Шторм. Спасите наши души

Deus conservat omnia *

Никита, взлетев на лестничную площадку перед квартирой, нажал кнопку звонка и, обнимая бабулю, не сразу сообразил, что она обмякла в объятьях. Заикаясь: «Ба… ба…», донес ее до дивана, испуганно потряс за плечо и в панике заметался по комнате, слепо натыкаясь на мебель, ища лекарства и позабыв о телефоне. — На кухне… — прервал его беготню тихий шелест. Приняв таблетки, Антонина через несколько минут порозовела и, слабо улыбнувшись, погладила его по руке. — Сейчас, Никитушка… На стол накрою. — Какой стол… Я скорую вызову, — срывающимся шёпотом возразил он, приподнимаясь. — Проходит уже. Это у меня от радости, что вернулся… — неведомо откуда взяв силы, вцепилась она в его рукав, удерживая. Кит осторожно освободил ее пальцы и легко сжал. — Ба, мы тянем время, — вглядываясь в осунувшееся лицо, хмуро подытожил он. — Я хорошо себя чувствую. Леша полтора месяца прожил. Настоял на дополнительном курсе и не уехал, не убедившись, что мне легче… Сиделка ежедневно приходит. И сестра из поликлиники не забывает… — отчиталась она, а Никита укрыл её пледом. Нет, не поддался на уговоры. Решил отложить споры. Успеется. С морями он завязал. Без него бабуле никак… Немного погодя Антонина завозилась и, поддерживаемая им, прошаркала в кухню. — Завтра участкового вызовем. И в санаторий. Тот же. Поставят на ноги, — налив ей чай, он сел напротив, внимательно следя за каждым ее движением. — Мы с тобой горы свернем. — Да какие, Никитушка, горы… — разулыбалась она своему солнышку, подслеповато моргая. — Старость… — Отставить разговорчики! У тебя, бабуль, в запасе минимум тридцать лет. — Антонина засмеялась. Три месяца молилась, дождаться своего ненаглядного Никитку. Через неделю Кит отвёз ее в санаторий недалеко от Питера, а сам, как и в прошлый раз, поселился в квартире у Леши. С ротным скоро год они переписывались исключительно о состоянии здоровья Антонины Никитичны. Свое памятное признание Леше Никита пережил, перемолол и далее никогда не возвращался к своим детским мечтам и запретным желаниям… А гудит в голове ненормально едва подумаю о нем? Не придавать значения. После санатория состояние бабушки заметно улучшилось, и Кит обрадовался — они выиграли несколько лет. А спустя две недели скорая отвезла потерявшую сознание Антонину в городскую больницу. Очнувшись, она снова впала в забытье. Назавтра прилетел Леша.

***

День и ночь поменяли ход и перед Тоней мелькают прожитые годы и те, кого любила. Изредка очнувшись, она удивленно оглядывает палату, улыбается Никите и вновь закрывает глаза, возвращаясь к прошлому… — Нянюшка, я тоже хочу печь пироги, — облокотившись на большой деревянный стол, Тоня следит за священнодействием Глаши, плетущей косичку из теста. — Золотко мое, — улыбается та и дотрагивается до ее кончика носа пальцем в муке, а она заливисто смеется. Самые ранние воспоминания связаны с бревенчатым домом с голубыми наличниками. До рождения Тони папа привез из Петрограда умирающую маму к ее нянюшке. Сейчас их семья живет в городе, а у Глашеньки они гостят летом. — Зачем? — Грохот от взрыва сотрясает окрестности, и кирпичи с клубами пыли разлетаются фонтаном. Тоня любила храм. Купола давно не блестели и молчали колокола, но она всегда мысленно дорисовывала его красоту. И жалела его, как человека. Он напоминал ей отчего-то их семью. «Бывшие». — Не смотри, доченька, — дрожащий шепот мамы. Развернув Тоню к себе, она дотрагивается до ее груди. — Бог не в рукотворенных храмах живет… в нас. — Перерыв на чай, месье, — шутливо кланяется Тоня, водрузив на стол перед отцом стакан в резном подстаканнике и вазочку с печеньем. — Да-да… родная. Спасибо, — рассеянно кивает он, продолжая быстро писать. Но Тоня знает — папа, увлекшись идеей, забывает поесть и не спит сутками. Присев на стул рядом, она подпирает щеку ладошкой и терпеливо ждет, с любопытством рассматривая мелкий убористый почерк, покрывающий лист. Отец поднимает на нее увеличенные толстыми линзами очков глаза и привычно — слегка смущенно, улыбается, взяв подстаканник. — Тонечка, я обнаружил крайне любопытные записи в архиве… Обезглавленный дом кажется мороком. Взгляд с черных струек дыма, поднимающихся от неровных зубьев стен перебегает на яркое пятно клумбы перед подъездом… Копоть на белых цветах… — С ума сошла?! Стена вот-вот рухнет! — кричит пожилой солдат. Она вырывается из захвата его рук. Падает на колени перед руинами. — Мама… Отец… — беззвучно шепчут губы. — Ой, девка… — крепко прижимает ее к себе солдат. Тоня заходится. Воет. Тонко. Не веря. Не понимая… Какие-то люди. Плачут. Говорят… Ком земли летит в черную яму. — Я внес тебя в списки на эвакуацию, — сквозь расплывающийся от слез мир проступает лицо молодого офицера рядом с пожилым солдатом. Тоня отрицательно качает головой — нет, у меня же нянюшка. — Исхудала, мое золотце. Я вчера немного муки выменяла… — Они с Глашенькой сидят на поваленном ящике от снарядов за госпиталем. Глаша освобождает от шерстяного платка котелок. Взяв теплый румяный пирожок, Тоня опирается на стену и устало закрывает глаза. Хочется спать, но нельзя… Скоро привезут новую партию раненых… — Здравствуй, красавица. Вот и встретились, — улыбается старший лейтенант и, заметив смущенное недоумение, смешавшись, запинается: — Не помнишь? После похорон родителей… Устраивал тебя на попутку до поселка… Я Григорий… — Дождись, — улыбается Гриша. Тоня кивает, сглатывая слезы. Три дня назад у них была свадьба, а сегодня его артполк перебрасывают на другой участок. — Нянюшка, Софочка пошла! Ты ж моя хорошая! — она подхватывает и радостно подбрасывает на руках годовалую дочь, удивительно похожую на маму Тони, в честь которой названа… От Гриши нет известий восемь месяцев, но сегодня тревога и отчаяние отступают и растет надежда на скорую встречу. А вечером она заканчивает очередное письмо привычной молитвой: «Храни тебя моя любовь. Ждем тебя». — Не плачь, дорогая. Я вернулся. — Гриша неуклюже гладит ее по волосам. Тоня, уткнувшись в зековский ватник, мотает головой. Слез нет. Выплакала за двенадцать лет. — Никитушка, не угнаться за тобой… — она бежит за заливающимся карапузом, копией Гриши… Муж умер через пять лет по возвращении из лагеря. От черной печали ее спасли Софочка, Глаша и школа. А не прошло двух лет, она схоронила нянюшку, последнего человека, для кого всегда оставалась маленькой. Дочка, окончив институт, вышла замуж и уехала к мужу в соседнюю область. Теперь Тоня видит родных лишь на каникулах. Школа опять спасает от тоски и одиночества. — Состояние тяжелое… — зав. отделением, не скрывая, перечисляет последствия падения Никиты и возможные осложнения. Выслушав, Тоня молча поднимается. Сегодня похороны. На кладбище пять гробов. Пять комьев земли стучат по деревянным крышкам. У нее остался Никитушка, и его она не отдаст костлявой. — Бабуль, я решил — буду моряком, — сонно сообщает правнук. Тоня гладит его темно-каштановые кудри и улыбается. Спустя год операций и реабилитаций прогнозы врачей благоприятные. Антонина открывает глаза. Лучи света из коридора пробиваются в палату. Никита, задремав, положил голову на край кровати. С трудом подняв руку, она невесомо проводит по волосам своего солнышка и устало смежит веки. Проселочная дорога, вьющаяся между лугами с цветущими колокольчиками. В отдалении виднеется раскидистое дерево. Тоне знакомо это место. Ей нравилось здесь бывать. Давно — еще до войны. — Здравствуй, Тоня. Я ждал тебя. Мы все ждали. — Перед ней Гриша. Не изможденный лагерями, а каким запомнила в их первую встречу. Красивый. Сверкая белоснежной улыбкой, он протягивает ладонь. — Пойдем. Не в силах оторвать взгляд от любимого лица, она делает шаг, но за миг, как крепко сжать его пальцы, отдергивает руку. — А Никитушка? Как он без меня? — Ты не можешь остаться, — с грустью смотрит на нее Гриша и вдруг кивает ей за спину. Позади не поля, а сквер возле больницы. На лавке сидит Никита, спрятав лицо в ладони, а рядом с ним Леша. — Наш правнук не останется один. У него впереди долгая интересная жизнь. И он всегда будет помнить тебя… Тоня сквозь слезы любуется своим Никитушкой перед продолжительной разлукой и поворачивается к мужу. Вкладывает свою ладонь в его. И они шагают за горизонт…

***

Услышав страшные слова, Никита громко всхлипнул и помчался по коридору, не разбирая дороги. На улице, судорожно глотая наполненный весной воздух, добежал до дальней скамейки в сквере и, рухнув на нее, спрятал лицо в ладонях. Врачи не давали обещаний, честно отвечая — завтра для Антонины Никитичны может не наступить. Понимая происходящее, Кит отказывался принимать скорую смерть единственного родного человека, надеясь на чудо. — Никит… — на плечо опустилась рука, дальше Кит не слышал, погрузившись в вязкий смог, сквозь который звуки доходили с искажением и задержкой. Держась исключительно на рефлексах, он занимался необходимыми формальностями и организацией похорон, но посещение морга на следующий день выбило из колеи. Не замечая Лешу, Кит добрел до скамейки и бесконечно курил, бездумно рассматривая в лучах утреннего солнца жёлтые сережки ольхи. Позже заторопился, а выскочив за ограду больницы, замер посреди тротуара, пытаясь вспомнить — куда спешил. Мотнул головой… В церковь… И не двинулся с места. Достал телефон, покрутил и написал Гору и Вадиму. В небольшой зал шли и шли люди проститься с Антониной Никитичной. Ветераны, ее ученики, семнадцатые. Никита порой переводил взгляд от бабушки на лица вокруг и не мог сообразить — зачем они здесь… Его преследовало ощущение — он спит и вот-вот очнется. И бабуля, как прежде, хлопочет на кухне, и громко тикают ходики, мешая дремать. Кит не верил в происходящее на отпевании, и на кладбище, следя за мельканием лопат рабочих, засыпающих землей могилу, и на поминках, слушая Лёшу. — Поезжайте, ребята, я с Никитой останусь. — Голос Алексея прорвал блокаду тумана. Он кивнул — неизвестно: соглашаясь с ним или Гором со Штормом, и направился домой, а ротный пошел следом. Возле подъезда Кит остановился и развернулся в противоположную сторону. — У бабули есть любимое место на берегу реки. — В квартиру они вернулись поздно и Кит долго простоял на пороге бабушкиной комнаты, ощущая себя потерявшимся. Позже аккуратно прикрыл дверь и устроился на диване, задремал он под утро. — У Антонины Никитичны много дорогих мест. Посетим их? — неожиданно предложил Алексей на следующий день, когда, отнеся завтрак на могилу и зайдя в церковь, они возвращались домой, а Кит недоуменно вскинулся… Гулять, когда ба… ба… — Я отказов не приму. Они обошли значимые для бабушки места, подолгу задерживаясь возле каждого. Поначалу Кит отвечал на вопросы Алексея неохотно, отрывисто, потом втянулся, вспоминая все, что слышал от бабушки, а позже заподозрил — ротный знает обо всем не меньше его. И прогулки дали ему понимание — ба останется здесь — в любимых ею местах. — Напишу о ней, — сообщил он Леше, вернувшись с поминок на девятый день. Достал ноутбук и открыл вордовский документ… Хотелось рассказать о ее стойкости, и что всегда видела в людях исключительно хорошее, и никогда не сказала ни о ком дурно. О руках ее. Заботе. И как смеялась над его корявыми шутками… Но слова не складывались и курсор мигал на белом листе… Ничего этого больше не будет. Кит закрыл глаза и крупно вздрогнул. Услышав всхлип, Леша потоптался за дверью, но все-таки прошел в комнату и опустился в кресло рядом со столом, сожалея, что не в силах забрать себе Никитины горечь и боль. Кит, покосившись на него, шмыгнул и начал печатать. Посидев возле него, позже Алексей раскатал на полу матрас и вытянулся. Прислушиваясь к громкому ходу часов и стуку клавиш, он смотрел на Никиту: то быстро набирающего текст, то замирающего, и не заметил, как провалился в сон… Темнота и резкий звук металла об металл, похожий на звон сабель… Это клавиши стучат. Нет, оружие… холодное… На рассвете Леша открыл глаза и уставился на спину Кита, так же сидящего за столом. — Я написал. Не рассказ. Хочешь прочесть? — глухо поинтересовался тот, услышав завозившегося на импровизированном ложе Алексея. Вчера присутствие того успокоило и родило странный импульс внутри, помогающий писать… Больше ничего не добавив, Кит протянул ему не отпечатанные листы А4, а исписанные от руки тетрадные, и ушел в ванную… Это было письмо. Признание бабушке, сколько она для него значила. Без высокопарности, моменты их жизни… Сложив письмо в конверт, Кит аккуратно подписал «Бабуле» и, приехав на кладбище, положил на могилу. А по прошествии двух дней они отправились в путь. Задержались в поселке, где Антонина жила в войну, проследовали вдоль линии фронта, немного побыли на Валдае и свернули в соседнюю область. Леша знал биографию курсанта Ковалева наизусть, но читать сухие строчки анкеты одно, и совсем другое — помня тихие рассказы Антонины Никитичны, видеть пять фотографий на памятниках и общую дату смерти. Он шагнул к молчаливому Никите вплотную, желая обнять и спрятать от всей боли, которую тот пережил и может пережить в будущем. В последний момент вместо объятий подхватил его ладонь и сжал, а Кит стиснул в ответ. Они разняли руки лишь возле машины, не испытывая неловкости или растерянности, точно подобное естественно для них. Оба чувствовали какое-то необъяснимое единение. — Вон те деревья росли напротив нашей с Егором комнаты, — побродив вокруг многоэтажки, выстроенной на месте дома детства, Никита указал на средний подъезд. — Сначала не узнал. Вымахали… Не добрался до них пожар, значит… — Уйдем? — сглотнул вязкий ком Алексей. Кит резко качнул головой и сел на лавку под деревьями, не сводя взгляд с окон. — Я почти не помню их лиц… — неожиданно заговорил он. — И произошедшее отрывками… Взрыв газа. Бабушка и дед погибли сразу… Дом деревянный. Вспыхнул за пять минут. Отец с мамой к нам забежали, а за ними столб пламени. Стены в комнате горели. Огонь на кровати перекинулся… Мы сгрудились возле окна. И спуститься никак… Все вокруг пылает. Из-за дыма не видно ничего… Мы на втором этаже жили. Невысоко. И снег выпал накануне… Папа выбросил меня и Егора. Мама выпрыгнула. Он не успел… Там арматура внизу была… Я ногой на нее насадился… А мама и брат… Город детства всегда представлялся Никите призраком, населенным духами. И он боялся ехать в него, но и озвучить свой страх не хотел. Обняв Кита за плечи, Леша опять сжал его ладонь и мысленно потянул в настоящее. Они молча наблюдали за будничной жизнью, пробегающей мимо них, делая по маленькому шагу к ней, чтобы, влившись, оставить позади фантомы. — Познакомимся с моим новым старым городом, — когда солнце начало клониться к закату, поднялся Кит. Долгие годы для него оставалось загадкой — после случившегося он не испытывал фобию перед огнем, а перед городом, напротив, ужас, но он, наконец, взглянул ему в глаза… И снова они бродили по утопающим в зелени улицам, сидели на берегу реки, заходили в древние храмы. Никита охотно показывал места, связанные с когда-то большой семьёй Ковалевых, и рассказывал об ее истории, что знал от бабушки. А Леша видел, что его мальчик оживает, и слегка улыбался, теперь-то зная, в кого кинолюбитель уродился характером. В прапрадеда. Тот после революции, проникнувшись идеей равенства и братства, не эмигрировал вместе с остальными родственниками, остался строить новый мир. — Ты после сорока дней уедешь? — За прошедшее время оба не касались будущего, а на обратной дороге у Кита в голове ударил набат — ба связывала их, но теперь Лёшу ничего не держит около него. — Поехали со мной, — не отрывая взгляд от дороги, внезапно предложил Алексей и тихо кашлянул. Он рассчитывал пригласить Никиту пожить у себя, чтобы тот окончательно оправился, но вышло… как вышло… неоднозначно. А у Кита от его слов перевернулась земля и заухало в ушах… Поехали со мной… Со мной… Со мной… — Во Владивосток? — обретя способность говорить, не доверяя слуху, уточнил он почти шепотом. — В Питер, — безэмоционально сообщил Алексей… Старый болван, ты только что преступил черту! Не морочь пацану голову! Он опять напридумывает себе черт-те что! Ему семья необходима. Дети. Последний из рода. И какого рода! — Подумаешь и решишь, что дальше делать… — А ты в Питер надолго? — ругая себя за непозволительную реакцию, отвернулся Кит, провожая взглядом деревья, выстроившиеся вдоль дороги… На короткий миг изломанная мечта подняла голову и снова рухнула. — У нас переформирование, — неопределенно сообщил Алексей, посчитав объяснение достаточным. Никита уточнять не стал, а поинтересуйся, внятности не дождался бы. Леша считал, что разобрался в себе, — любит Никиту и на этом точка — никаких плотских желаний. Его чувство без мечты… Но искренность Кита на новогодние праздники не спеша вскрыла противотанковую броню. И случившееся летней ночью получило новое продолжение — кожа на плече горела всякий раз при воспоминании о Никите. Тот словно поставил на Алексее свое клеймо. А многомесячное молчание вдруг стало невыносимым и нахождение вдали… Никита и ухудшающееся состояние Антонины Никитичны поставили перед выбором: перевод или увольнение. Откровенно, служба давно не приносила осознания своей нужности, несмотря на получение нового звания и перспективы повышения, полковник Лесовский все чаще вспоминал изъеденный временем плац, по которому маршируют косолапые бурсаки… Поэтому, когда пришел первый приказ о подготовке к переформированию, не раздумывая, обратился к Бате: «Выведи меня за штат». Комбриг, очнувшись от вопиющего предложения, грохотал почище артобстрела и угрожал переводом на необитаемый остров в Арктике, а Леша молчал и изредка потирал тавро на плече… А назавтра позвонил Никита. — У меня отпуск до сентября, — добавил Алексей полуправду. Кит неопределенно пожал плечами, занятый дилеммой: переехать и обеспечить себе головную боль, ежедневно лицезрея ротного и думая совсем не о дружбе. Зато они будут вместе. — Договорились. До осени, — тихо сообщил он на въезде в город, разбив надежды Алексея на трезвомыслие хотя бы одного из присутствующих в машине. И тот погрузился в невеселые думы, матеря себя, что обеспечил Никите «из огня да в полымя» и себе заодно. Перед отъездом Кит напоследок обошел их с бабушкой квартиру и вечность простоял возле ее фотографии на стене, где она совсем юная… Мы обычно не понимаем, насколько счастливы, пока по нашей жизни не пройдет глубокая борозда… Леша помог ему справиться с острой болью… Но не с одиночеством.

***

Проживание с ротным на одной территории первые пару дней не доставляло хлопот, кроме одной — надолго задерживать взгляд на нем Кит не мог. По крови начинал перекатываться гул, и в абсолютно пустой голове стоял колокольный перезвон. Он ругал себя за необдуманное согласие, и дальше дело не шло. Немного погодя прокрались вредоносные думы — Леша приютил его из жалости, но и они не сдвинули с места. Нет бы собрать вещи и отправиться подальше от вечного источника своей нестабильности. Куда там… Пылающий в мозгах кумачом плакат «До сентября» отменял любые намерения. На четвертое утро он заметил, что Алексей мрачнее тучи, на вопрос о причинах получил краткое: «Не выспался», тем и удовлетворился, сам пребывал не в самом лучшем состоянии духа… Первую неделю их спасала Регина. Полина и раньше никогда не препятствовала встречам дочери с отцом, но все-таки ограничения имелись, сейчас же Леша забирал малышку в любое время или оставлял у себя, и она не возражала. Как-то, приехав за Регинкой, Никита сделал комплемент Полине, что шикарно выглядит. — Иду на свидание, — сверкнув голубыми озерами глаз, кокетливо улыбнулась она. — Считаешь, не пристало? Кит энергично помотал головой. Наоборот! И умная, и красивая, и веселая. Хорошо, что встретила того, кто оценил ее по достоинству. Судя по отличному настроению, — парень ей нравится… Желаю удачи! А я, наконец, перестану дергаться, что они с Лехой сойдутся… Но по прошествии трех дней невеселая Полина уехала с Регинкой отдыхать за границу… И они остались вдвоем. Болтанка в голове у Кита моментально увеличилась, а ощущение одиночества пошло на следующий виток. Он тащил Алексея из дома, лишь бы не оставаться с ним наедине. Иногда ротный сжимал его ладонь, но за мигом единения вновь болезненно гибли иллюзии. Поэтому порой, скомканно предупредив — дела, Кит бродил по Питеру один. В те мгновенья он трусливо желал, чтобы Леша выгнал его, и тут же мечтал — не наступала бы осень никогда… Понимал — их с Алексеем настоящее иным не станет и необходимо вернуться в свой город. Надо привыкать жить и быть одному. И срывался, не объясняя причин, ехал в их с бабушкой хрущевку, выдыхал, ночью, казалось, ба рядом и гладит его… а сутки спустя вновь звонил в Лешину дверь. Никита скучал по бабушке и не хватало ее мудрости. Она и тихим словом могла остудить его пыл, и направить мысли в правильное русло. Алексей пытался поговорить, но Кит уходил в глухую оборону, не желая обсуждать их, уверенный — прозвучат слова полуторагодовалой давности. — Кашалот! — однажды они возвращались из кино, и их тяжелое молчание было нарушено окриком, а Лешу оторвал от земли огромный мужик, грохоча: — Заскочил в Питер к одной зазнобе. А тут ты! — Никита, мой сослуживец Джозеф, — зажатый в медвежьих объятьях засмеялся Алексей. — А ты, Джо, поставь меня на землю и познакомься с Никитой. — Из наших? — пожимая огромной лапищей его ладонь, с сомнением осмотрел Никиту Джо. Настроение у Кита отсутствовало совершенно, и он промолчал, не желая хамить Лешиному приятелю. — Мой курсант из Бурсы, — пришел на выручку тот. — Помню странную страницу твоей трудовой биографии. Боевой офицер обучает салаг маршировать! — хмыкнул Джо и обратился в Никите: — Не возражаете, если я украду вашего ротного до вечера? Кит снова предпочел не высказывать крутящиеся на языке фразы и лишь кивнул, а, возвращаясь в одиночестве домой, внезапно открыл для себя, что полностью свободен в действиях и может лететь куда угодно. Ускорив шаг, добежал до квартиры, но вместо сборов сумки сделал бутерброд и, жуя, задался вопросом: «От кого я, интересно, свободен? От ротного?». И хмыкнул над своими дурацкими мыслями. Ясно ведь, он никогда не освободится от своей зависимости от Леши… А уехать все-таки надо… И лег спать. — Его действительно Джозефом зовут или позывной? — нарушил он за завтраком молчание, судя по всему, претендующее на постоянную величину в их взаимоотношениях. — По паспорту, — подтвердил задумчивый Алексей. — Предложил работу. График, зарплата, свобода действий. Прошедшие недели подкосили не только железную волю Лесовского, но по всему и психическое здоровье. Находиться в непосредственной близости от Никиты и держать дистанцию — во всех смыслах оказалось настоящим испытанием… Ежесекундно он проклинал себя за необдуманное предложение, добавившее Киту, пребывающему после смерти Антонины Никитичны в депрессии, переживания. С каждым днем тот мрачнел все сильней и замыкался в себе, и виноват в этом был Алексей. Больше всего ему хотелось вернуть Никите улыбку и беззаботность. И случалось, забывшись, сжимал его ладонь, чувствуя пульсирующее в крови тепло… Не мечтать!.. Дать малейшую надежду, значит, забрать у его мальчика будущее… А наблюдая, как тот возится с Региной, уверился в своей правоте — Никите необходимы семья и дети… Попытки объясниться и еще раз твердо обозначить рамки их отношений провалились одна за другой. Кит уклонялся от любых разговоров или попросту сбегал… Ситуация требовала немедленного решения, и на сегодня наилучшим выходом Алексей считал взять паузу и некоторое время не видеться, пока не уляжется бурление в крови и мозгах обоих… Правда, с воплощением задуманного возникли сложности. Переезд Никиты он не рассматривал, а возвращаться на службу не планировал. Да и не выйдет — Батя пошел ему навстречу… Оставалось найти работу, желательно с командировками… И встреча с Джо пришлась как нельзя кстати. — А служба? — недоуменно вскинулся Никита. — Я увольняюсь, Никит, — улыбнулся Леша и попытался пошутить: — Скоро стану вольным ветром. — А как же призвание? — опустив взгляд на тарелку с омлетом, глухо спросил Никита и сжал кулаки. После ухода ротного из Бурсы он чуть не тронулся от тоски. Просил вернуться, перевестись, но тот твердил о долге, «деле своей жизни». И со временем Кит смирился — служба важнее… А, выходит, он «вольный ветер»!.. Алексей, не догадываясь о буре, разыгравшейся в душе кинолюбителя, неопределенно качнул головой, чем распылил того сильнее. — Знаете, товарищ полковник! Идите вы! Выскочив из кухни, Кит рванул к выходу, но, естественно, запнулся и едва не разбил лоб об входную дверь, а далее запутался в ключах, психанул еще сильнее и понурился… Я даже не способен красиво уйти… — Никит, не злись… — обхватил его за плечи Леша, а Никита замер, едва сдерживаясь, чтобы не откинуться назад и не прижаться спиной к его груди. — За пять лет многое изменилось. Казавшееся главным, оказалось второстепенным… — Не хочу разговаривать, — соврал угрюмый Кит. Он хотел спросить, что сегодня для ротного важное, но гордо утопал в свою комнату и захлопнул дверь. Непорядок в голове и неадекватные действия продолжались, и к ним добавилась эрекция. Кит принимал душ среди дня и ночью… трижды — не легчало, и арифметика удручала, так как требовалось еще. По чести, он подустал от собственного поведения, когда неожиданно на встрече с семнадцатыми нашел решение. Перед отбытием на судно Вадик надумал собрать остававшихся в Питере. В наличии, включая виновника сабантуя, оказалось семеро. — Хорошо съездили? — в начале вечера поинтересовался Никита у Гора. Бурсаки неделю назад вернулись с базы отдыха. И его звали, он отказался. — Норм, — лаконично обрисовал Гошка поездку и ни с того ни с сего свирепо зыркнул на Шторма, сидящего напротив. Никита проследил за его взглядом и с десяток секунд рассматривал нахмуренные брови Димки, и тоже нахмурился от крутящейся в голове неясной мысли. А затем его захватил в плен Вадька и подробно описывал свой лайнер. Вырвавшись покурить, Кит отошел от шумной компании у входа и вдохнул влажный воздух белых ночей… И что на меня нашло?.. Я не один. И причастен к Питеру, и к нашему с бабулей городу. У меня рота семнадцатых. С похорон не оставляют. Звонят, пишут. Гор и Вадя. Пабло со Славенем, Шторм. Толстый, вообще, из рейса позвонил… Мысли закружились вокруг друзей, судов и повода, по которому они сегодня собрались… Мне в море пора! А то влачу какое-то бессмысленное существование. От безделья все… — Ники! Тебя не узнать! — прервал его реабилитацию радостный голос. — Сто лет не виделись… Как там тот твой… — На шпиль залезь и проори… — прошипел Никита и оттащил Богу, оставшегося верным своему репертуару, к углу здания. — Может, мы о собаке? — заговорщицки прошептал тот. — У меня нет собаки… — начал Кит, но мандариноед, приложив палец к губам «Т-с-с», кивнул за спину. Никита вслед за ним высунул голову за угол здания, хотя этого не требовалось — он узнал голоса. — Да это смешно! Оправдываться за несуществующее! — Мне твои оправдания на хрен не упирались! Ненавижу вранье! — Разбудите меня кто-нибудь! — Я тебя сейчас вырублю! — Только, чур, с первого удара! Очередное перевоплощение тебя в монаха Шаолиня я не вывезу! — Отвали от меня! — Не верю своим ушам! Мы опять пошли по кругу. Хорошо, повторяю на бис! Мы с ней просто общаемся! — Мне похуй! Бесишь! — Мужики, — таращась на свирепого Гора и мрачного Шторма, отмер Кит и шагнул к ним. — Я тут… покурить… — Богдан — друг Ники, — влез мандариноед и, пожав прищурившемуся Диме руку, протянул Гоше. — Вот и познакомились, — продолжая прожигать Шторма взглядом, пробасил тот и скрылся за углом. — А я, пожалуй, покурю, — ухмыльнулся Димка, но напряжение в голосе и движениях резко контрастировало с попыткой казаться беззаботным и, через пару затяжек отшвырнув сигарету, он утопал следом за Гошей. — Ты утверждал, Космос натурал, но им там и не пахнет, — улыбнулся профессор Бога и с умным видом выдал заключение: — Он и двухметровый красавчик-гренадер парочка. — Одно слово, и вырублю уже я тебя. За грязные сплетни! И язык оторву, а заодно и нос любопытный, все равно нюх сбоит, — пообещал Кит. Ругань друзей выбила его из толком не обретённого спокойствия. Он впервые видел Гошу в подобном состоянии. Тот отличался уравновешенностью и какой-то основательностью. Редко кричал. Если кто-то напрашивался, предупреждал, не повышая голос, и сразу валил. А сегодня Гор был… в бешенстве?.. Похоже, не Дима, а я сплю… И постарался защитить друзей: — У Гора девушка есть… И у Шторма. — Пардон, тогда картина в корне меняется, — для видимости пошел на попятную Богдан и увязался за Никитой. В кафе Гор и Шторм вели себя тихо, по-прежнему пили минералку и не общались между собой. Их напряжение выдавали изредка скрещивающиеся взгляды, а в остальном и не скажешь, что пять минут назад они припадочно орали друг на друга. Вскоре оба ушли, за ними потянулись другие. Никита с Богданом посадили в такси заметно перебравшего Вадьку, и медленно пошли вдоль проспекта. — У тебя в Питере есть где переночевать? Или давай ко мне. Я на Крестовском до конца месяца обитаю, — Богдан прервал рассказ об очередном путешествии по Европе. — Есть… у ротного… — рассеянно начал Никита и вспомнил, что не предупредил об уходе. Торопливо включив телефон, он нажал вызов и, выслушав возмущенное рычание Алексея, пообещал скоро быть. — Ники, подожди, не говори ничего… — расплывшись, замахал руками Бога и, естественно, не удержался: — Это тот, которого ты и трезвым хочешь? — Богдан… ты не исправим… Нет, после смерти бабушки, чтобы я не оставался один, он предложил временно пожить у него, — задумчиво пояснил Никита… Почему тогда рядом с Лешей одиночество воспринимается острее?.. Скорее в море. Успокоюсь и разберусь. — Прими соболезнования. И извини. Я порой заигрываюсь, — посерьёзнел Богдан и продолжил делиться впечатлениями об Альпах, не затрагивая запрещенных Никитой тем. Они пробродили несколько часов по укутанному белой ночью городу, а, вернувшись, Кит застал Алексея посреди прихожей. Заложив руки за спину, тот покачивался с пятки на носок и расстреливал бронебойными взглядами загулявшего соседа по квартире. — Ты мне не папочка! — опережая его, вспыхнул Никита. Хватит! — Спасибо тебе за помощь и приют! Но больше в твоих подачках не нуждаюсь! Завтра уйду… Нет, сию секунду! Влетев в свою комнату, он вытащил из шкафа-купе дорожную сумку, в сердцах швырнул ее на пол и злость закончилась. Кит бухнулся на диван и уставился перед собой. Стало стыдно за свою несдержанность, несправедливость к Леше и неблагодарность… Как получилось, что за полмесяца я забыл, сколько ротный сделал для меня и бабушки?.. Он ведь не виноват в моих желаниях. — Никит, давай успокоимся, — перед ним на корточки присел Леша. Кит невольно окунулся в льдистые глаза, светящиеся теплом, и у него сбилось дыхание. — Поспи и поговорим. — Беседы не помогут… Извини меня за слова… Я виноват… Не смог принять, что мы… — отвернувшись, он прервался и медленно вздохнул. — Мне правда пора, Леш. Завтра напишу в компанию… Туман. Дневник Кристофера Кортни. Март 170… Атлантический океан. «Счастливчик Кристофер», миновав мыс Горн, встретился с остальными кораблями экспедиции на одном из Фолклендских островов — обозначенном местом сбора в начале путешествия, и следует в Англию. До благословенных берегов несколько недель, и караван успеет до сезона ураганов. Тем не менее до спокойствия далеко. Мы идем в опасных водах. Марсовые не смыкают глаз. Помимо испанцев и французов здесь хватает пиратов. Наш курс пересекает Большой круг. Когда-то я мечтал пройти по нему. Но после почти двухлетних испытаний наши помыслы направлены на одно — вернуться домой. Обниму родных и мы с Алексом уедем в коттедж недалеко от Семи сестер, завещанный мне дядюшкой. Лихорадка отступила, однако Алексу требуется отдых. Меловые скалы, сочные поля Суссекса и шум прибоя. Я жду встречи с ними и представляю наши прогулки с Алексом… — В следующий рейс куплю тебе тюк бумаги, — над ним склоняется капитан. — Когда мы состаримся и осядем на берегу, опубликую мемуары, — улыбается Кристофер и, поднявшись, разворачивается к Алексу. — «Приключения достопочтенного капитана Вуда и его помощника лорда Кортни».  — Согласен на благородного капитана Кортни и его помощника Вуда, — притягивает тот Кристофера и смеется: — Или «Смелый капитан Кортни и его тальвар». — Это твоя сабля, — хмыкает Кристофер. Их абордаж испанского галеона, благодаря усилиям матросов, скоро превратится в легенду вместе с ним. Тогда, услышав об испанцах, Кристофер выскочил из каюты, прихватив тальвар. До сих пор неясно, что заставило его схватить эту саблю. В отличие от привычной абордажной, она тоньше и длиннее. Сражаться в ограниченном пространстве кают или в толпе неудобно, а по чести — рискованно. Но едва его ладонь коснулась эфеса, тальвар ожил. В руках Кристофера он звенел песнью, сметая испанцев. А когда Алекс очнулся, Джонни поведал ему сильно приукрашенный рассказ о сражении и помощнике капитана. — Тальвар выбрал тебя, — качает головой Алекс и, пресекая возражения, целует его. Забыв обо всем, Кристофер отвечает на поцелуй, крепче сжимая объятья. — Капитан, из тумана показались два корабля. Шестьдесят кабельтовых. Направление норд-норд-вест, — их прерывает громкий стук и крик Джонни. — Они поднимают черные флаги. Резко присев, Никита огляделся. Утро заглядывало в окно, зовя в настоящее, в котором он один. Нет каюты, дневника. И Алекса-ротного. Не иначе дьявол посылает сны об их с Лешей прошлом, растравливая душу. Там они вместе и любят друг друга, а здесь каждый сам по себе и нельзя сказать, что чувствуешь. В глазах защипало. Кит вскочил, запутался в коконе одеяла и рухнул на пол. Падение отрезвило, и он поплелся на кухню, потирая ушибленный локоть и уныло размышляя о материализме. Никита являлся сторонником этой теории, тем не менее, если из года в год снится сериал с тобой в главной роли, поневоле засомневаешься в законах материального мира. Хотя статейкам, утверждающим — иногда душа помнит прежнее рождение, он не верил абсолютно. Ну бред же… Но нормального объяснения не находилось. Жадно глотая воду, Кит не замечал капель, стекающих по подбородку. Перед глазами по-прежнему дрожала картинка обнимающихся фигур… Если бы Леша видел нас… По новой накатила тоска. — Ты в порядке? — Возникший в проеме кухни ротный напоминал призрака. — Одиночество непереносимо… — вырвалось у Никиты, и он в панике оборвал продолжение: «Особенно, если знаю, как ты меня любил», заткнув рот ладонью. — Ты не один, — шагнув, развернул его Алексей и прижал к себе, Кит обхватил его и уткнулся в шею, вдыхая родной запах. А изломанные мечты обрели силы. — Я напишу о нас. О прошлом и настоящем. Кого мы любили и кто любил нас. О друзьях. И штормах наших жизней, — после долгого молчания зашептал он, и горячий воздух от его дыхания защекотал Лешину кожу, проникая огненной волной в сердце… Слегка отстранившись, Кит заглянул в его глаза. — В следующей жизни. Мы ведь встретимся? Да, Лёш?.. — И для обоих в эту минуту его слова выглядели не сумасшедше. — Я найду тебя, Никит… — сорванно пообещал Алексей, сожалея, что до следующей жизни вечность. Неделю спустя Никита вылетел в Норвегию, а оттуда на нефтяную платформу в Северном море, а через полмесяца с частного аэродрома поднялся борт без опознавательных знаков и направился в сторону Африканского континента.

***

Пространство колеблется, плывет. Коралловые стены мерцают искрами. Напротив друг друга двое. Рыжеволосая красавица улыбается — сегодня ее муж доволен. — Ты говорила, что оставила их разбираться самих, — хмыкает мужчина. — О нет, я и не вмешиваюсь, — хитро прищуривается она. — Сами выбирают пути. Я наблюдаю издали и пересказываю тебе. — Удивительное смирение воли Отца, — слегка подтрунивает он, а жена, запрокинув голову, звонко хохочет, мгновенно превратившись в юную девушку, и эхо под сводом пещеры вторит ей колокольчиками. — Признаюсь, они мои любимчики, — отсмеявшись, она поднимает золотой кубок. — За них! И нити судеб, которые сплели их прошлое в один узор. — Надеюсь, ты и к двум другим будешь так же снисходительна? — хмурится он. Сияющие мгновенье назад изумрудами глаза красавицы превращаются в тьму.