и обезоружил проницательностью: — И много они знают? Бремен? Переход до Южной Америки? — Бремен, — не стал скрывать Ярослав, наблюдая, как Димкины зрачки затопили радужку, а затем сузились до точки. — Это очень херовая новость… — по слогам произнес тот. — Очень… Капитан насилует кадета. Пока я буду доказывать всем и вся, что мы развлекались, тебя сравняют с землёй. Может, опередить их?.. Естественно, выбор за тобой, но позволять кому-то управлять своей жизнью — не дело. — Рано говорить. Они молчат. Ничего не требуют. Есть время, — остановил его Ярослав и, слегка скривившись над собственными мыслями, признался: — Не ожидал, что бросишься на мою защиту. — Придурок ты, Яр. Меряешь всех по себе, — констатировал Шторм, ни капли не обидевшись. Иных мыслей от капитана и не ожидал. Тот всегда размышлял в негативном ключе, называя при этом себя реалистом, но порой ставил на место мозги и видел все в истинном свете. — Ты исправляешь меня, — постарался пошутить Яр, не сомневаясь в своих словах, и неожиданно отчетливо осознал — Димка вытащит на «палубу»… И, зная — тот не раздает пустых обещаний, вдруг серьезно спросил: — Что бы дальше ни происходило, ты со мной? Слегка растерявшись, Шторм в упор посмотрел на него, уверенный — ошибка оставаться им вместе, усугубляя положение, и одновременно отдавал отчет — не бросит Ярослава в сложившихся обстоятельствах. Перевел взгляд на серость за окном и бесконечно наблюдал за чайкой, севшей на подоконник и заглянувшей сквозь стекло в кухню, точно ожидая его ответа… и кивнул.

***

Как и на прошлом его контракте, «Индиан» по-прежнему бегал между шельфом и Гетеборгом, Яр мотался каждый приход из Копенгагена. К разговору о грозящем разоблачении он больше не возвращался и на Димкины вопросы сообщал коротко: «Молчат». Не обманывал. Прошелестел моросью с редким снегом январь, Ярослав вступил в новую должность, а Жданов так же обращался исключительно по рабочим вопросам. Попытки выяснить, кто из сотрудников согласился работать на замдиректора, привели к CCO и CSO*, но и это осталось на уровне подозрений. — Люблю ночные вахты, — поделился Димка в одну из встреч в разговоре. И Яр кивнул — он почему-то всегда вспоминал именно их. — Рубка погружена в темноту, мигает автоматика, и я наедине с морем. Слушаю шум его и судна. А закаты… Чудо оптики… Мне еще нравится вахта старпома. У него рассветы. Иногда не верю, что все происходит со мной наяву. Не устаю ни от судна, ни от видов. Глядя на море, забываешь о научных теориях… Другая планета, случайно соединившаяся с Землей. И Море дышит, плачет, смеется. Возможно, он — космический организм, заблудившийся среди звёзд. — Ты о нем, как о живом… — удивился Ярослав, покосившись на Димку, лежащего рядом, закинув руки за голову. — И в мужском роде? — Он живой. Каждая капля его… — помолчав, не боясь показаться странным, ответил Шторм. — Понимаю, выгляжу смешно. Но не в курсе, почему Море для меня вдруг стал «он». Миг, когда увидел его, не забуду никогда. Семнадцать лет наблюдал на экране, а встретив, едва сдержался, чтобы не орать и не скакать от радости… Представляешь, Финский! Где, скажи мне, соль, запах… А я ощущал. И, нырнув, обнял его… И он разговаривает… — Разговаривает… — вместо знакомой усмешки серьезно подтвердил Ярослав… Когда-то так же бредил морем и рассуждал похоже. Все смеялись — Финка не море. Но он говорил не о житейском или географическом определении, а, как и Дима, о живом существе. В двенадцать перестал. Стеснялся. А позже забыл… Но сейчас вновь ощутил тот свой детский восторг. И необъяснимое поклонение. Во сколько оно исчезло? В семнадцать? Восемнадцать… Когда проснулся монстр… — Долго вдали от Моря не выдерживаю, — не смущаясь, просто признался Шторм. В нем и сейчас бушевали волны и ветер гулял по крови. В каждой клетке. — Оно, видимо, имело неведомые планы на нас. Раз мы встретились, — улыбнулся Яр, рассматривая нового для него Димку. — Своеобразные чересчур, — хмыкнул Шторм, вспомнив свои давние рассуждения. — Постичь их я не в силах. Да и не верю в предназначение. — Одна из вероятностей… — не стал настаивать Ярослав. Сам не верил. Но Димка своим откровением вскрыл его надежные засовы и потянул наверх давно и далеко спрятанное… А внутри что-то, точно уцепившись, не пускало… Ну да… Монстр. И вот же странность, зверь Лазарева много месяцев молчит. Столько тонн ярости и ни одного срыва… Как Дима справляется с собой?.. Ярослав никогда ранее не мыслил в подобном ключе. А теперь захотелось разобраться почему… Он не раздумывая, пошел за своим монстром… Идти легко. След в след. Не сопротивляться, не бороться за право остаться тем, кто ты есть. Стать ведомым. Обманывая себя, объяснять своей сущностью, что именно она наполнит жизнь и сделает тебя самим собой. Да. Зверь погладит твои тайные желания, скультивирует их. Усилит. Подарит острое наслаждение. Ты поплывешь по реке удовольствия. А монстр будет править бал. И не заметишь, что безвозвратно потерял себя, и однажды не он, а ты начнешь служить ему… Яр не сумел отказаться, а Димка… Погребённый размышлениями, он невольно озвучил мысль: — Ты смог… — Что? — не понял Шторм, решив, что тот ведёт разговор о планах. — Нашу встречу отношу к обычному стечению обстоятельств. И незачем додумывать объяснения. Не верю я в разную чертовщину… Кроме Моря. И смолк, не собираясь продолжать. Сегодня он немало удивился собственной разговорчивости и особенно, что Яр его понял… Но достаточно детских откровений… Тем более, далее следовало табу — аксиома, догма, назовите как угодно, сидящая в нем с рождения или раньше. Непостижимая… У Димки не выходило сформулировать ее. Лишь… В море есть то, что связывает Шторма. Словно другая часть его… Впрочем, думать о подобных материях пристало на ночных вахтах. Там волей-неволей становишься философом. — Да, случай, — видя, что он не настроен продолжать, подвел черту Ярослав. И едва не рассмеялся от забытого ветра свободы, пронесшегося по венам, из-за накрывшего знания — не темные стороны — монстры, притянули их друг к другу, а Море. Его соль в их крови. Оно дало ему Диму, чтобы Яр своими глазами увидел — с собой можно справляться. Да, тяжело. Трудно. Но он же лично видел Лазарева в Бремене. Как утратив контроль, собирал себя по крохам. Спотыкался, проходил через сумасшествие, самоуничтожение и продолжал сопротивляться, отказываясь кидать, как Ярослав, себя и всех, кто встретился на пути, в утробу монстра, чтобы тот, наконец, нажрался до отрыжки… И это понимание внезапно дёрнуло другое — разговор со Ждановым. В общем-то, никакой взаимосвязи. На первый взгляд. Только, идя на поводу у своего зверя, Яр разучился бороться. За самого себя. Задумавшись над ещё непонятной до конца формулой, он мысленно сказал Димке: «Спасибо». — За что? — недоуменно взарился на него Шторм, и Ярослав едва не откусил себе язык. — За классный секс, — вернулся он к иронии. Не объяснить своему наглому пацану — тот сейчас виртуально отвесил Ярославу хорошую затрещину и дал пинка в единственном направлении, в сторону которого он не решался идти. Боясь… И, склонившись над Димкой, пристально посмотрел в пепельные радужки, поблескивающие серебром. Обычный серый. Если бы не сияние. И провел рукой по седой пряди… Следующий рейс — крайний на шельф, и «Индиан» встает на линию Франция — Венесуэла. Не хочется расставаться. Но Дима вернётся. Слово сдержит. И пусть в Данию переезжать отказался… У них все впереди. И, наверное, к лучшему, что Дима будет подальше, если все закрутится. — Увидимся не скоро. Сделаем круг до Венесуэлы и я списываюсь. Прямиком в Питер, а затем к родителям, — отзеркалил его мысли Шторм. — А что в Питере? — надрачивая его член, выдохнул Яр. — Встреча роты, — притягивая к себе капитана, простодушно улыбнулся Шторм.

***

Банкет в честь годовщины окончания Бурсы семнадцатые наметили на конец февраля. Но неизменно за месяц начались разборки. Инициатором, естественно, стал Пабло. Они со Славкой учились в магистратуре в Рейкьявике, и рыжий регулярно взрывал ленту группы воплями о невыносимости бытия. И искренне делился своими прожектами то отправиться в моря, то заняться рыбопереработкой, то удариться в бега. «Пойду до городу Акюрейри… Побреду лесами тёмныма… А нет, по тундре, по железной… Блин, там нет железной дороги… Значит, пойду тундрами широкима… Полезу горами высокима… Ну, по пути в городах… поселениях… концерты давать буду, с большим успехом…»* — однажды написал он на стене группы, допеченный лекциями. Именно рыжий за полгода определил первоначальную дату встречи, и он же отказался. 25 января 17:15. Павел Терентьев (Пабло) >Я не смогу присутствовать на встрече: (( 17:16 Вячеслав Романовский >Почему?! 17:16 Павел Терентьев (Пабло) >У меня промежуточный тест: (( Кстати, всех с Днем студента… 17:17 Андрей Толстой (Толстый) >Между чем промежуток?) И тебя с праздником, студиоз)) 17:17 Вячеслав Романовский >Ты на кухне нюхаешь что-то? У нас тест за неделю до встречи! 17:18 Павел Терентьев (Пабло) >Я определенно не сдам: (( 17:18 Вячеслав Романовский >Марш зубрить! 17:19 Андрей Толстой (Толстый) >Звучит угрожающе)) Эх, давно не брал я в руки шахмат. И где Гор? 23:40 Андрей Толстой (Толстый) >Где все? Пабло? 26 января 12:35 Вадим Киреев (Киря) >Я здесь! Пришвартовались) 12:36 Андрей Толстой (Толстый) >Какие люди! Бро! Как переход? 12:37 Вадим Киреев (Киря) >Пабло, не дрейфь, ты ТУС сдал Вильяминычу! А какой-то тест — фигня вопрос! 12:37 Вадим Киреев (Киря) >Ок) А у тебя? 12:38 Андрей Толстой (Толстый) >Отлично! А давайте пригласим Вильяминыча! 12:40 Матвей Сергеев (Большой) >На фига?! 12:41 Андрей Толстой (Толстый) >Я соскучился! 15:56 Вадим Киреев (Киря) >А по мне ты не соскучился?)) 19:14 Никита Ковалев (Кит) >Я по тебе соскучился. 20:20 Андрей Толстой (Толстый) >Я с твоей фотографией засыпаю! 21:14 Никита Ковалев (Кит) >С моей? О_О 22:42 Вадим Киреев (Киря) >Я польщён! 22:42 Вадим Киреев (Киря) >Китище! Ты где сейчас, камрад? 23:00 Андрей Толстой (Толстый) >И с твоей тоже. 23:17 Никита Ковалев (Кит) >С моей? О_О 23:17 Никита Ковалев (Кит) >Лечу домой)) 27 января 00:40 Матвей Сергеев (Большой) >Мы будем решать или рассказывать, кто с кем засыпает?! И где баламут Пабло? 10:34 Артур Клинский >Грызет гранит знаний — лэптоп.) Предлагаю 28 марта. 11:56 Павел Терентьев (Пабло) >Не, ноут я давно сгрыз. От досады! Я у Славеня телефон отбирал: D И почему 28 марта? 12:32 Артур Клинский >Я списываюсь 25 ;) 12:33 Павел Терентьев (Пабло) >Что скажут остальные?) 13:07 Павел Терентьев (Пабло) >Народ, где все?) Гор? Шторм? 28 января 13:15 Дмитрий Лазарев >Всем приветы. Гор в Атлантике. А мы час назад пришли. Март норм. 27 списываюсь. 13:50 Вячеслав Романовский >Привет, дружище. Когда к нам завернешь? 13:50 Павел Терентьев (Пабло) >А ты успеешь? Форс-мажоры никто не отменял. 14:03 Дмитрий Лазарев >Планировал задержаться на берегу до лета. Тогда и нагряну. Или вы к нам? 14:04 Дмитрий Лазарев >На встречу не опоздаю. Не сомневайся. И в течение суток последовал шквал сообщений от половины роты, синхронно добравшейся до связи, не иначе сговорившись. А следом выяснилось еще одно совпадение: подавляющему большинству подходит дата, определенная Клинским. И спорить не осталось о чем. Не на лето же переносить. Даже Пабло не внес смуту, а переключился на организационные моменты. 30 января 10:12 Георгий Кравченко >Значит, 28.

***

Щупальце тьмы опутывает щиколотку и с силой дёргает вниз. Пальцы срываются с выступа на отвесной стене, и Шторм повисает над пропастью, удерживаемый Гором. Вцепившись в запястье, тот тянет его на себя, но понемногу начинает сползать. Не раздумывая, Димка выдирает свою руку из захвата и летит в визжащую, антрацитовую бездну. Густо-черный туман смягчает падение, щупальца спеленывают, забивают рот. Захлебываясь, он рвет мерзкие, визжащие путы, откидывает в стороны. Рывком подбрасывает тело и, вскочив, стряхивает с себя ошмётки антрацитовых жгутов. А выпрямившись, от неожиданности отшатывается. Перед ним фигура, от которой исходит едва заметное глазу сине-зеленое свечение. Димка делает шаг и, подхватив свой маячок, в ужасе выдыхает: — Зачем ты прыгнул?! — Но Гор вместо ответа хрипло смеётся и, вывернувшись, отскакивает. Шторм пробегает по черному смогу, окружившему их плотным кольцом, а внутри стелющемуся под подошвами их ботинок, взглядом и переводит на Гора. Что-то в нем настораживает. Или плохое освещение играет шутки — искажая черты… — Ты не должен здесь находиться! — Какой же ты, Лазарев, идиот! — продолжая улыбаться, качает Гошка головой. — Из провала шанс выбраться по отвесной стене… — Пойдем, — перестав смеяться, Гор разворачивается и шагает в угольное кольцо. В панике Шторм прыгает за ним и прижимает к себе, боясь отпустить, но тот вновь вырывается и, соединив их ладони, тянет дальше. В кромешной тьме они бесконечно бегут, а затем ползут вверх. Медленно. Шторм затрудняет продвижение, прижав Гора к себе, заслоняя от щупалец, преследующей их мглы… Если бы мог, то заключил бы Гошку в кокон из себя. Далее несутся по темным переходам… Вой бездны становится тише, и через поворот из звуков остаются их сбитые дыхания и грохот ботинок… Опять карабкаются куда-то, а следом долго спускаются. Снова переход… Поднимаются… Переход… Вниз. И неожиданно в лицо ударяет свежий воздух. Морской… Перед ними на фоне антрацитовой темноты слегка светлеющий прямоугольник. Гошка ныряет в него. Стук подошв по ступенькам… и через миг под ногами хрустит песок. Шторм непонимающе опускает глаза. Топчется на месте… Действительно песок… Задирает голову. Небо усыпано мириадами ярких перемигивающихся звезд… Осматривает едва заметные очертания пляжа, оборачивается к покинутому провалу и застывает, растерянно уставившись на возвышающуюся громаду. — Это?.. — Углевоз, — в голосе Гора слышится улыбка. — Как я на нем очутился? Я же бродил по антрацитовому провалу… — Не было провала. Ты здесь с самого начала. Ходил кругами по трюму. — Ничего не понимаю… С выпускного?.. — Да. — Подожди, а фонарь? Я точно видел его. Он качался и скрипел. И аллея к крыльцу экипажа… Я пробежал по ней сотни километров. — Не бежал, а ползал в угольной пыли на дне трюма. Скрип — я пытался открыть заклинивший люк. Фонарь — прожектор на палубе… Ты видел лишь то, что желал. — Как я не заметил тебя?.. — Димка приближается к нему вплотную. Все-таки Гошка изменился. Будто взрослее… Но дело даже не в возрасте… Лицо… Удлиненное и какое-то… хищное? — Не хотел. Мы торопились на встречу, но ты не слушал меня. Натворил бед. Разозлился на себя, и отказался идти дальше. Оступился и упал в незачищенный трюм, а люк стал закрываться. У меня получилось застопорить его, когда остался небольшой просвет. Звал тебя — безрезультатно. Травил страховочные тросы — ты обходил их. А едва починил механизм, пришел ледник и завалил люк. Когда я пробился сквозь торосы, ты уже сам отыскал трап. Но по пути к нему устроил очередную невменяемую сшибку. — Ты всегда находился рядом… — расплывается Димка. — С рождения… — тихо выдыхает Гор, из-за налетевшего порыва ветра на доли секунды по нему пробегает рябь, как по изображению… Дима непонимающе моргает. Вместо его Гошки дрожит сине-зеленый всполох. — Долго ты будешь принимать разные обличья?! — отскочив, взрывается Шторм. — Только Глеба. Ты тогда не воспринял бы никого другого. А мне необходимо было остановить тебя от очередной глупости. Пока я ремонтировал люк, у меня оставался единственный способ предупреждать тебя об опасности — сны. — Ты не в одних кошмарах, но и в сшибках резвился! — напоминает он, а чудовище, растянув губы, пожимает плечами. Злость на него, резко налетев, так же внезапно испаряется, зато остаются вопросы. — Что тебе от меня надо? — Отвести на встречу… — нечто разворачивается и делает несколько шагов вдоль берега. — А разве она не на судне? — кричит он ему вслед. — Сегодня августовский звездопад. Исполнение желаний, — остановившись, дает странное пояснение чудовище и указывает вперед. — Тебя ждут. Давно. Различив вдали на светлеющем в ночи песке темную точку, Димка молча разувается и обходит нечто… Там тот, кто ждет… — Поторопись… У вас… нас осталось мало времени… — догоняют его в спину слова, а Шторм направляется вдоль линии прибоя. Над головой на бархате бескрайнего чернильного неба звёзды нарисовали невероятное полотно. Отражение его разгоняет мрак ночи и дрожит сиянием на поверхности воды. Волны, накатывая на берег, напевают вполголоса ведомую исключительно им мелодию. Гладят Димке ступни. Взбиваются пеной у щиколоток. Стирают следы, оставляемые им на влажном, упругом песке, словно отрезая дорогу назад. И отбегают обратно. С каждым шагом сквозь сумрак отчетливей проступают очертания силуэта, сидящего, обхватив колени, и смотрящего на море. Черты едва заметны, но Димка узнает его и широко улыбается… Очнувшись, Шторм несколько секунд продолжал по-идиотски скалиться, рассматривая подволок, пока не сообразил, что он уже не на пляже… Какой хороший сон. Сказочный… Жаль, что всего лишь сон. Посмотрев на часы, он спустился на палубу и пробродил до завтрака вдоль фальшборта, наблюдая за выкатывающимся из-за горизонта солнцем. Размышлял о неожиданном продолжении кошмара и пытался вспомнить детали про провал, но память сохранила исключительно короткие обрывки… Я по-любому заметил бы, что нахожусь в трюме… Какая, в сущности, разница? С таким же успехом я мог бродить и в пещере на Мортисе из мультика… Но справедливости ради, ничего не указывало на судно… А указывало, что я несся на встречу? К Гошке! Он ждал меня… А может, мне хочется думать, что Гор… И не похоже, что бы он ко мне когда-то стремился. Усмехнувшись, Шторм покачал головой: «Это сон! В нем невозможное становится явью». Тогда в маленькой квартирке в Гетеборге, глядя через стекло на глаз-бусину чайки, Дима понимал — Яр ждет ответ и он его даст — привычный для себя, а думал о Гошке. Не время, не место, не их с карапетом Вселенная, и все равно думал. Не в силах произнести ни слова от бомбанувшего ощущения: пообещав Яру, он предаст своего Гора. Где связь? Но скрутило до боли. И нечто билось о ребра, протестуя… Ну глупо же рассуждать о нас. У Гора Леся. Нет между нами ничего. И быть не может… А теперь выяснилось, есть. Сон. Красивый. Загадочный… Звёздный атлас и серебряные штрихи, расчерчивающие небо. Море певучее. И Гошка на песке… Со слов нечто я торопился к нему ещё до выпускного… Абсурдное заявление… Мы же познакомились в Бурсе и два с половиной года прожили напротив. И не встретились? Как так-то?.. А сны вообще фантасмагория. Один провал чего стоит… Хорошо, допустим, в метафорическом смысле — я шел к своему Гошке. Но в реале-то я бы догадался! Да? Да! Нет! Ладно, все-таки почувствовал бы… В поисках подсказок Шторм перебирал воспоминания, начиная с первого дня в Бурсе, и внезапно застопорился на задрожавшей на краю сознания мысли — он всегда избегал долго смотреть на Гора… Что за бред! Сейчас точняк надумываю? Смотрел и не раз! Гошка же космический объект — так же притягивает внимание людей. И я не исключение… Хотя, верно, не особо пялился. Издали чаще. Боялся, что тумбочкой получу по тыкве? Смешно… А если серьезно?.. Губы у него нереальные… зависал, глядя на них. И сразу лютая похабщина в голову лезла. Запретил. И кадык еще… Сейчас не об этом! Что-то сбивало… дискомфорт? Что за хуетень?! Мы не коммуницировали толком… Может, в самом начале он брякнул мне что-нибудь, а я завелся? В очереди перед экипажем? Не пересеклись. Свои гомофобские заявления он обнародовал значительно позже… На построении? Уже вспоминал. Хлипкость Вовки и ругачка со Славкой. Что еще? Вихор забавный около виска. А вкупе со зверской физиономией вдвойне смешно… И какое отношение к вопросу «почему» имеет рост его волос? Не отвлекайся, Дима. Дело сто пудов в нашем взаимодействии… Не было его! За исключением моих шуток и редких доебываний… Драка в ночь заселения? Технично он вырубил второкурсника. Да… Красиво танцует и кидается тяжёлыми предметами… Я постоянно сбиваюсь. Обшарил Гошку уже всего. Губы, фигура, кадык, глаза, а дело явно в другом… Глаза?.. Шторм споткнулся и мысленно, и буквально, едва не покатившись кубарем по палубе… Меня не туда несёт… Надо поставить себя на паузу… Право́ чудовище — я невменяемый дятел!.. И, естественно, не оставил попыток вспомнить цвет глаз Гошки. Безрезультатно. Их тон не сохранился в памяти… Светлые. И прозрачные?.. А оттенок? Мужикам не пристало придавать значение подобным деталям! Ты дошутишься, Лазарев!.. Хорошо. Глеб, Эрик, капитан и Вовка, понятное дело. У Казаха еще карие… Славень? Светло-карие?.. Паха? Зелёные… Лютый — бледно-голубые. Кит… Бляя… В рот мне пароход! Откуда?! Проехали, я просто наблюдательный… Это моя принципиальная позиция!.. Гор… Эмм… Гор?.. Хмурился всегда… Но я же смотрел ему прямо в глаза. Пару-то раз точно. Голубые? Зелёные? Серые?.. Ни одной подсказки… Все! Чего я зациклился? Выдыхай, пока себе мозг не сломал из большой любви к заморачиваниям. Осталось всего-то десять вахт. Передача дел. Аэропорт. Перелет до Питера. И получу ответ — какой цвет глаз у Гора. Запомню навек!.. А вопрос «почему» остался открытым. И про «мало времени»?.. Но прогноз о приближении шторма внес свои коррективы в его планы и вдобавок дал ответ на крайний вопрос, и сжег пару тысяч нервных клеток. Проматерившись, Дима практически философски принял очевидное, машущее перед носом неизбежностью, — встреча в очередной раз не состоится. Форс-мажоры, в душу их етить… Я опоздаю, а Гошка обязательно отправится куда-нибудь на полгода… В ожидании сменщика, задержавшегося из-за нелетной погоды, Шторм работал на автомате: отстоял вахту, подготовил документы к сдаче, перепроверил спасательное и пожарное оборудование, чек-листы, журналы, пять раз попрощался с командой. Главное, не думать, что впереди не Питер, а опять Венесуэла. — Ты сам не свой, — заглянув в каюту, констатировал Ваня, не оставив камня на камне от уверенности Димки о сохранении видимого спокойствия. Хоть предчувствие, вытянув нервы в струны и перебирая их, выводило нудную песню: «Ты безнадежно опоздал на годы… Годы… Годы». Сменщик добрался до судна за четыре часа до отхода и полчаса до вылета Димкиного самолёта. Но Шторм уже словил дзен, поэтому спокойно передал дела, обошел с новичком пожарку и спассредства, напевая про себя: «Годы… Годы», ещё раз попрощался с командой, получив звучащее пророчеством и издёвкой напутствие: «Успеешь», неторопливо спустился по трапу к поджидающему его такси, махнул рукой «Индиан» и провожающим, устроился на заднем сиденье и у него закончилось — все. Дзен, нервы, эмоции, терпение… Сжав челюсти и кулаки, он буравил невидимую точку на подголовнике кресла водителя и твердил мантру… Быстрее… Быстрее… В аэропорту рейсы в направлении Парижа задерживались из-за грозового фронта и ливня. К утру службы обещали восстановить график полетов. В новых билетах значился вылет на 6:00, а вечером из Шарль-де-Голль через Лондон в Питер. И не требовалось углубляться в математические расчеты — прибытие значилось в электронном билете — четыре утра. Аккурат к этому сроку семнадцатые будут в дрова, а Гор пролетать над средней полосой России в направлении Непала, потому как у него резко возникнут неотложные дела в Катманду. Не зря же он мне недавно песню про далекую столицу прислал. Явно готовился! Предупредил заранее! Мол, так и так, ушел к местам Силы, ищи меня, Лазарев, в Гималаях!.. Понимая, что его несет, Шторм прилагал неимоверные усилия, чтобы успокоиться, но выходило из рук, ног и, основное, головы, вон плохо… Становлюсь настоящей истеричкой. Это ненормально! И необоснуйно. Сам боюсь. Мне надо медленно выдохнуть… Нет причин так нервничать. Я спокоен. А если Гошка исчезнет, значит, встретимся позже… Через год… Так, где у них тут поезд!.. Добравшись до Парижа, Шторм купил прямой до Питера и с десяток секунд улыбался. Завершение перелета и начало банкета семнадцатых совпадали. Успею… Он резко оборвал захлебывающуюся радость из опасений очередного разочарования. И в Аэробусе не рисковал надеяться. В Шарль-де-Голль Дима отправил Славке сообщение о прилете, но, приземлившись, не написал. Мало ли, что помешает. И, с тоской рассматривая через стекло такси, город, изменившийся до неузнаваемости из-за укутавшего его тумана, пытался отделаться от дурацкой мысли, что они заблудятся и не найдут обратную дорогу. На беснующегося от радости нечто Шторм не реагировал, от самой Франции оно обезумело: толкало, кричало, смеялось и с каждый километром, приближающим к Питеру, неистовство росло, а едва издали показался дом, в котором располагалось кафе, чудовище резко замолчало, будто, выплеснув все эмоции, обессилело. Хлопнув дверцей такси, Дима закинул на плечо рюкзак и шагнул к кафе… Мгла, толстыми мазками полностью закрасив одни предметы, густо разбавив серым цветом остальные, создала иное измерение и, вздыхая, сопровождала его торопливый бег, не иначе охраняя и вторя тихим шелестом его мыслям… Быстрее… Пустое крыльцо со светящимися по краям лестницы бра, разгоняющими сумерки вокруг себя, выглядело порталом… Быстрее… Подойдя к ступеням, Шторм на миг притормозил, а едва наступил на первую, дверь кафе открылась… Двое шагнули навстречу друг к другу… Остановились… Взгляд Димки замер на лице напротив… Время, пробежав по привычке еще долю секунды, перестало существовать. Мир сотрясся. Застыл. Покрылся паутиной трещин и осыпался. Исчез… А в новом, только что рожденном, остались двое и густой, сизый туман. Окружив их, он закрутился с бешеной скоростью… и вспыхнул ярким сине-зеленым пламенем… Каждая его капля… Чистый циан… — Привет, — последнее, что прошептали чужие губы Шторма. Бешено скачущее сердце, сделав кувырок, разорвалось; пульс взвившись, исчез; переставшие работать легкие забил влажный воздух… И он сошел с ума… Из Гошкиных глаз на Димку смотрело его чудовище.