Шторм. Спасите наши души

Море зовёт… Ты поймёшь это, море и есть не что иное, как постоянный зов. Он не смолкает ни на миг, он заполняет тебя, он повсюду, ему нужен ты. Можно ничего не замечать — бесполезно. Море по-прежнему будет звать тебя… Не важно как, не важно где — море всегда будет ждать тебя.

Алессандро Барикко. Море-океан

Рейс Копенгаген — Москва взлетел по расписанию. И с каждым метром, преодолеваемым Боингом, тревога, забившаяся на краю сознания, когда Димка утром направлялся в Данию, понемногу начала стихать. Хотя, откровенно, она и на самом пике — на встрече с капитаном, оставалась бледной тенью бушующих внутри чувств… Ярослав сразу произнес «любовь»… Когда-то давно Шторм отрицал это слово, бежал от него и не воспринимал все с ним связанное. Но Глеб не оставил камня на камне от его суждений. Тебя, Шоколадный… А сейчас пришло ясное понимание — любовь живет в нас. И ждет… В нем точно разогнулась сжатая пружина надежного механизма, предназначенного держать огромную дверь запертой во веки веков, и в мир хлынули незнакомые — будто забытые, эмоции; будто бы когда-то спрятанное — находящееся под строжайшим запретом; и доселе неведомое — которое никогда не должно было существовать в этой Вселенной, под этими звездами… Не прошло и семи лет, и Шторм врезался в скалу по имени «Гор», сгорел под лучами звезды «Гор», утонул в урагане «Гор». Вырвавшееся из казематов притяжение, полыхнув в тумане, заполонило собой галактику и продолжало увеличиваться день ото дня. Объединившись с не слышащей голос разума потребностью — быть рядом с Гошкой, и не отпускающим желанием увидеть своими глазами место, где прошло детство его чудовища, — оно сорвало Димку из родительского дома. И казалось, все руды Каменного пояса поменяли свойства на необходимые, превратив его в огромный магнит. Для Шторма. И, наслаждаясь переливающимся, красочным миром вокруг и кипящими внутри него в адском котле эмоциями, он не собирался раскладывать свои ощущения на составляющие. Они имели для него бессчётное количество оттенков… или же, напротив, один-единственный — цвет Моря. Впрочем, Шторм не обманывался — да, они с Гором одно измерение, но его мальчишка никогда не ответит ему… «Никогда» — многотонное слово и частица «не» — давит железобетонной плитой … Желал ли он, чтобы фраза звучала иначе? Безусловно. Но, испытав боль потери любимого, намного более важным считал, чтобы Гошка просто жил и был счастлив… Чувствовал ли Димка себя обделенным, что им не суждено быть вместе? Нет и не мог. Ведь неизвестно за какие заслуги, Гор подарил ему целый мир. Просто так… Боинг вышел из воздушного коридора и, сделав разворот над ночным Подмосковьем, приготовился к снижению… Уже скоро. Неоднократно пробегая по строчкам Гошкиного адреса, Шторм и подумать не мог, что однажды они станут для него архиважными. Вот тоже странность, и не ёкало тогда. Откровенно говоря, еще две недели назад и не подозревал, что помнит столько моментов, связанных с Гором. Но факты упрямая вещь. По всему выходило, восприятие с первой минуты знакомства улавливало множество деталей, но аккуратно складывало в невидимые ячейки дожидаться своего часа. И происходящие в сознании Димки метаморфозы смахивали на избавление от амнезии. Встреча на крыльце кафе стала толчком и вспоминания сначала забили родником, но вскоре превратились в бурный поток… Тысячи мгновений. Взгляд на построении. Яростный, сдирающий кожу наживую. Неожиданная растерянность и отрицание… Раздражение… Это смешно! Какой-то задохлик!.. Замечал… Как подпирает голову на лекциях, смешно морщит нос, чеканит шаг, хлюпает чаем, задумчиво крутит короля и ферзя между пальцами, сидя над шахматной доской, подносит сигарету к губам, поправляет челку… И еще тихо благоговел перед его несокрушимостью… Мысли? Непозволительно. Но изредка неосознанное желание выковырять Гошку из раковины заставляло драконить его. Да, юмор — наш спасательный круг! Даже мой!.. Шторм помнил и название поселка, и «где эта улица», а вот номер дома и квартиры абсолютно не отпечатались в памяти. И томясь в Москве в ожидании рейса в Екатеринбург, понимая — тянуть дальше некуда, позвонил Славке. — На Ветеранах? Ты же ездил с Лесей, — недоуменно поинтересовался тот. — Родительский, — уточнил Шторм, осознав, что в очередной раз повел себя, как дебил. — А зачем? — не прекратил допрос Сла, заставляя его поносить себя распоследними словами за тупизм… Определялово — наше все. — Решил телеграмму послать? — Ты любопытство чешешь? Или знаешь адрес? — Любопытство, естественно! — заржал Романовский. — И я все знаю. Поищу в файлах и скину сообщением. С визитом собрался? — Собрался, — не придумав подходящего объяснения, хрипло подтвердил Шторм. — Дим… Я…— резко осёкся Слава. Мысли против воли закружились вокруг Шторма и Гора. Поначалу странное поведение друзей на встрече семнадцатых он списал на их природную неразговорчивость. Позже у него мелькнула мысль — поругались. Оба выглядели заторможенными и таращились друг на друга, словно изучали противника перед началом боя…. И не иначе подтверждая его сомнения, один немного погодя ушел, а другой, оторвавшись по полной, через полтора часа тоже исчез. Слава на время отодвинул свои подозрения и не ожидал, что те перевернутся с ног на голову… В напрашивающийся вывод не верилось… С другой стороны, почему один не может проведать другого?.. Легко. Но не эти двое… Ай! Все!.. Тем не менее, невзирая на отсутствие привычки совать нос, куда не просят, тихо спросил: — Он знает, что ты едешь? — Адрес вышли, — проигнорировал Димка и, попрощавшись, заметался по аэропорту… Вопрос, разящий в цель. Да и не вопрос совершенно! Славка прекрасно знает Гошку. Прав он… Так, стоп! Не думай! Иначе… Я не поверну. Мне всего-то надо увидеть его… и уеду… Не думай!.. Найдя курилку, он опустошил треть пачки, мрачно изучая свое отражение в тонированном витраже здания, желая одного — поскорее бы объявили посадку на рейс… Увеличенная в тысячу крат уверенность вернулась, едва Шторм втиснулся в кресло самолета. Разулыбавшись, он прислонился лбом к впередистоящему креслу… Жжешь, Димас… — Молодой человек, вам плохо? — взволнованный голос заставил его вскинуться. — Хорошо, — чистосердечно признался он пожилой женщине рядом с ним… Я лечу к своему угрюмому пацану и, ясно море, он меня уконтропупит, а все равно заебись…

***

Автобус едва тащился, но бесконечная дорога моментально забылась, когда Димка спрыгнул на конечной и окинул взором окрестности, где прошло детство Гошки. Поселок раскинулся в распадке, левее блестела лента реки и высились заросшие стройными соснами скалы, с остальных же сторон его окружали луга, за которыми начинался густой лес. И если бы не признаки цивилизации — полуразрушенный завод, дома и дорога, то может показаться — здесь не ступала нога человека… Красивые места… Дикие и своенравные. Чем-то похожие на его Гора. Улыбнувшись, Шторм поправил рюкзак и решительно потопал через пустырь, стремясь поскорее увидеть Гошку и вновь на миг украсть его у всех. Разыскивая нужный адрес, он не замечал обшарпанных домов и отсутствие асфальта, внимание приковывали совсем иные детали. Качели на толстом суку с почерневшим от старости деревянным сиденьем. Калитка в школьных воротах, окрашенная в ярко-зеленый цвет. Колодец с красной крышей. Футбольное поле с покореженными воротами без сетки. Озеро с плавающими льдинами. Все, что могло быть связано с маленьким Гошкой. Шторм достаточно знал о незваных гостях и не исключал вероятность — Леся тоже здесь, но отгонял любые размышления о правильности своего поступка, отложив процесс казни себя на потом… Добравшись до деревянного барака на окраине поселка, он потоптался возле подъезда с отсутствующей дверью и набрал номер Гора, решив все-таки известить о своем приезде. Связь отсутствовала и, присев на лавочку в отдалении, Димка настроился ждать. Гипнотизировал прямоугольник подъезда, чернота которого навевала мысль о незрячести, затем дорожку, ведущую к дому, далее свои сцепленные ладони и снова смотрел на слепой проем… Тем не менее пропустил появление Гошки. Тот увидел его первым. Вывернув из-за угла барака, Гошка точно влетел со всего размаху в стену. Выпрыгни перед ним настоящий боевой орк в полном обмундировании, он бы и то меньше перепугался… Это какое-то, блять, наваждение! Из Питера Гор уехал в распотрошенных чувствах. Из-за событий, случившихся за последние сутки, потряхивало, и если бы по какой-либо причине рейс на Екатеринбург отменили, то он купил бы билет на первый попавшийся и без разницы в какую сторону — лишь бы подальше от Лазарева и возникающих в его присутствии ощущений — диких, пугающих. По дороге домой Гоша обрел свое обычное здравомыслие и выбросил из головы ненужный сюр. И почти не ругал себя за замыкание. Бывает. Что-то там показалось, сердце забухало. Давление! И хватит об этом. Дел невпроворот… Окунувшись в бытовые хлопоты, он не вспоминал произошедшее. А через неделю ему приснился сон. Хотя не сон, а часть встречи в кофейне… И не часть совсем… Ладони Лазарева. Большие, широкие. Одна порой обхватывает кружку и медленно прокручивает, а другая… Спокойно лежит на столешнице-подоконнике, и длинные пальцы чуть заметно поглаживают поверхность стола. Медленно. Проведут, замрут, опять погладят. В этих движениях какой-то гипноз. Фоном голос Шторма. С хрипотцой. Режущий по нервам… Сопровождая свои слова, он легонько прихлопывает по столу… Гор вывалился из сна, жадно глотая воздух, а сердце ненормально скакало в горле. Перевернувшись на другую сторону, недоумевая, с какого перепугу ему приснился этот бред, он тотчас заснул. На следующую ночь сон повторился… Длинные пальцы гладят шпон, и ладонь неслышно хлопает по столу… Подскочив, Гоша долго всматривался в глаза тьмы… Что за хрень?! Если такая пятерня припечатает… И кислород закончился. Какой-то период он пытался протолкнуть тягучий воздух в легкие, а когда удалось, обнаружил — нижние этажи требуют повышенного внимания. Покрутившись с бока на бок, Гор психанул и потопал в ванную. Кончил, едва дотронулся до члена. В горячем приливе, прокатывающемся по всем нервным окончаниям, он продолжал двигать кулаком, глядя на семяизвержение, а в голове плескалась одинешенькая мысль — хрен разберешь этот хрен. Вернувшись в комнату, он сразу заснул… — Какая-то хуета! — произнес Гошка, в третий раз просмотрев аттракцион «Лапы Лазарева», а стремительная мастурбация стала ему ответом. Сегодня ночь послала то же видение, но Гор вместо дрочки утопал в кухню, заварил чай, пытаясь успокоить злость… Мне теперь напостой будут сниться его грабли? Блять, я же не смотрел на них!.. И действительно, при воспоминаниях о встрече в голове возникала странная игра света, разделившая Шторма на темную и светлую половины, серебряные радужки в грозовом ободке, выгоревшие на солнце пряди волос, нижняя губа, чуть пухлее верхней… И никаких рук… Усилием воли он переключился на дела насущные, а вернее — на не дающий покоя последние дни вопрос — где взять недостающие деньги? Продав квартиру в Мурманске, Леся хотела остаться на Ветеранах, и перед отъездом Гор вел переговоры с хозяевами, но предварительная цена зашкаливала. Накоплений почти за год работы, естественно, не хватало, и вознаграждения за спасение сына директора судоходной компании, полученного с легкой руки Лазарева, тоже… Мысли Гошки вновь перекочевали на Шторма… Надо как-то прекратить видеть сны. И, в принципе, думать о нем. Даже вскользь. Срочно!.. Но благие намерения разбились вдребезги при взгляде на Лазарева, неизвестным образом материализовавшегося перед ним возле родного дома. — Привет, — поздоровалась совсем не галлюцинация, но он не откликнулся… А Шторм, пытаясь охватить каждую черту своего чудовища в отдельности и вместе, уловив растерянность Гора, оборвал себя… Я испортил все, что мог… — Как ты здесь? — прервав паузу, мертво произнес Гор… А их измерение расправляло крылья. — Проездом. Решил в гости заскочить. Посмотреть красоты Урала, — один из многих тысяч вариантов, придуманных Димкой, звучал неубедительно и коряво, но остальные отказывались озвучиваться. — Места у нас красивые, — нарушил ход их Вселенной мужчина рядом с Гошей, сразу незамеченный Димкой: — Родион Харитонович. — Дима. Одногруппник Гора, — пожав сухую ладонь, хрипло представился Шторм и внимательно осмотрел мужичка немногим выше его карапета, задержавшись на новеньких очках и пуговице рубашки, выглядывающей из ворота теплой куртки. — Вы отчим? — Да, — мужчина вдруг широко расплылся и, покосившись на молчаливого Гошку, суетливо заговорил: — Вы же с дороги. Георгий, гостя с дороги накормить надо. — Пошли, — решительно шагнул к подъезду тот, Димка за ним, а следом поплелся Родион, смущенный поведением обоих. Друзья руки пожимают. Шутят, смеются. А они… Дальше мысли зашли в тупик. — Это кто? — в квартире им навстречу вышла невысокая женщина, и Димка, уловив в ее лице знакомые черты, разулыбался. — Анечка, к нам в гости Гошин друг приехал, — захлопотал вокруг нее Родион, а Шторм, оглядывая скромную обстановку квартиры, сделал себе очередную зарубку. — Друг? А ты привез, чем встречу отметить? — хмуро поинтересовалась Анна. Кивнув, он достал коробку фирменных «Кузбасских конфет», купленных дома. — И все? — Мама, — потянул ее в комнату Гошка, а Шторм остался смущенно топтаться у двери… Ебанат ты, Димас, по всем статьям. Хорошо хоть сообразил бутылку не доставать… Дожидаясь автобус в поселок, он заскочил в супермаркет и купил вина и набор к нему… Выпью в одного в любовной тоске… Шутить сейчас не вариант… — Располагайтесь, Дмитрий. Будем обедать, — пригласил Родион, но он качнул головой, дожидаясь Гошку, о чем-то переговаривающегося с матерью в комнате. Вернувшись, тот тоже позвал пообедать. — Я не голоден. Перекусил на вокзале, — не зная, как быть… Вот уж незваный гость!.. Оба молчали, не глядя друг на друга. — Георгий, покажи нашему гостю окрестности, — пришел им на помощь Родион и, блеснув линзами, обратился к Шторму: — К нам со всей страны приезжают любоваться красотами. А остановиться предлагаю у меня. Квартира скромная, но мы с Гошей ремонт сделали. Надеюсь, устроит. Дима посмотрел на Гора и, когда тот согласно мотнул, сообразил, что не дышал, ожидая решения. Прогулка началась с похода к реке. Усевшись на более-менее сухое бревно, они смотрели на Камень на другом берегу… Небо хмурилось, грозя осадками, в воздухе ощущалась стылость, но им не мешали капризы погоды и проникающий под куртки холод. Гоша рассказывал о Часовом, а Димка не перебивал, лишь вглядывался в сине-зеленую бесконечность того, кто на протяжении долгих лет находился рядом. И знал, что этот момент сохранит навсегда. Минуя навесной деревянный мост, они задержались посередине и, облокотившись на хлипкое ограждение, смотрели на воду и смеялись над комичной историей, связанной с тем. Позже взобрались на Камень. Долгий подъем стоил того. Раскинувшаяся панорама темнеющих до горизонта лесов и изгибов реки напоминала сказочную. И стала совсем фантастической с Гором на краю обрыва. Ветер рванул капюшон его куртки, взъерошил волосы, заставил закрыть глаза. А Димка жадно впитывал малейший штрих, запоминая, и, не сдержавшись, сфотографировал на телефон… Мгновенье счастья… — Лучший ракурс вон тот, — махнул Гошка левее, но Димка поспорил бы… Лучший, где ты… На обратном пути они решили завернуть в шашлычную на берегу реки и, сделав заказ, замолчали. Необыкновенный, непривычный еще обоим пульс общения, бивший наедине, стихал, едва они оказывались среди людей… Для Шторма, не рассчитывающего сегодня утром и на приветствие, проведенный день — много… и мало… Он и не мечтал, что Гор приведет в свой дом, подарит места детства. И невольно ждал, когда тот задаст в лоб: «Зачем пожаловал, Лазарев?». — Красивый край. Спасибо, — хрипло поблагодарил он. По венам пронесся ветер от сожаления, что скоро все закончится… У нас впереди целый вечер… И вопросы к Гору… Но из бесчисленного множества у Димки не выходило ухватить даже один сравнительно адекватный, и он сипло выдал первый же закрутившийся на языке: — Ты ведь хотел сначала во Владивостокскую Бурсу поступать. А почему передумал? Гошка удивленно посмотрел на него и пожал плечами… — А поезд из Екатеринбурга в Питер на Ладожский приходит? — продолжил Димка, а Гор опять промолчал, лишь кивнув. — Ты помнишь, какого числа в Питер перед поступлением приехал? — Лазарев, что за ебанутые вопросы? — угрюмо поинтересовался Гошка, уперев в него циановый взгляд, в котором Шторм прочитал свой диагноз. — Горыныч, четвертого июля? — не отступил он. Ему зачем-то требовалось знать, и волна, живущая в его крови с рождения, будто вторила — в-а-ж-н-о. Гор отвернулся к окну. Внутри, раздражая, звонко пел миллиардом бриллиантовых капель родной серебряный вихрь.

***

Громкий сигнал электронного табло выдернул Гошку из полудремы и, подскочив, он рванул к кассам, недоумевая — как умудрился отключиться. Всего-то присел в поисках другой пары наушников взамен порванных в очереди и на миг откинулся на спинку неудобного кресла, а прошло двадцать минут. — На челябинский закончились, — повернулась к нему молодая женщина с малышкой на руках, а ее старшенький — четырехлетний карапуз, приказавший долго жить Гошкиным наушникам, сидел в отдалении на пластиковом кресле и с несчастным видом взирал на мать. — Зато теперь мы первые и шансы возросли. Провожая взглядом счастливчиков, получивших билеты, он лишь пожал плечами. За долгие годы убедился: рассчитывать на везение — утопия. Всегда необходимо просчитывать варианты событий. И его сегодняшние метания по вокзалу именно из-за того, что десять дней назад благополучно проср… нарушил данную заповедь, поступив, как последний долбоеб. Все пошло наперекосяк с выпускного. С первой же встречи в детстве с седыми волнами холодного северного моря, которые, рушась на берег, точно выбили воспоминания о далёких, но никогда не виданных снах, он прикипел к этой стихии. И терпеливо ждал, когда отправится к своему Морю. Единственно, в памяти сохранилось упоминание отцом мореходки на берегу Тихого океана, и Гоша никогда не рассматривал остальные заведения, но в классе десятом ни с того ни с сего всерьез задумался о Питере. Со странно замирающим сердцем долгие месяцы он изучал сайт Академии, а напоминания, что давно определился, не давали результат. Около полутора лет его кидало то на запад, то восток. И в мае Гоша, решив не отступать от намеченного, купил билет на Дальний Восток… А неделю назад сдал… Не иначе сотрясение. Прилетело на выпускном. Точнее, после. На торжественной части он, естественно, присутствовал. Да и попробовал бы отказаться. Директор и классная приволокли бы насильно — как-никак первый медалист за последние семь выпусков школы. Но в целях экономии каждой копейки деньги на остальные торжества: прогулку по областному центру и кафе, Гошка не сдавал и, едва одноклассники потянулись к автобусу на запланированную прогулку, распрощался. Дома, дождавшись, пока мать, переотмечавшая получение его аттестата, заснет, прошманал квартиру, выкинул появившиеся с утра бутылки и оправился к заводи на краю поселка. Накупавшись, вытянулся на покрывале, подложив ладони под подбородок и довольно щурясь, уставился на свой любимый Камень, ощетинившийся стройными соснами, слушая родные звуки журчания воды, стрекот кузнечиков, шелест травинок, и на него вдруг нахлынуло умиротворение… Осталось всего десять дней, и самолет увезет его за тысячи километров к началу самого интересного путешествия… Пап, у нас все получится!.. И, широко улыбнувшись, напел крутящееся на языке целый день: «Все, все, все. Ско­ро в путь, путь, путь…». — Тор, обыскался тебя! — догнал окрик за десяток шагов до дома. Хрипатый, не слыша возражений, неделю донимал его альтернативным празднованием окончания школы. — Все готово! Народ уже вовсю гуляет! — Я же сказал… — начал Гоша и оборвал себя… Почему бы не посидеть крайний раз?.. И повернул к магазину. — С меня взнос. Что докупить? — Ничего не надо! Помнишь, ты мне в феврале две сотни занял? Твой пай, — Хрипатый потащил его в сторону реки. Поздоровавшись с шумной компанией, состоящей из десяти парней и девчонок, из которых выпускниками являлись лишь он да Хрипатый, Гошка присел на краю одного из бревен возле импровизированного стола, сервированного домашней снедью, бутылкой самогона и пятилитровой канистрой с наливкой, и перевел взгляд на Камень вдали. Зацепившись за верхушки сосен, заходящее солнце задержалось, купая напоследок лучи в воде, окрасив ее в красно-розовый цвет, а скала, нависающая над рекой, казалась грозным часовым. И внутри неожиданно взвилось странное беспокойство. — Наливку будешь? — отвлек сидящий на соседнем бревне странно одетый незнакомый парень, по виду постарше их, и, пьяно расплывшись, незаметно провел ладонью по Гошиному бедру. — Кто такой? — задохнувшись от взвившегося гнева, рявкнул Гошка, молниеносно отшвырнув его руку. Всем в округе давно известно: дотрагиваться до Тора — рисковать целостностью конечностей. Только Хрипатому позволялось дружески похлопать его по плечу, приобнять или, дурачась, обхватить руками, на остальных же данное исключение не распространялось. А гладить? Это сразу подписать себе смертный приговор. — Дальний родственник Семы из города. Художник. Приехал на… как их… этюды, — подскочив, затараторил Хрипатый и, сунув ему в руки стакан, зашептал: — Гошан, не начинай, прошу! Мне он самому не але, но Семка на хвост упал, а этот с ним увязался — хочу, говорит, к народу приобщиться. По всему раскуренный. — Пусть не отсвечивает или я его приобщу, — басовито пообещал Гошка, пытаясь справиться с вырвавшейся из неведомых темных уголков сознания агрессией, и опрокинул в себя содержимое стакана, забыв, что голодный с утра. Водка огненной лавой рухнула в желудок, вмиг одурманив. А городской, видимо, вняв угрозе, минут десять не открывал рта, но затем с пьяным жаром принялся восторгаться красотами природы, незаметно придвигаясь к Гошке, и немного погодя, склонившись, запинаясь прошептал: — Хочу тебя нарисовать… В траве… Несколько секунд Гошка переваривал сказанное, вытаращившись на художника, лицо которого в отсветах костра напоминало жуткую морду монстра, что вызвало необъяснимую первобытную ненависть, увеличив ярость на порядок. Сдерживая на остатках воли острую потребность разорвать живописца на куски и следом вырубить всех присутствующих, превратив гулянку в место преступления, он прохрипел: — Хуй свой нарисуй, мудила, — и заглотил следующую порцию огненной воды… В охуении!.. Мотаясь по выходным два года кряду на подработку в город, он пару раз сталкивался с пространными намеками. А однажды в автобусе мужик внаглую настойчиво зазывал в гости. Кроша от злости зубную эмаль, Гошка дождался конечной, мотнул на угол вокзала и, заведя мужика за здание, стесал костяшки об его сияющее ебало… Столкнуться же с подобным в их поселке на пацанской тусовке немыслимое дело… Что, сука, во мне не так?! — Твой хочу… — заявил городской онемевшему Гошке и, поднявшись, приблизил к его лицу свое. — Попозируешь обнаженным? И Георгий Кравченко озверел. Без переходов и проволочек. Окунулся в черный смог ненависти. С ускорением ввинтил кулак снизу вверх в челюсть портретиста, но тот, падая, случайно заехал Гошке по переносице, и он, не удержав равновесие, перелетел через бревно, на миг потеряв связь с действительностью. — Тор… Тор…— Пришел в себя от испуганного икания Хрипатого и, присев, тряхнул головой, тотчас взорвавшейся болью. — Ты как? На автомате Гоша поднялся, пошатываясь, отошел на десяток метров и упал на колени. Минуту раскачивался вместе с миром и Хрипатым, и его вывернуло. — Ухожу. Увижу хоть раз этого полупокера в поселке — ему пизда, — смог лишь прохрипеть он и побрел с берега. До дома его рвало два раза. Перешагнув порог квартиры, не раздеваясь, Гоша рухнул на диван и забылся болезненным сном, а поздним утром, с трудом разлепив веки от простреливающих в голове молний, дополз до душа, попил и мгновенно отрубился, очнувшись на рассвете следующего дня. Голова по-прежнему трещала, но мутило значительно меньше. Побродив по пустой, разворошенной матерью и собутыльниками квартире, слегка удивляясь, что валяясь в отключке, не слышал наводимый ими шмон, Гошка проверил карманы, мысленно махнул исчезнувшей мелочи и залез в свой схрон под ванной. Убедившись — заработанное за последний год и документы в целости, он долго крутил билет на самолет, затем оделся и поехал в город. В авиакассах на вопрос девушки — поискать ли другие рейсы, нечленораздельно промычал отказ и отправился обратно, а, добравшись, опять потерял сознание. — Гошан, где шатался? Я вчера очухался, кинулся тебя искать. Дома никого. Дверь нараспашку, — разбудил его голос. Открыв глаза, он обнаружил сидящего на стуле рядом с диваном Хрипатого, удивленно присвистнувшего: — Нехило прилетело. Сотрясения нет?.. Как этот обсос умудрился тебя зацепить? Собрав себя в кучу, Гошка дошаркал до ванной, глянул в облезлое зеркало и его едва не вырубило по новой. На него смотрел какой-то бичуган с воспаленными глазами и двумя сине-багровыми фингалами под ними. — Видел бы ты живописца! Он на следующий день свалил… С бланшем на полморды. Технично ты его раскурочил… — следуя за ним, по-своему старался успокоить Хрипатый. — И хорошо, что ничего ему не сломал, а то накрылся бы твой отъезд… До того, как ты пришел, он реально достал всех своими приколами. Семка клянется — раньше нормальным мужиком был. Может, его с химки так снесло? — Мне похрен с чего! За гнилые базары огрёб, — пробасил Гошка и, открыв кран, прильнул, жадно глотая воду. Добредя до кухни, устало бухнулся на табуретку и попытался продиагностировать свое состояние. Слегка кружилась голова, но скорее от голода, а в остальном он чувствовал себя неплохо, особенно по сравнению со вчерашним… нет… позавчерашним днем. А вчера?.. Еб-а-а-ать… Я реально сдал билет? Нахуя? Из причин, заставивших его пойти на этот шаг, в памяти осталась одна — срочно в Питер… Нахуя?.. Может, из-за расстояния? Питер ближе к Бургу… Подтверждения версии не нашлось, как и ответов на интересующее: «Откуда выпрыгнуло озверение такой силы?», «Почему меня перекрыло? Художник всего-то задел»… — Мать не видел? — В кочегарке… — осторожно сообщил Хрипатый… Через неделю, приведя мать в относительную норму и оставив на попечение бабы Мани и Степаныча, Гошка поторопился в Екатеринбург, не сомневаясь, что приобретет билет. В Питер. Его буквально перемкнуло — другие направления он больше не рассматривал, испытывая необъяснимое отторжение. А внутри взрывалась звонкая капель: «В Питер… В Питер…». В авиакассах отрезвили — на ближайшие дни билеты раскуплены, но он не пал духом и направился на вокзал — в проходящих всегда есть места. И ошибся. Гоша в бессчетный раз пробежался по заученному за день расписанию. Наступая на пятки челябинскому, спешил кузбасский… Попасть бы на него… Выйдя на улицу, он вдохнул пропитанный запахами вокзала вечерний воздух… Все получится!.. И, смяв не прикуренную сигарету, поторопился к кассам. — Сибиряк идет! Есть места! — вскинулась девушка за стойкой. И Гошка выдохнул… Все будет!.. А в груди забилось птицей странное предчувствие… чего-то необыкновенного?.. ожидающего впереди. Спустя несколько часов, спеша к платформе по туннелю мимо парочки вокзальных бомжей, Гоша нагнал знакомую по очереди молодую женщину с неугомонными детьми. Успокаивая громко ревущего сына и покачивая хнычущую дочку на одной руке, другой она пыталась выдернуть заевшую ручку чемодана. — А ну-ка, — сняв с ее плеча баул, он присел перед мелким борцом с наушниками и, заглянув в полные слез глаза, улыбнулся: — Плакать совсем не тема. Мужик ты или где? Меня, кстати, Гоша зовут. — Тёма, — всхлипнул пацаненок. — Давай, Тёмич, договоримся, ты перестаешь плакать, а я тебе разрешу послушать музыку в моих наушниках, — не дожидаясь его решения, он закинул на спину баул, подхватил четырёхлетнего мальчугана и чемодан и, мотнув женщине: «За мной», припустился по подземному переходу. Через десяток метров бега малой склонился к его плечу и засопел. Но возле вагона случилась непредвиденная заминка — запамятовав, куда сунула билеты, молодая мама, передав ему еще и дочку, принялась перетряхивать безразмерную сумку. Ожидая завершения поисков, он безразлично рассматривал снующих пассажиров и провожающих, когда из соседнего вагона на ночной перрон выпрыгнул парень… И что-то дрогнуло в воздухе, пространство пошло рябью, вокзал лишился звуков и исчез вместе с людьми… Прикипев к высокой фигуре, Гоша не осознавал, что впал в транс, и не замечал перемен вокруг, жадно следя за парнем. Остановившись недалеко от фонаря, тот щелкнул зажигалкой, и огонек высветил твердую линию подбородка и губ, остальное осталось в тени. — Нашла! — выдернул его из гипноза вопль, и с десяток секунд Гошка непонимающе пялился на радостную молодую женщину, а затем его тряхануло и он едва не рухнул, по всему, удержавшись благодаря двум карапузам на руках… Туман транса начал слезать клочками, возвращая в реальность… Это что сейчас, блять, было?! — Спасибо вам! Дальше мы сами. — Я помогу. Какие места? — передал он ей дочку. Уже в тамбуре, не удержавшись, оглянулся на светловолосого парня, который показался смутно знакомым… Поэтому и заклинило… А пока он помогал шумному семейству, оказавшемуся с ним в одном купе, устраиваться, поезд тронулся. Измученные тяжелым днем малышня и Марина — их мама, заснули через полчаса, а у него не вышло из-за преследующих мыслей. Странный дурман давно растворился, оставив чувство тревоги, непонимания произошедшего замыкания, и, главное, недовольства собой… Искрутившись на полке, Гоша выскочил в коридор и пробродил до середины ночи… Нет, мы не знакомы. Пусть я и не рассмотрел его лицо, но фигуру напротив… Благодаря выработанной годами привычке — всегда быть готовым к любым наездам, Гоша ухватывал на автомате во встреченных людях манеры, движения, жесты… Запомнил бы такую дурмашину. Значит, обознался. А с чего я задергался?! Нервы сдали!.. Постановив, что нервишки надобно лечить, и положив на все свои мысли болт, включая попутчика, он залез на верхнюю полку и проснулся после обеда. А вечером на одной из станций среди заполнивших перрон курильщиков, заприметив «коломенскую версту», равнодушно отвернулся и весь перекур рассматривал здание вокзала… Вообще, в параллель… В Питере, перекинув через плечо баул Марины, с чемоданом и пакетом с игрушками детей в руках, он в числе первых выпрыгнул из вагона. И сразу зацепился глазами за того самого парня, возвышающегося на полголовы над плещущим людским морем. Буравя блондинистый затылок, не обращая внимания на толпу, шагнул вперед… И его, словно кеглю, отшвырнул с дороги один из встречающих. Гоша рухнул как подкошенный, придавленный баулом, а чемодан, описав круг, прилетел следом, больно припечатав по спине, выбив воздух из лёгких и ёмкие определения всему происходящему. Держа на весу чудом не потерянный при падении пакет с игрушками, он попытался вскочить, но баул, передавив лямкой шею, тянул вниз, и чемодан, отклонившись, опять ударил по лопатке. Тогда, вцепившись в ногу, так и не посторонившегося мудака, Гошка с силой врезался в него. — Извини, парень, — качнувшись, встречающий устоял, а его едва не задушило лямкой. — Уебу тебя, нах, козлину, — только и смог пообещать он, но мужик, дернув ногой, заставил разжать руки и скрылся в толпе. — Гошенька, боже мой, ты цел? — протиснулась к нему испуганная попутчица. — Норм, — содрав с себя злополучный баул, подскочил он и лихорадочно осмотрелся, сам не понимая, кого ищет… Злость, тревога и странное предчувствие, не отпускающее с дома, сплелись в морской узел… Толкнувшего его мужика он не запомнил… Да и не упирался мне этот козлина… А причина потери им бдительности — высокий парень направлялся к выходам с платформы. Не замечая причитаний Марины и толпы, Гошка непродолжительно посверлил взглядом светлую макушку и резко отвернулся… Блондин не упирался тоже… Хватит дурить. До Академии он добрался, когда перевалило за полдень, но, пройдя через КПП, вместо того чтобы поспешить к зданию с огромной вывеской «Приемная комиссия», отправился к тому, кто звал долгие годы — к Морю. Долго стоял в отдалении, любуясь безбрежьем — родным и понятным, улыбаясь ему и звонкой капели внутри, а затем приблизился к накатывающим на берег шелестящим волнам. Разувшись, зашел по щиколотки и побрел вдоль берега подальше от людей. Возле большого камня он просидел несколько часов, ни о чем не думая и никуда не торопясь, вдыхая ветер. И ему показалось, что поверхность залива засеребрилась знакомой вуалью. Гошка испуганно зажмурился, а когда открыл глаза, вода переливалась привычными солнечными бликами. На обратном пути, проходя мимо озера с фонтаном, он решил прогуляться по территории и свернул к каменной дорожке, убегающей между газонами с ровно подстриженной травой и островками рощ и цветников. Фотографируя полосу залива с одной из площадок, часы на экране телефоне напомнили о важной миссии и, прервав исследование, Гошка помчался в направлении нужного здания. Влетев около шести вечера в помещении приемной комиссии, подскочил к первому свободному столу и положил документы перед четверокурсником, судя по нашивкам на рукаве. — Сегодня настоящий звездопад на инженерно-морской, — просмотрев их, хмыкнул тот и вдруг поинтересовался: — Треша не хватает? — Не улавливаю связи? — непонимающе уставился на него Гошка. — Медом вам там намазали или чем-то другим, — усмехнувшись, продолжил говорить загадками курсант. — Интересно? Или остроумие оттачиваешь? — А ты борзый, посмотрю, — расплылся весельчак. — Значит, в Бурсу тебе самая дорога. Если медкомиссию осилишь. — Будем базарить на свободные темы? — полюбопытствовал Гоша, сохраняя спокойствие. — Почему нет? Все равно ты опоздал на медкомиссию. Направление выдам, завтра получишь вердикт врачей, тогда и приходи, заодно и ваучер на заселение вручу. А на сегодня свободен, — хохотнул курсант, подшил его документы, взамен протянул листок формата А5. Выйдя на улицу, Гошка осмотрелся, не имея понятия, где ему ночевать. Дошел до поликлиники, убедился, что прием начнется с семи утра, завернув в кафе Академии, поизучал ценники и потопал в магазин, а далее на берег. От воды тянуло прохладой и, надев ветровку, он устроился около знакомого камня, но едва достал кефир, булочку и банку ветчины, как в трех метрах зашуршало. — Привет, — засмеялся он, рассматривая незваных гостей: большого черного кота и мелкую светлую собаку. Откупорив банку, Гошка разрезал перочинным ножом ветчину на три части и положил угощение на гальку перед забавной парочкой. — Че уж, чайки, налетайте. Перекусив, облокотился на камень, а два новых знакомца, согревая, прильнули по бокам: один — довольно урча, другая — поскуливая, и, пока не слиплись глаза, Гоша рассматривал серебрящуюся в свете белой ночи поверхность воды, а его вихрь пел и пел. Рано утром, пересилив желание нырнуть в прохладные волны и поплыть наперегонки с одиноким пловцом, виднеющимся вдали, Гоша, попрощавшись с животинками, рванул на медкомиссию. Получил отметку «Годен», а следом направление на собеседование. И памятуя о вчерашней проволочке, поспешил в Управление Академической политики и в администрацию Судоводительского факультета. Одна из оформляющих его сотрудниц, созвонившись с кем-то по телефону, отправила в аудиторию на седьмом этаже, где за длинным столом его поджидали пожилой офицер и трое гражданских. Усевшись на единственный стул напротив них, Гоша сообразил, что оказался на собеседовании, и не успел толком охватить эту мысль, как на него посыпались вопросы и по истечении часа услышал: «Поздравляем, вы зачислены на судоводительский факультет. Всю необходимую информацию получите в 30 кабинете». Ошарашенно попрощавшись, он скатился по лестнице к уже знакомой сотруднице, сквозь звонкую капель внутри прослушал лекцию о порядках Академии, по завершении наказ явиться на заселение в конце августа, и выскочил на улицу, лыбясь от радости и всего случившегося с ним за сутки… Действительно, приключение.

***

— Не помню, — спустя долгую паузу все-таки произнес Гор, рассматривая через стекло чернеющие стволы деревьев… Тут и помнить нечего — у Хрипатого накануне день рождения. Я сел в поезд в ночь со второго на третье и в Питере был четвертого. Только даты ни к чему, я видел тебя… — Необходимо точное число?.. — Мои тараканы, — улыбнулся Димка, задержался на его губах, позволив себе разок мысленно облизать их, и отвернулся к окну, где виднелась часть Камня. — Гош, а при заселении ты в конце очереди стоял? Рядом с Пахой и Славкой? — Ты прикалываешься? — он вытаращился на него, как на умалишенного, не веря, что слышит от Лазарева подобные вопросы, и абсолютно не догоняя, зачем тому ненужная информация.

***

Ожидая заселения в Бурсу, Гоша измаялся дома. Тянуло. Не отпуская. И он считал часы до возвращения в Питер. А приехав, вновь почувствовал беспокойство, но списал его на переживания о матери. Миновав первый пост на воротах, он мимоходом покосился на компанию ржущих курсантов, отпускающих в адрес каждого из абитуриентов сомнительные шуточки, больше смахивающие на угрозы… Стая шакалов. Чернявого, крепыша русоволосого… и, пожалуй, того со шнобелем, вырубить, остальные сами разбегутся… И, не порадовав их реакцией, потопал дальше, глазея по сторонам, почти не удивляясь более чем скромной инфраструктуре и обшарпанному состоянию Городка № 3 по сравнению с остальными. Перед экипажем Гоша занял место в немногочисленной пока очереди судоводов, вздохнул и вскоре его… накрыло. Началось с громкого ироничного вопроса: «По каким признакам деление?». Наидебильнейшая фраза. Гошка совершенно не догнал — почему народ развеселился и дружно продолжил хохмить. Да и фиг бы с ним! Но страх и ужас состоял в другом… Член, видимо, решил присоединиться к коллективному ржанию и тоже посмеяться. Над Гошкой… И к тревоге с предчувствием, не отпускающих, едва он шагнул к воротам Академии, присоединилась знакомая злость. На себя и бездумный член… Сволочь! Удавил бы, гада… Пять, Гошан! Приступай, немедля. Изумленная публика обеспечена. Овации гарантированны! Исполнишь потом на бис… Шутишь? Значит, выживешь… Сука, что же он задымил с бухты-барахты… Хорошо, что джинсы широкие и футболка свободная. Заебическое успокоение! А не проще в башке навести порядок?! Находясь в крайней степени бешенства, Гошка, отключив слух, методично скручивал распустившиеся эмоции в тугой жгут, чтобы надежно связать его и опять забросить в дальний угол на долгие годы. И почти успокоился, когда получил болезненный тычок в спину, через пару вздохов следующий, затем еще. В ярости он обернулся и мрачно уставился на парня, стоящего за ним. Но, поглощенный происходившим позади них, тот не замечал грозного соседа по очереди. Немного погодя темноволосый абитуриент все-таки повернулся, вновь ткнув его локтем, на этот раз в грудь, и, обнаружив перед собой угрюмую физиономию Гошки, непонимающе улыбнулся. — Еще раз заденешь меня, и я сломаю тебе руку, — проникновенно поставил его в известность Гоша. — Извини, случайно получилось. Меня Глебом зовут, — расплылся тот и протянул ладонь, но Гоша не отреагировал, продолжая буравить его взглядом. Тогда Глеб отшагнул от него, насколько позволяла толчея, и обернулся назад, где представитель ироничного голоса и дурацких шуток переговаривался с кем-то. — Зачем так? — вдруг подал голос парень слева. — Мы же теперь все друзья… Я Никита. — Ты друг, что ли? — пробасил Гошка. — В общем-то, я не настаиваю… — стушевался тот и замолчал. — И чего ты, бро, такой напряженный? — хохотнул высокий брюнет справа. — Желаешь поговорить о моем напряжении? — враждебно рявкнул он. — Давай, мы же теперь по версии Никитоса — друзья навек, — заржал брюнет. — А у друзей секретов нет. Я Матвей.

***

— Не помню, — повторил Гор… Впереди. Я находился впереди тебя… Приветствие приближающегося к ним парня заставило его повернуться. — Здорово, Леш. — Здоровее видали, — присел тот рядом и, после представления Гором его и Димы друг другу, поинтересовался: — Случаем не из БМП? — Нет, — внимательно рассматривая нового знакомого, знающего аббревиатуру пароходства, Шторм неожиданно поймал себя на кольнувшей раскалённой иглой… ревности?.. — Ты тоже по морям? — Да, благодаря Тору, — удивил его Леша неизвестным именем и, покосившись на Гора, Дима невольно улыбнулся… Похож… — Если бы не он, я до сих пор болтался бы, сам знаешь, как что, в проруби. Год после армии кем только не работал. Драпал отовсюду. А тут Гошка домой приехал, послушал меня и говорит: «Хватит, Хрипатый, херней страдать. Иди-ка учись». Предложил в мореходку на курсы матросов. Я пока раздумывал, он мне билет купил и выпинал из поселка. Отучился я, правда, на моториста. И после Тор похлопотал, взяли в БМП. Скоро полтора года по морям. На следующей неделе сажусь на «Диксон». Будем вместе с будущим капитаном Георгием Кравченко бороздить океаны. — Готовься к английскому, — улыбнулся Гор, а Хрипатый пояснил: — Если Тор когда-нибудь соберется под флаг, то я пролетаю — языкам не обучен. Вот он и пообещал позаниматься. — Ясно, — протянул Димка, и ему захотелось немедля отправиться в БМП, устроиться на «Диксон» и в срочном порядке записаться на курсы английского к преподавателю Кравченко… Полярная ночь. Они вдвоем в каюте. И Гор учит его спряжению глаголов, а он, придвинувшись вплотную, касается губ своего мальчишки, повторяя за ним каждое слово… Блять… Шторм сглотнул забивший горло ком и почти враждебно посмотрел на Хрипатого. — Ладненько, побежал, а то жена прибьёт. В магазин послала за хлебом, а я встретил Семеныча и решил познакомиться с твоим другом. Полпоселка прочесал, пока вас нашел. Счастливо оставаться. С тобой, Гош, мы еще увидимся до отъезда, а тебе, Дим, семь футов под килтом, — заржал Лешка, подскочив, и унесся. — Шустрый, — хмыкнул Шторм, любуясь задумчивым Гошкой. Ревность отползла, оставив недоумение от своего собственничества — его пацан не в замке в лесу дремучем жил — у него рота друзей и столько же по свету. — Может, и мы пойдем? В квартире Родиона Димка, достав бутылку вина, в немом вопросе глянул на Гора и, получив неопределенное пожатие плечами, вытащил остальные покупки и утопал на кухню. Бегло осмотрев скромную обстановку, отыскал штопор и нож, порезал кубиками сыр, аккуратно разложил на тарелке, высыпал к нему ассорти орехов, как ему показалось художественно, откупорил пробку и разлил вино по двум найденным граненым стаканам и, с чувством несказанного удовлетворения, бухнулся на старенькую табуретку напротив молчаливого Гошки. — Это что? — подал тот наконец голос. — Каберне… — начал Шторм и понял, какой же он деби-и-ил… Я же романти́к устроил! Свечей только, блять, не хватает!.. Гошан все понял! И вот-вот приложит меня бутылкой и сыр по морде раскатает!.. Надо в шутку перевести… Пиздец… Хотя бы что-то скажи, романтик хуев… — Это вкусно… И бри тоже… — Орехи зачем? — глухо спросил Гошка. Проведя полдня со Штормом, он чувствовал себя идущим по тонкому льду. Неверный шаг, и вырвавшиеся на волю эмоции утопят. В серых глазах или… ярости на них… Она кипела внутри, наравне со странным, уже знакомым, сиянием, рождающим пузырьки, и неясно, что сильнее… — Вкус… раскрывается… — Да заткнешься ты, Лазарев, в конце концов! И перестань настаивать, и глазеть на Гошку, как с голодухи, тоже, кстати, закругляйся. — Это хорошее вино… — Попробуем, — сделал глоток Гор, смешно почмокал и забавно сморщился, а Шторм едва не перегнулся через стол и не слизнул рубиновую каплю, задержавшуюся на долю секунды на его губах… Что же это такое? Я озверею щас! Спокойно, Дима. Подумай о чем-нибудь нейтральном… У Гошки глаза нереальные… И губы… Пиздец, нейтральное… — Кислятина… — Тебе понравится… Привыкнуть надо, — вдруг уверенно заявил он. Абсолютно не въезжая, о чем говорит… но точно не о напитке. — И на черта мне привыкать к тому, что не вкатывает? — поинтересовался Гор, и Шторму показалось, что он тоже не совсем про Каберне Совиньон. — Впервые попробовав, поначалу испытываешь неприятие, но со временем входишь во вкус, — заверил Дима… Вот теперь я сто пудов о вине… Пф-ф… Нет… — Вкус — дело индивидуальное. То, что нравится тебе, совершенно не подходит мне, — безэмоционально возразил Гошка… И Шторм едва не задохнулся — разговор о них… — Да, верно, — с трудом разлепив губы, убито согласился он… Глупо надеяться на что-то, и мой приезд — дурость… Нет. Хотел посмотреть, как жил маленький Гошка. Увидел, а заодно ответ получил на важный вопрос — баловал ли хоть кто-то моего мальчишку. Никто… И мне не позволит… От вывода ему стало не по себе, и Шторм надолго замолчал… Взять бы Гошку за руку и увести в другое измерение, где все иначе и есть только мы… Как там в сказках? Долго и счастливо и умерли в один день?.. Отыскать бы дорогу на тот край Вселенной?.. На образовавшуюся в разговоре брешь Гоша не обратил внимания, прикипев к рукам Шторма, жадно впитывая знакомый жест — легкое поглаживание двумя пальцами столешницы. До сна он не замечал за тем подобной привычки. Или замечал, но не фиксировал… Потому что опасно. И теперь знал — из-за Лазарева происходит странный обрыв всех внутренних магистралей… А Шторм, не иначе понимая, о чем он думает, неслышно опустил ладонь, хлопнув по столу… И у Гора запылала кожа от его припечатывания. Он впился на запястья Димы и сглотнул. В панике перескочил на белую футболку, а позже сообразил, что таращится на обтянутые трикотажем мышцы пресса и груди… Пронесся до кадыка, охватил широкую шею и вернулся к плечам… Зачем он носит обтягивающие футболки?! Понтярщик! Однажды, на первом курсе, Гора занесло в Шахматный клуб Академии. Дедушка — директор, сидящий в одиночестве над шахматной доской, обрадовался посетителю и с увлечением принялся рассказывать об истории шахматного спорта мореходки. По окончании экскурсии Гошка пообещал прийти в конце недели, но вместо возвращения в экипаж отправился на прогулку по центральному корпусу, а следом по переходу попал в спортивный комплекс. В первом зале понаблюдал за бегающими по баскетбольной площадке орущими курсантами; заглянул в тренажерный зал; задержался в царстве единоборств. Поднявшись на второй этаж, подошел к открытой двери, откуда доносилась громкая музыка, и улыбнулся дружно скачущим девчонкам. Бродя от зала к залу, через пару поворотов толкнул железную дверь, и в нос ударил влажный воздух, пропитанный слабым запахом хлорки. Миновав широкий коридор, Гор очутился перед выходом на балкон бассейна и устроился в кресле. Осмотрел дорожки и завис на одном из пловцов. В заданном ритме, волнообразно двигаясь под водой, тот выныривал, его руки, пролетев над поверхностью, рассекали её, и вновь погружался. Самый красивый стиль. И тяжелый. Баттерфляй. Гошка завороженно следил за движением мощного тела, а когда спортсмен подплыл к тренеру и снял очки, узнал его. Как человек, Лазарев ему был неинтересен. Шутит тухло, ведет себя словно положенец и бесит с самого начала. Ко всему старшина, а руководителей всех мастей Гошка не переваривал органически. Но честно признал: фигура у него охуенная и плавает зашибенно. — У Лазарева фигура офигенная и плавает, как бог, — голос рядом повторил его мысли, заставив повернуться. Гошка уставился на двух девчонок, рассматривающих Шторма, и его начал сковывать ужас. — Я от него тащусь. Давай его после тренировки перехватим. Больше Гор ни разу не приходил в бассейн. — Ты занимаешься? — вдруг спросил он, упершись взглядом в твердый подбородок с едва заметной впадинкой, почему-то не поднимая выше — на четкую линию губ, далее на родинку и, наконец, в серебряные глаза… Ты, Гошан, явно пизданутый!.. — Некогда, — сверкнул ямочками на щеках Шторм, и Гор тут же уставился на левую, затем перевел на правую и… не удержавшись, нырнул в серую волну… Пизданутый однозначно!.. Расслабься, полудурок! Это всего лишь орк Лазарев!.. — Если дома или во Владике, то усиленно тренируюсь в бассейне, но этого мало. Мышцы толком не привыкнут к нагрузкам и снова в рейс. — А тренажёрка на судне? — опустив глаза на его широкие ладони, Гошка, ясно почувствовав, что через миг тот хлопнет одной, лихорадочно пробежался взглядом по фигуре, но везде таился подвох. Да что ж такое-то!.. И все-таки отыскал относительно безопасное место — окно за плечом Шторма. — Для поддержания формы, но все равно не то, — и Димка пустился в подробные объяснения системы тренировки пловцов. Что полностью устраивало Гошку, приводящего свои эмоции и мысли в порядок. Та же ситуация, как на вокзале и при заселении, тогда он смог скрутить неясные, беспокоящие эмоции, видимо, сейчас требуется по новой. Но ничего не получалось, сияние от хриплого голоса разгоралось сильнее, мешая «медитации»… Раньше же справлялся. На этот раз почему буксую?.. — Зачем приехал? — разозлившись на свое бессилие вернуться к прежнему хладнокровию, прервал его Гор. — Недалеко был… проездом… — Пришла пора отвечать на вопросы, но Дима не мог сказать правду — она разрушит те крохи общения, которые существуют, и решил не отступать от первоначальной версии … А разве, явившись сюда, я не испортил все? — Ненавижу вранье! — завелся Гошка на Лазарева, своим приездом нарушившего толком не обретенное равновесие… Надо было послать сразу у подъезда!.. Понимая, еще миг и его разорвёт вихрь ярости и сияния, закружившихся в едином порыве, Гошка вылетел в прихожую, сорвал аляску и, запрыгнув в кроссы, исчез за дверью. Рванувший следом озадаченный Димка запутался в своей куртке и упустил время, напяливая форсы, а когда выскочил из подъезда, луна освещала пустую улицу… Пометавшись по близлежащим дворам, он побежал к дому Гора, не переставая клясть себя последними словами… Это я довел Гошку. Своим приездом. И шутками. И романтиком. Видел же, что-то крутит его. То улыбается, поддерживает разговор, а то сникнет и лишь хмуро зыркает… Заплутав пару раз, Шторм добрался до барака. Перед подъездом на знакомой лавочке виднелся одинокий силуэт. Дима узнал бы его и в кромешной темноте. И, подойдя, присел рядом. — Зачем приехал? — не повернувшись к нему, пьяно повторил Гор, а Шторм вылупился на бутылку в его руке… Это пиздец, граждане!.. Когда успел?! — Гош, водку отдай, — протянул он ладонь… Довел пацана до стакана. — Я тебя не звал! И не позову! — резко отбил его руку Гор и приложился к горлышку, после сморщился, чихнул и забормотал: — Тебе мало пидарасов? На хуя ты до меня доебался?! — Пойдем домой. Завтра поговорим, — сглотнув неприятный ком, Дима предпринял еще одну попытку отобрать поллитровку. — Завтра?! Чтоб завтра уебал из поселка! Иначе я тебя уебу! — вывернувшись из захвата, вскочил Гошка и вновь глотнул сорокоградусной. — Ненавижу! И стал… оседать. Прервав крутое пике, Шторм прижал ни на что не реагирующего Гора к себе и потрогал пульс, опорожнил бутылку, где оставалось две трети содержимого, и, держа сопящего Гошку на руках, как маленького, пошел обратно. С думами одна мрачнее другой. Все он сделал неправильно, теперь и дружба находилась под большим вопросом… Уеду, Гош, только не злись больше… Вернувшись в квартиру, Дима усадил свою драгоценную ношу на табурет, намереваясь стащить с него куртку. Это оказалось фатальной ошибкой. Не приходя в сознание, Гор впал в боевой транс. Матерился, лягался и размахивал кулаками. А любые попытки успокоить его или взять в захват увеличивали частоту и силу ударов, поэтому Димка лишь выставлял блоки и отступал, но когда из обрывочных фраз понял, что ему вменяется, то, растерявшись, пропустил мощную плюху, от которой перед глазами замелькали звезды. Переизбыток алкоголя «подарил» Гошке странную иллюзию — Шторм намерен похитить его честь. Оттеснив Димку в комнату, он метнул в него первое попавшееся под руку — стул, и молниеносно прыгнул следом, изрыгая проклятья и емкие определения. Горыныч сражался как берсерк, на пределе сил и возможностей, и неизвестно, чем закончилась бы свалка, но его затошнило. В ванной, пока он избавлялся от позывов, Шторм стянул с него злополучную куртку, кроссы, расстегнул толстовку, умыл и надеялся, карапет пришел в себя. Но не тут-то было! Находясь во власти фантасмагории «Покушение на девственность», воин-зверь продолжил бой с того же места, где прервался. Полночи они носились по крохотной квартире Родиона то борясь, то блюя и умываясь. У Шторма ныли руки от блоков, и он уже морально настроился на ухаракиривание его Гором, однако тот, опередив, заснул на ходу. Расстелив диван, Дима аккуратно уложил его, стараясь не смотреть на обнаженное тело. За прошедшую серию раундов он умудрился стащить с Горыныча всю верхнюю одежду, и в последней схватке тот скакал в одних трусах. Что навевало преступные мысли, отвлекая. Приведя квартиру в порядок, Димка принял душ, сменил футболку, изгвазданную сыром, все-таки прилетевшим ему в морду от недрогнувшей руки Гошки в сопровождении подробной инструкции — куда злому орку требуется засунуть сей продукт, и присел на пол возле дивана, глядя на своего спящего мальчишку. Не догадаться, что под нежным обликом скрывается десять — не меньше, атомных реакторов. И сегодня Шторм на себе прочувствовал их использование совсем не в мирных целях. Но не испытывал ни малейшей обиды из-за оскорблений или синяков, украсивших тело. Наоборот, собственная роль ужасала — вместо того, чтобы оберегать своего Гора, обеспечил ему нервный срыв. — И что нам делать дальше? — В тишине квартиры его хрип показался скрипом, но Гошка промолчал, улыбаясь во сне. —  Как до тебя достучаться, чтобы понял? Со мной ты в безопасности. Никогда не обижу… Говоришь, не хочешь видеть… Хорошо… Включенное в прихожей освещение позволяло рассмотреть каждую черту Гошкиного лица, и Дима беззастенчиво воровал их, пряча одну за другой в памяти. Скоро уходить… Остаться после сегодняшней ночи — значит увеличить трещину в отношениях, превратив ее в пропасть. Гору необходимо успокоиться… Дождавшись рассвета, он мысленно попрощался со своим мальчишкой, но, уже натянув куртку, вернулся и опять присел перед ним… Гошка по-прежнему улыбался. Отзеркалив в ответ, Шторм завис на русом локоне, упавшем тому на лоб и, осознавая — нельзя, дотронувшись, он прорвет следующую плотину, все-таки протянул руку. Зажав, прокатал между пальцами жесткие волоски, запоминая их на ощупь. Почувствовал странное покалывание под кожей и замер. Осторожно убрал локон к остальным, тряхнул онемевшей рукой и, поднявшись, вышел из квартиры. На остановке, ожидая первый рейс, Шторм изучал скалы за рекой, размышляя о схожести их с Гором, и месте на земле, подальше от всех, куда увез бы его и спрятал. Вскочив на подножку подъехавшего автобуса, оглянулся… Все будет, Гош… Проснувшись, Гор несколько минут щурился от ярких лучей солнца, довольно потягиваясь. И тут на него рухнули обрывки воспоминаний… Вскочив, он лихорадочно натянул джинсы, аккуратно сложенные на стуле рядом с диваном, и заметался по квартире, ища Лазарева. И, остановившись на кухне, бездумно уставился в окно… События ночи казались кошмаром… Нет, это я кричал ему те слова и лупил чем ни попадя… Не выдержав, Гошка зажмурился и прислонился к холодному стеклу. — Ждал, когда придете. Не дождался. Обед вам принес, — открыв входную дверь, доложил Родион и, заглянув в комнату, прошел в кухню. — А где, Дмитрий? — Он ушел, — мертво обронил Гор… Внутри стояла оглушающая пустота… Блимкнувший телефон заставил дошаркать до комнаты и открыть сообщения. Пробежав первое, не услышанное им, следом перечитал его несколько раз и долго повторял про себя слова: «Прости, что свалился как снег на голову. Больше не повторится. И спасибо за день»… А затем открыл второе и повернулся к Родиону: — Мне ехать надо срочно. К другу. — К Дмитрию? — близоруко моргнул тот. — Нет, к Никите.