Шторм. Спасите наши души

Чистый свет льется музыкой… Звенит хрусталем. Начало всего… Распадаюсь на фотоны и ноты. Перемешиваюсь с потоком. Лечу к серебряной циановой звезде. Ярко пылая, она зовет. Ждет… Там мое Море. Мой Гор. Тянусь… Взрыв…

***

Зажмуриваюсь от ослепительной вспышки. Открываю глаза. Вокруг серое безмолвие. Непонимающе осматриваюсь. Пустынный берег моря, окруженный густой мглой. Под бесцветным небом с тусклыми пятнами вместо звезд немые волны разбиваются о прибрежные камни. Подношу ладонь к лицу. Медленно поворачиваю. Серая… Силюсь вспомнить. Что-то… Не знаю… Пустота. Мысль… Какая-то мысль… Куда исчез мир? Кхш… Едва слышимый шелест нарушает оглушающую немоту. Дергаюсь на звук. Внутри тумана пляшут голубые точки. Кхш… кхш-кхш… Каждый следующий шорох громче. Ближе. Мерцающие огоньки складываются в силуэт. Кхш… кхш-кхш… Мягко ступая по песку, ко мне неспешно направляется… Тигр? Кот. Огромный… В безликом пространстве его разноцветье режет глаза. По коричнево-бело-черной шкуре, потрескивая, перекатываются крохотные шаровые молнии, рыжий ирокез — частокол из разрядов… Не доходя до меня, Кот садится напротив. — Зорг?.. — Звуки застревают в вязком воздухе… мертвом?.. Где я?! Где?! Лихорадочно озираюсь. Ищу… Что-то… Не помню… Важное! Это место напоминает… И приходит ответ на все вопросы. — Я умер. Кот, приблизившись, прожигает меня свечением золотых радужек… Прожигает?.. Вновь откуда-то приходит мысль. — Ты Проводник… Не спуская с меня пылающих глаз, Зорг раскрывает пасть с острыми клыками, поблескивающими в сумраке смертоносными кинжалами, и… нет, не мяукает — оглушает ревом. Небо и земля вздрагивают и приходят в движение, раскачиваясь, как гигантские качели, по рваной амплитуде. Ускоряются. Только мы с невозмутимым Зоргом — константы в этом странном мире, который вот-вот сорвется с орбиты и развалится на части. За мгновение до распада все стихает. И с окружающего нас пространства медленно сползает оболочка мрачности и немоты. Шум прибоя разрывает барабанные перепонки. Лёгкие забивает соленый воздух. Свежий бриз путается в волосах. И ночь светла, как день, от россыпи далеких звезд и планет, переливающихся на сине-черном небосводе и отражающихся серебряной пудрой в волнах — единственно, по-прежнему безликих. Узнаю место. Током импульс. Слепок с эха воспоминания… Забери меня… Кричу от ужаса. Срываюсь. Песок взрывается под ногами. Гор! Мечусь по берегу. Лихорадочно шарю глазами до горизонта, где мелькают молнии. Ору… Вздох волн мне ответом… Его здесь нет! Он жив! Смеюсь. Громко. Дико… Жив! Прыгнув, Зорг бьет лапой, так же, как когда был котенком. Валюсь на песок, продолжая смеяться… Меня услышали! Гор жив. Оставив меня, Кот доходит до стены тумана и оборачивается, безмолвно приказывая следовать за ним. — Персональный котел заждался? — поднимаюсь и не спеша подхожу. Замираю, провожу ладонью по колышущейся, будто дышащей серой материи. Теплая? Живая? Протягиваю руку, погружаю во мглу с мерцающими антрацитовыми искрами… Полупрозрачная… Отдергиваю. — Зорг или как тебя, я просил отдать Гору свою жизнь. Так что все честно. Договор не нарушу… Но я же все равно уже жмур. Позволь остаться в этом «зале ожидания»? Лет на сто. Или сто пятьдесят. Гошка ведь столько проживет… Мне сказать ему надо. Важное. А уйду с берега, мы больше не встретимся… Что для вас сто пятьдесят человеческих лет — сутки? Двое? А потом делайте, что там по чек-листу положено с такими, как я… Проводник бодает головой. Не удержавшись, влетаю в туман. Рвусь обратно. Кот преграждает путь и с силой толкает. Бью его. — Сволочь ты, Зоргуша! Гошка должен знать, что я люблю его! Отшвырнув еще дальше, он перепрыгивает меня, приземлившись за спиной. Оборачиваюсь. Глаза выхватывают на противоположной стороне сквозь марево очертания… судна?.. Несусь к нему, оставляя мглу позади. Запах гари забивает нос. Буквы на борту бритвой режут слезящиеся глаза. Д… И… К… С… Диксон! Споткнувшись, падаю. Вою. На растрескавшемся бетоне заброшенного причала красные следы от удара кулака. Ползу к трапу, задыхаясь от ужаса. Твари… — Твари! — рыча, карабкаюсь по ступеням. На палубе безлюдно и тихо. Пепел кружится выбеленными хлопьями, покрывая судно мертвым саваном. На нем четко выделяются следы Зорга. Бегу по ним. На баке замираю… На бухте скрученных грязных канатов сидит измазанный сажей мой Гошка в расстёгнутом огнезащитном костюме… И курит. Два шага. Рухнув перед ним на колени, плачу. — Гады, какие же они гады, — измученно выдыхает он… и всхлипывает. — Просил спасти тебя. Горечь и пепел, забившие горло, не пускают слова… А я тебя. Нас не услышали. Или не захотели… Обнимаю. — Гош… они позволили нам увидеться… — Его черты сквозь влагу резче, а глаза искрятся светом далеких звезд… Шепчу в губы. Ради чего выкарабкался бы из преисподней. — Люблю… Он проводит закопченной ладонью по моей щеке, стирая слезы, и неожиданно улыбается: — Теперь полно времени. — Нет. Думаю, немного, — тихо сиплю правду, растворяясь в удивленной прозрачности Моря. — Мне в другую сторону от рая. — Нам по пути. — Всегда был упрямым! Прикасаюсь к его губам. Дрожим и… сливаемся друг с другом… Телами. Разумом. Сердцами… Миг бесконечен. По прошествии веков громоподобное мяуканье вырывает из безвременья. Косимся на Кота. За ним идет стеной… Цунами. Заслоняя свет, накатывает голодным зверем пасмурный молчаливый вал. С ледяной секирой гребня. Похожий на другой — из далекого сна, но более жуткий… Размером и Безмолвием. Вжимаю в себя Гора. Последние мгновения перед тем, как перестанем существовать. С отчаяньем приговоренных цепляемся друг за друга. Корчимся от предчувствия скорого распада. Нависнув над нами, темный вал застывает. Словно раздумывает. Закрываю собой Гора, но тот выворачивается и встает рядом со мной перед Цунами. — Гошка, тебе надо выжить! — Лазарев, не вымораживай, — сжимает мою ладонь. — Мы уйдем вместе… Глажу его по буйной голове… Надеюсь, в наше измерение… Забыв о вале, целуемся, воруя еще вечность. Кот рычит, вновь возвращая. А из Цунами к нам шагает… сине-зеленая фигура, опоясанная серебряным вихрем. Выдыхаю. Нечто. Откуда-то уверенность, оно поможет. Усмехнувшись, чудовище с силой дергает меня, отрывая от Гора, и толкает в водяной столб, тут же заурчавший, заплескавшийся мраком. Долетев до границы волны, раскачиваюсь, пытаясь задержаться на миг, и кричу напоследок: «Люблю»… Но Гор, резко отшвырнув Нечто, уже прыгает ко мне. Сжимаем руки, впаиваемся друг в друга телами. И летим… Вместе. Цунами принимает нас. Обнимает. Чудовище ныряет следом, держит нас, пока кипим тысячей пузырьков, смешиваемся, превращаясь в каплю морской воды… и растворяется. Капля растет, заполняя вал, который, вспыхнув, переливается серебром и меняет цвет на циановый. И мы становимся волной. Штормовой волной. Но ничего этого мы уже не знаем и не видим, как море окрашивается в сине-зеленый цвет и наш вал поглощает берег, судно и туман… Посреди безбрежия остается лишь маленький клочок суши, где в позе Сфинкса сидит Кот и наблюдает за уходящим Штормом. Внезапно по его телу пробегает дрожь, оно истончается до прозрачности и вновь наполняется плотью. И высокий светловолосый мужчина с рыжеватой бородой расправляет плечи. Не отрывая своих невозможных циановых глаз от откатывающегося к горизонту вала, вскидывает вслед ему руки и затягивает песнь. Прекрасную. Древнюю. Славя на затерянном в веках языке своего Отца. И один из его обликов — Штормовую волну. С последними нотами Первый ребенок Моря и островок растворяются в воде. Летим в серебрящемся сине-зеленом потоке. Мимо нас проносятся планеты, галактики. Дим!.. Удар. Дима, очнись!..

***

— То-о-ор-р-р! Челове-е-ек за борто-о-ом! — захлебываясь холодным воздухом, орет Хрипатый. Врезается грудью в фальшборт. Вглядывается в густой, едкий дым. Где?! Ополоумев, бежит дальше вдоль борта. Врубается сирена. — Приготовить дежурную шлюпку! Успеть! Дым — враг. Вода — враг. Лед — враг. Мимо молнией проносится Зорг… Вскочив на леер, балансирует пару секунд и… прыгает вниз. Проследив за ним, Леша, сунув рацию токарю, тоже высматривающему Гора, несется к готовой к спуску шлюпке. — Гошка левее! Там Зорг… Мотор, чихнув, истерично ревет. В лопасть врезается льдина. Следующая… Крошево льда бьет о шлюпку. Крутит. Двигатель захлебывается. Двое хватают весла. Лед недовольно скрипит, стараясь выбить. Отобрать. Гребут сквозь черный дым. Почти на ощупь. — Где-то здесь… Тише! — все замирают… Протяжное мяуканье — сигнал — SOS. — Правее! Еще! Зо-о-орг! SOS… Свободный от перемолотого льда небольшой участок с опасно накренённой льдиной. На ней Зорг, вцепившись когтями в рукав куртки Гора, словно держит, не позволяя соскользнуть в студеную бездну. Работают быстро, слаженно… Раз… Два… Осторожней!.. Цепляют, подтягивают нереагирующего Гора… Кота примите… Тело мягко ударяется о борт. Секунда растерянности… Ебанырооот! Второй… То-о-ор… Раскладывают на воде брезент… Взяли, мужики… Два… Раз… Аккуратней!.. Перекладывают на носилки, занявшие большую часть шлюпки. Лицо Кравченко точно из мрамора. Покореженного. В мазках копоти и крови. Волосы выгорели. Левая щека обуглена и кажется без кожи… Все потрясенно молчат. В безмолвии плач Хрипатого звучит панихидой. Зорг прыгает на Гора и, ощерившись… как тигр, рычит на остальных. Очнувшись, гребцы, глотая слезы, сжимают дрожащими ладонями весла. Боцман отодвигает кота и в замешательстве переводит взгляд с обожжённой шеи на обгорелую ладонь. Водолазный нож, не встречая сопротивления, распарывает ткань огнезащитной куртки. Рявкнув: «Все заткнулись!», прикладывает ухо к груди Гора. Тишину нарушают лишь крики с палубы.

***

Из безвременья. — Дим, очнись… Шторм дергается. И падает в боль. Каждая клетка бьется в припадке. Кости перекручены, лопается обугленная кожа, а легкие заполняет ледяная вода, остужая раненное горло… Валится навзничь. Катается, сбивая с себя пламя… нет. Нет! Гор! Барахтается в стылом море. И руки вдруг ощущают тяжесть тела. Подкидывает. Дыши, Гош! Держит, сам уходя под воду. — Дим… — его сажают… От прикосновения Шторм заходится в немом крике. За-бра-а-ать… Огонь. Воду. Холод. Горящая кожа истерично спазмирует. С трудом приоткрыв веки без ресниц, пытается всмотреться в тьму… Захлебываясь, держит своего Гошку над водой…Хрипит, проталкивая через замороженное, обожжённое горло камни-звуки: —… г… о… р… — сипение забирает силы, которых и нет… Огонь добрался до внутренностей и пирует, пожирая плоть, оставляя после себя головешки и… пепел… в ледяной волне… Мертвый мир пепла и стужи… Среди гудения безжизненной материи выбивается звук. Живой. По струне меридианы идет вибрация. От Гора. Едва слышно. Тук… Мэй… Тук… дей… В Диме бьется его сердце… за тысячи миль. Мэй-дей… Спаси… наши души… Мэй-дей… Стучи! Громче… — Дим, слышишь меня? — Вновь сажают. Вздрагивает от хлестанувших по лицу холодных брызг, разъедающих солью опаленную кожу. — Гор… — Димы нет. Где-то в другом измерении, он держит своего Гошку, отдавая последние силы. — Что за пиздец?! Он не дышал! Блять, пульса не было! Я же его аккуратно вывел. В худшем случае на секунду бы отключился. — Вернемся на базу, я тебя, Джо, так же отключу на секунду, — злой голос ротного пробивается сквозь блокаду пожирающего огня и ледяной воды. — Пятый, что? Принял. Отправляй… Седьмой? Принял… Третий? Отправляй. Восьмой?.. Четвертый и Восьмой зачистить мостик… А ты чего стоишь? К ним. — Дим, в каюту пока нельзя… На баке побудь. Периметр палубы чистый… — Его тащат, затем ощупывают, заставляя корчиться от боли: — Закончим, займемся тобой… Шторму все равно. Гоша дышит над водой, а он окровавленными руками тянет в себя его боль через меридиану… Условия приняты. Второй участник «сделки» сдержал слово — Гор жив. Значит, осталось недолго. Распарывающие тело спазмы лишают дыхания… Надо успеть забрать, как можно больше боли и отдать силы, прежде чем сдохнуть. Что-то выдергивает в действительность. Дима моргает, пытаясь сфокусироваться на очертаниях силуэта перед собой. Картинка, порябив, режет резкостью. — Ото всех… ушел… колобок… — скользнув по испарине на висках нарушителя, выдыхает он обожженными связками, рвущимися при каждом звуке, и переводит взгляд на направленный на него автомат… Еще бы минуту… час… жизнь… Мало нам отмерили с Гошкой вместе быть… Пират что-то лопочет. Собрав крохи жизни, Дима медленно поднимается… Солнце опаляет обожжённую кожу. Палуба плывет… Прощай, Гош… Принимай, Верхний, грешника… Не отрывая глаз от черных дрожащих зрачков, дергает пирата на себя и… бьет кулаком в лоб, вложив в удар все отчаяние. Не издав ни звука, нарушитель валится на палубу, а Шторм замертво падает рядом.

***

— Не-е-ет! Это все ты! Ты! — Жуткий визг сотрясает свод пещеры. Пространство трясется и в наступившей тишине слышно, как осыпаются кристаллы. Подскочив к мужу, рыжеволосая красавица в бешенстве замахивается, но каменеет под его тяжелым взглядом. Безуспешно пытается сдвинуться и прерывисто шепчет: — Ты хотел погубить его! Зная, что те двое и все, кто рядом, погибнут, послал в пекло одного из моих любимцев… Моего сыночка! — из ее глаз льется тьма. — Твоему сыну грозило лишь твое упрямство, — вздыхает мужчина. У них нет детей. Но за вечность они порой принимали некоторых Детей Отца как собственных. — А моего ты приговорила с рождения. — Отец несправедлив! Он подарил им то, что должно принадлежать нам! — пораженная признанием мужа, держит последний рубеж, но под его гневным сине-зеленым взглядом отступает: — Если бы у нас был их дар, ты никогда бы не забыл обо мне в объятьях смертной! — Зависть и месть плохие помощники, — мужчина шевелит ладонью, и она отмирает. — Я полюбил тебя с первой встречи собирающей раковины на берегу, моя норна, и буду любить всегда. — И я, муж мой, — шепчет рыжеволосая сквозь слезы, не решаясь обнять. — Вместе со мной тебя остановил и Отец, — признается Первый Ребенок. — Предоставил, как и остальным Детям, выбор. — Он никогда не вмешивался в мои сказки… — недоверчивость в глазах превращается в растерянность от грустной улыбки мужа. Рыжеволосая падает в кресло и дрожащими руками наполняет кубок. — Почему тогда не остановил меня при их рождении? Или позже. Позволил ослепить… — Разгадай загадку сама. — Захотел другой исход на этот раз? — Нет. В Легенде тоже всегда был выбор. Который зависел не столько от рассказчика, сколько от двоих, — гладит он ее по голове, как маленькую. — Отец напомнил тебе об этом. — Да будет так… Пусть живут… — Рыжая допивает вино и, тряхнув волосами, вдруг грустно усмехается. — Но у меня осталось право рассказчика…

***

— Кашалот, ты видел? Я до него даже не добежал! — во второй раз он очнулся от крика, к шее прикасаются пальцы. — Слава яйцам, обычный обморок! У него падучая?! — Отставить! — рявкает Алексей и склоняется над Штормом, выгнувшимся в припадке от оплавившейся кожи и обжигающего холода. — Дим, что? — Г… о… р… — замерзшие, раненные огнем губы едва шевелятся. — Там… — А знатно он приложил лихоимца! Скоростной! На адреналине работал. Я едва уловил. И ствол грамотно отвел. Наш человек! Если бы еще не отключался. Цены бы не было!.. Ты глянь! Этот мудила даже с предохранителя не успел снять! — Кончай, Джо, трепаться. Четвертый с ним разберется. Взяли и понесли… — Скрюченный, болтающийся на границе сознания Димка не реагирует. В другой реальности держит Гора. Мей-дей… — Тяжелый лосяра! — сквозь шум в голове доносится кряхтение. — Кашалот, у тебя, видимо, карма — всех нас на своем горбу с поля боя вытаскивать. — Дим, у тебя ушиб колена и руки. Других повреждений не вижу. — Врывается в сознание очередной кадр — Алексей заканчивает осмотр… Есть, ротный, повреждения. Они у Гоши… Ожоги. Переломы. Переохлаждение… — Постарайся заснуть. — Гор… — шепчет. Стуча от озноба зубами, Шторм натягивает на себя одеяло и проваливается в марево иного измерения… Слушает стук сердца любимого. И тянет, чувствуя, как огонь и холод вливаются в него… Мей-дей.

***

— Перепугал ты нас, — опираясь рядом на леер, Ваня настороженно косится на Диму. Лазарева трясло и корежило. В него будто вселился дьявол… Рычал смертельно раненным зверем. Бился на невидимом поле брани. Умирал. Воскресал. Полз куда-то, воя. Тоскливо… Что даже видавший виды Романыч перекрестился… Нежно укачивал пустыми руками кого-то и молил… Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… спаси… спаси… спаси. Повторный детальный осмотр не выявил повреждений. Вколотое ротным успокоительное не сразу дало ожидаемый результат. Дима во сне по-прежнему к кому-то бежал, держал, стонал, просил о милости. Очнулся отрешенным, молчаливым и каким-то заторможенным. И следующие сутки провел в полудреме. Выныривая из забытья, Шторм понимал, где находится, и что невозможно «забрать боль». Только состояние говорило об обратном. Чувствовал своего мальчишку. До вздоха. До стука сердца. И каждую его рану… Заскок сумасшедшего? Похоже… Но что научно не опровергнуто, имеет шанс на существование… И Дима нашел ответ в задержавшихся осколках полусна-полуяви, в котором они с Гором, держась друг за друга, шагнули за горизонт… Кто-то вернул их на середине пути. Правда или затмение? Вряд ли он узнает когда-нибудь ответ. Да и нужен ли он? Важно ведь другое. В том мгновенье смерти они с Гором стали одним целым. Морем. — Дим, он жив. Доставили вертолетом на Новую Землю. Сегодня за ним прибыл спецборт, — перед прощанием Алексей отвел молчаливого Шторма подальше от остальных… У Кравченко контузия, ожоги второй степени, перелом правой ноги, бедра, раздроблена рука, ушиб позвоночника, сотрясение… Дима кивает: «Жив». Сердце Гора тихо бьется в его груди. Если бы еще он, действительно, смог бы забрать боль… — С ним все будет в порядке.  — Спасибо, ротный. За нас с Гором… — обнялись они на прощание. Шторм до конца жизни будет благодарен Алексею за их спасение. И за то, что в обход всех правил узнал о его мальчишке. — Береги себя. Надеюсь, тебя не выгонят за самоуправство. — Это не стоит обсуждения, — непривычно мягко улыбнулся ротный и понизил голос: — Впереди столько дорог. — Все-таки списываешься? — не дождавшись ни звука, с сожалением тянет электрик. — Мне ехать надо, Вань. — Шторм просил, требовал, умолял отпустить его с ротным, наплевав на правила, законы и нарушение границ, которые существуют исключительно в этом мире. Не разрешили. И теперь каждую свободную минуту проводит на палубе. Отсчитывает невидимые мили, приближающие к Гошке… Потерпи немного. Я скоро… — Ждут. — Он? — вдруг спрашивает Ваня и поясняет резко повернувшемуся к нему Диме: — Заглянул к тебе тогда… Проверить состояние. Ты во сне повторял имя. Гор. Шторм не отвечает, отворачивается и едва заметно кивает.

***

— Дмитрий Александрович, уделите мне, пожалуйста, минуту, — после властей первым на судно взлетает Ярослав, прервав прощание Шторма в кают-кампании с командой. — Наедине. Не взглянув на Штормицкого, Дима пожимает руку третьему и идет в каюту, стараясь поменьше хромать. По телу точно проехался танк. Пульсирует щека, рука висит плетью, легкие ноют уже поменьше… Сегодня ночной рейс в Берлин. Десять дней. Десять! Каждая их секунда, прокатываясь по обожжённой коже, убивала. А сегодня, едва появилась связь, на него свалился ворох сообщений и пропущенных звонков… Гоша был недоступен… Ротный и Славка позвонили один за другим. Гора перевезли в Германию. Две операции. Состояние средней тяжести. Регенерация тканей идет «скоростными темпами» — Славкины слова. — Думал, сойду с ума, — обхватив его лицо ладонями, шепчет Ярослав, а Шторма едва не накрывает злая истерика. Или накрывает… Любое слово, движение задерживают его встречу с Гором. Перехватив запястья, отстраняет капитана… смотрит в упор в шоколадные радужки. Медленно выдыхает… До самолета есть время. — Команда не пострадала. Судно спасено. — Он не хочет говорить о случившемся, достаточно и того, что пересказал Леше на диктофон. Стоя на палубе, молил об одном, чтоб Гор жил. А о себе… короткая мысль — по заслугам… Быть может, поэтому нет злости на Яра или обвинений. Впрочем, как не удивительно, и интереса к тому, что натворил Штормицкий, отчего ему должны были «доставить Димкину голову»… Полное равнодушие. — Не смог снять тебя, когда узнал, судно собираются угнать, — Яр дотрагивается до Диминых волос, опутанных платиной паутины, раскинувшейся от пряди на челку. Печать пепла… Огонь выжег нутро и другую печать… и почти высушил море внутри. Сегодня под утро Шторму приснилась дорога сквозь выжженные земли, в тоннах пепла, а ветер доносил морскую свежесть, оседая солью слез на губах… Скоро. — Поставил бы под удар остальных, ссадив меня. Танкер взорвали бы, — все-таки отвечает Шторм… И вдруг осознает — Яр не в курсе о бонусе… Что ж, многие знания… Пусть и дальше остается в неведении… Отводит его руку и отходит к иллюминатору. Взгляд скользит по причалу и убегает к горизонту. Туда, где Гор. — Удача, что успели найти взрывчатку, — вновь подходит вплотную Ярослав, а Дима молчит… Да, его рывок уже ничего не решал, пульт к тому моменту был уже бесполезной игрушкой. — Боялся услышать новости с Тихоокеанца… Думал, потерял тебя навсегда. — Иногда, потеряв близкого, уверены — жизнь окончена. Да так и есть. Прежней уже не будет, — спустя долгие минуты молчания вдруг произносит Дима совсем об ином. Или все же о том. О себе. — Мы не знаем, куда ведет наша дорога дальше. К кому… — Меня привела, — перебивает Ярослав. Пытка часами страха за Диму спалила игры, гордость, эгоизм. И ловит слегка удивленный грозовой взгляд. — У нас разные дороги, — Шторм не дает надежд. — Зависит от нас. — В груди ноет от правды. Жесткой. Жестокой. Как и сам Дима. — Верно… — Корежит от собственных ненужных, громких заявлений и откровений. Но Дима не находит иных слов. Да и надо ли искать? — Я люблю другого. И моя дорога с самого начала вела к нему. В тишине закидывает рюкзак на плечо, подхватывает сумку и, сделав шаг к двери, поворачивается к капитану: — Прощай, Яр. Махнув провожающей его команде, сбегает по трапу и набирает Славку, просит передать трубку Гоше. И, услышав, что среди пропущенных номеров — неизвестный — Гора, лихорадочно листает ленту вызовов и тыкает трясущимся пальцем в цифры… «Гош» — «Ди-и». Оба молчат. Не осознавая, что мелко дрожит челюсть и слезы забили горло, Дима судорожно дышит и слушает такое же прерывистое дыхание своего мальчишки… «Я скоро, Гош», — сквозь километры тихо сипит всхлипом он… «Да-а», — далекий и близкий шелест.

***

Под палящим солнцем Дима отмеряет шагами мили нескончаемой пыльной, растрескавшейся от огня дороги, петляющей меж раскинувшихся до горизонта безлюдных, выжженных равнин. Идет к своему Морю. Берегу. Шаг за шагом. Он зовет… Шторм распахнул глаза и уставился на обшивку салона самолета. Покосился на облака в иллюминаторе. Думал, не уснет в лихорадке пути к Гору, озверев от медлительности Боинга, а едва закрыл глаза, пришел мираж дороги. И очередное понимание. Его цель с детства была верной — Море. Но не водоем. Гор. Он тихо звал Диму во снах… Желание двигаться вперед, заставляет ерзать в узком кресле. Подскочив, Шторм топает в туалет. Долго держит ладонь под напором холодной воды, стараясь остудить горящую кожу, и прикладывает к шее. Я скоро, Гош. В Берлине врубает телефон. Гор недоступен. Димка рыкает от дурных предчувствий и с трудом сдерживает желание растолкать пассажиров на паспортном контроле, перемахнуть препятствие и нестись к своему Морю. Медленно вдыхает, ловит равновесие и прикрывает на миг глаза. Перед ним пыльная дорога. — Приземлился? — звонок Алекса отвлекает от миража. — Записывай адрес клиники… Ты выздоровеешь. Я заберу тебя у всех. И увезу на наш Берег. Ведь он существует где-то в мире. Мы найдем его, Гош. — Дим, с ним порядок. Спит, — врывается в его бег голос Славки. Это в другом измерении Шторм несется к берегу Моря, а здесь такси, кажется, едва ползет. Но в обоих мирах — в реве волн и города, слышится зов. Дорога до клиники смазывается в тумане. Дима глубоко дышит, считает секунды, метры, оставшиеся до Гора. Охрану и ресепшен минует, не останавливаясь. Скользит глазами по навигации и взлетает на нужный этаж. Возле палаты замирает. Пальцы нажимают ручку, ладонь толкает дверь. Взгляд, скользнув по кровати, прикипает к спящему Гору… Нервы, воля, силы… закончились… Шаг. Еще… Перед глазами марево. Дима падает на колени перед кроватью. Я здесь, Гош… Уткнувшись в ортез на руке, крупно вздрагивает. Не понимает, не слышит, что рыдает в голос. Взахлеб. Я пришел, Гош…

Я стремлюсь к тебе лётчиком-испытателем В смертельной своей петле, Так становятся обладателем Самой сильной любви на земле. Прихожу к тебе раненым воином С сотнями битв позади. Будто в храме стою намоленном Возле тёплой твоей груди. Приплываю к тебе бригантинами На уставших от бурь парусах, Прорываюсь от чувств плотинами В цвета моря твоих глазах. Не паду под ветрами дикими: Ты — мой щит и моя броня, Ты рукою кого-то великого Нарисован был для меня. И, устав от любви и ярости, Я приду в твой хмельной уют, Находя до глубокой старости На коленях твоих приют. Тоня Кузьмич. «Я стремлюсь к тебе».