Шторм. Спасите наши души

— При-и… шел… — Тихий шелест нарушает заполнивший палату сдавленный, хриплый вой… Димка вскидывает голову. Моргает, пытаясь избавиться от пелены, продолжая сипло рыдать, непонимающе смахивает мешающую влагу. Подтягивается. Растворяется в больной сине-зеленой волне. Дотрагивается до кончиков горячих пальцев, торчащих из ортеза… Гош… Живи. Гор кивает, чуть сжимает его пальцы в ответ… Ты живи, Дима… Он ждал. Долго. Казалось, бесконечно. Слушал в своей груди стук сердца Шторма и вместе с ним шел, миля за милей. К себе… И всхлипывает: — Ма-а-ма… уме-е-е-рла… — Потеря застилает разум. Получив известия из дома, вспоминая маму, Гор держался. Все эти дни. Не показывал слез. Но рядом с Димой железная выдержка сползает. Срочная телеграмма о произошедшем с Георгием Кравченко добралась до поселка вечером. Прочитав короткие строки, Анна неопределенно мотнула головой, захлопнула дверь перед почтальоншей и прислонилась к стене, пережидая очередной острый приступ. Сердце ныло несколько дней, а сегодня рано утром разбудила располосовавшая грудь боль. Она долго пыталась вздохнуть, хватая ртом воздух. Позже, дошаркав до кухни, захлебываясь, долго пила. А после целый день провела в полудреме, изредка выныривая из боли… Открыв шкаф, Анна трясущейся ладонью погладила оставленную Гором в последний приезд куртку и, уткнувшись в нее, разрыдалась, оплакивая: «Сыночек». В голове не задержались слова о спасении Гоши. Анна давно не ждала от жизни ничего хорошего, даже Родя не смог изменить так и не отпустившее со смерти мужа убеждение — она теряет всех, кого любит… Одевшись, натянула куртку сына и, держась за стены, медленно побрела на улицу, часто останавливаясь, пережидая приступы… Молчаливо передав Кривчихе деньги и получив пол-литра, добралась до берега и, присев на бревно, долго буравила взглядом любимого Часового Гошки, темнеющего под луной, прикладываясь к бутылке. Вернувшись с работы, Родион поднял забытую у порога смятую телеграмму и бросился на улицу. Нашли Анну под утро. На берегу. Она уже не дышала. Придвинувшись вплотную, Димка осторожно проводит по неповрежденной скуле… Мы вместе, Гош… Глаза в глаза. Шторм осторожно касается своего мальчишки, стирая слезы, мечтая подхватить его на руки и укачивать… Вместе переживая горе, не замечают замершую на пороге растерянную Лесю и возвышающегося за ее плечом Славку. — Что за затор? — Громкий голос врывается в их реальность. Повернувшись, они несколько мгновений недоуменно рассматривают чужаков. Выглядывая из-за Славы, Пабло оглушает: — Шторм! Не сказав ни слова, Славка хватает рыжего и, оттащив от палаты, почти на руках несет по коридору, провожаемый удивленным взглядом медсестры. — Воздержитесь пару часов от посещения, — бросает он встретившимся в вестибюле Леше и Киту, и волочет возмущенного рыжего дальше, ослабив захват лишь на крыльце клиники. — Сла! Офонарел?! — орет вырвавшийся наконец, покрасневший от гнева Пабло. — На черта утащил? Там же Шторм… плакал?! И Гор… И так… Близко… Они?.. — Не выдумывай, — серьезно предупреждает Слава и обезоруживающе мягко предлагает: — Прогуляемся? — Я лично видел! И ты! — не сдается рыжий, послушно шагая за ним к воротам, но внезапно замирает. — Вы со Штормом постоянно на связи. И с Гором. Сла, между ними?.. — Не знаю. Перед контрактами в Питере тусовались вместе. Все! И не развивай тему. Не время! И не наше дело, что там между ними! — Зря ты это сказал, я еще больше уверился, между ними происходит… всë! — вспыхивает Пашка и поворачивается к зданию клиники, точно видит через стены Гора и Димку. — Мне самому в такой оверштаг верится с трудом*. Шторм! Он же натуральный, как парное молоко, и с Ланкой встречался… Нет, слабый аргумент… А Гошан! У него же гомофобность запрессована до состояния каменного угля!.. Хм… Что тоже ничего не доказывает… У меня мозг раздружился… сам с собой. Сначала Кит и ротный… — А они что? — удивленно перебивает Слава… Вместе с ними ездил на похороны Анны Кравченко. Успели на кладбище, и после поминок Сла сразу уехал — встретить фидер рыжего и обратно к Гору, а Ротный и Кит задержались и в Германию прибыли спустя три дня. Обычные отношения… Паха вечно со своими радужно-агитационными фантазиями — отрывается от действительности. — Ты, Слава, баклан. Они постоянно вдвоем, — зыркает на него Пашка и, не давая привести тому малейший довод, частит: — Хотя, там все неясно. Согласен, не наше дело. Но небольшая ремарка — более неподходящих людей не встречал. А Шторм с Гором, наоборот. Они же, как две капли. Да что там! Одна капля! Хорошие мужики! И друзья мировые! Но помимо плюсов, властные, упрямые! Стальную трубу перекусят и не поморщатся. Бойцовые псы! Даже если предположить, земля перевернулась, и они… вдруг… мне сложно представить. Хотя, что бы я или кто-нибудь другой ни представлял — именно из-за похожести у них ничего не выйдет! Гоша в хорошие-то времена никого не пускал в свою жизнь, а теперь и подавно. — Почему через пару часов? — бухтит Кит, глядя вслед Славке, волокущему рыжего. — Дима, должно быть, приехал, — разворачивается Леша и идет к выходу. — Шторм? — догоняет его Никита и непонимающе хмурится. — И какая связь между его приездом и нашим посещением? Наоборот… — Пусть поговорят, — отрезает Алексей и, легко сбежав с крыльца, направляется к воротам, где Пабло энергично размахивает руками, что-то доказывая Славке. Объяснение слегка поражает Никиту… А у Шторма и Гора секретные разговоры?.. Пока доходят до ворот, Романовского и рыжего и след простыл. Тоже ходячие ребусы… Копия Пашкиного кольца, лишившего однажды Никиту покоя, на безымянном пальце Сла вновь повергла в глубокий транс при встрече. Очухавшись, Кит чудом не спросил: «Вы поженились?». В последний момент язык прикусил. Вот бы позоруху устроил… «И ежу понятно, они, как мы с Лехой…» Но, что именно «как мы», додумать не успевает от прилетевшего из закоулков памяти «молотом по голове»: «Космос и двухметровый красавчик-гренадер парочка»… Гор и Дима?! Нет-нет-нет… У Гоши и Леси ведь семья… На автомате бредет за Алексеем и, устроившись за столиком в кафе, поёрзав под внимательным взглядом, не выдержав нервного перенапряжения, бормочет: — Знакомый мой. Богдан… сказал… о Горе и Шторме… они вместе… пф-ф-ф… — и, моментально вспыхнув, затыкается… Стыдоба какая. Совсем мозги растерял… Озвучивать Богдашины домыслы, да еще о друзьях!.. Пусть у них с Лешей и нет секретов друг от друга… почти. — Твой знакомый увлекается фэнтези? Или экстрасенс? — слегка хмурится Алексей от внезапного желания — дотронуться до заалевших скул Никиты. Оба не упоминают произошедшее при встрече. Случившееся с Гором и похороны Анны Кравченко Никита воспринял болезненно и тяжело, а собственные потери и неутихающая тоска по бабушке добавили нервозности. Поэтому серьезный разговор Леша отложил до возвращения в Питер, но отчего-то хотелось забыть о своем решении. — Нет. Гей, — крайне расстроенный своим очередным бряканьем не к месту и не в тему, не задумавшись, информирует Кит и, сообразив, о чем сказал, становится багрового оттенка, намереваясь провалиться сквозь бетонное перекрытие пола. Несмотря на случившееся в Питере, стесняется свободно говорить об ориентации. В голове прочно укоренилось аксиома — их с Лешей отношения — совершенно иное. — И как это соотносится с правом обсуждать посторонних людей? — удивленно приподнимает русую бровь Алексей… Прав знакомый Никиты или нет, для него дело десятое. То, что творилось со Штормом на «Тихоокеанце», не втиснуть в рамки ориентации. Алексей стал свидетелем чего-то, что не каждому дано увидеть в жизни, не говоря уже про пережить… Впрочем, и мое «нашел» тоже мало объяснимо, подобное встречал исключительно… в фэнтези… хм. — Напомни, ты у Богдана ночевал? — Мы… ничего… Спали… просто. Меня парни не привлекают так-то… кроме… — налившись помидорной перезрелостью, бормочет Кит, но заметив смешинки в глазах Леши, смолкает и возмущенно сопит.

***

— Здравствуй, Дима, — Леся плотно прикрывает дверь и проходит в палату. Она только что видела… видела. От поцелуя их отделяло мгновенье. Внутри что-то мерзко дрожит… Лазарев его лапал… Падает на стул возле кровати. Душно. Гоша прикрывает мутные от слез и усталости глаза… Секунды кажутся часами. Тошнота усиливается… Надо выяснить. Немедленно… Глядя в упор на продолжающего стоять на коленях Шторма: — Можно тебя на минуту? И теряется от отрицательного мотания Лазарева в ответ. Дрожь перерастает в гнев… Пошел вон!.. Злые слова не успевают сорваться, вошедшая медсестра, осмотрев молчаливых, напряженных посетителей, просит покинуть палату. Из-за усилившегося шума в голове Дима не сразу понимает смысл доносящихся слов. Дергается… Уйти?! Нет! Перевязка?.. И единственная мысль — их сейчас разъединят, разорвут. От напряжения колошматит… Гора поднимают… Горло вибрирует перед звериным рычанием. Не отдам!.. Приготовившийся к броску, рвать всех, кто попытается забрать его мальчишку, Дима вдруг останавливается от хлестнувших: «перевязка» и Гоша на каталке — соединившихся в затуманенном мозгу. Осаживается… Да-да, тебе помогут, Гош… Заторможенно поднимается и брошенным псом бредет за ним. Уткнувшись в дверь перевязочной, опирается на стену рядом и сползает на пол. С ровной спиной Леся опускается на диванчик напротив него. Пересиливая приступы тошноты, тяжело дышит: — Зачем приехал? — Раньше и не представляла, что может быть настолько злой. До первобытной дикости. Один миг. Одна сцена. И утонула в ненависти. Хочется бить Лазарева. Уничтожить. Он молчит, распаляя еще больше. — Уезжай! Ты нам не нужен! Дима переводит на нее немигающий взгляд… Что?.. Свои и чужие слова отказываются складываться в голове. Застрял на дрожащей, хрупкой грани измерений, которые раскачавшись, перемешались друг с другом, и сотворили странную штуку со временем — оно перестало существовать… И в этом кувыркающемся пространстве Дима по-прежнему чувствует боль Гошки. Забирает. Что важнее остального. От мелькнувшего в глазах Шторма огонька безумия?.. Лесю окатывает страхом. Она внимательно всматривается в грозовые радужки… Показалось… Скользит взглядом по твердым чертам лица, застревает на волосах — одну прядь в прошлом заняла седина на полголовы, и ощущение свирепого зверя сменилось смертельно раненного… Бьется мысль — у Лазарева произошла какая-то трагедия… Но не жаль отчего-то. За то, что посмел!.. Подскочив, в спешке шагает к окну… Надо успокоиться. Я просто устала. Гоша всегда казался неуязвимым. Телом и духом. Но после звонка ротного у нее случился припадок ужаса, что он умрет. И позже, от неожиданности, когда влетела в палату и взгляд прокатился по ноге на вытяжке, скакнул на корсет на шее и прикипел к лысому черепу. Заголосила. Гор тогда едва слышно просипел: «Не… над… бы… те… при-и-е… зжать…». «Я люблю тебя, Гош», — заведено повторяла сквозь слезы на его «не… над», погребенная черной безнадегой. Несмотря на самые оптимистические прогнозы врачей, три дня, как перестала рыдать… Нервы сдают. Гоша редко обращается к ней, но, если молчание объяснимо ожогом гортани и заиканием от контузии, то его отстраненность — нет. Он будто отгородился стеной. А тут Лазарев… Повернувшись, она сухо окидывает сидящую на полу фигуру с опущенной на руки головой. По окончании перевязки Шторм следует за своим Морем по длинному туннелю со смазанными стенами, в котором гулко звучат шаги… В палате опускается на пол возле кровати, невесомо сжимает кончики пальцев Гора и замирает на долгие часы. И здесь, и где-то в другой реальности они только вдвоем. Не реагирует на остальных. Попытки Славы и Леши дозваться, увести натыкаются на стену безмолвия. На требования невесты пациента обратиться к охране, лечащий врач, понаблюдав за окаменевшим парнем, охраняющим сон того, обратился к старшему из близких русского моряка, а затем пригласил для консультации специалиста. В палате четверо: один спит, второй — в мире теней, а двое пытаются достучаться до него. Врач задает вопросы на немецком, Леша переводит. Как ни странно, часть фраз доходит до Шторма сквозь мглу. Неохотно, заторможенно, все-таки отвечает, путая английские и русские слова. Психотерапевт переходит на английский и вопрос — были ли травмирующие ситуации в течение последних недель, заставляет Диму на миг оторваться от Гора… Мой мальчишка горел! Не лезьте нам под кожу!.. И вновь возвращается к своему Морю, уйдя в глухую оборону. С психотерапевтом продолжает Алексей, единственный свидетель событий, и по окончании сухо и отрывисто передает семнадцатым разговор. Шторму прописаны успокоительные, назавтра назначен повторный осмотр, пока рекомендовано не уводить из палаты Гора, далее по самочувствию. Предварительно: острая реакция на стресс, усиленная многодневной бессонницей, перенапряжением, на фоне пережитого несколько лет назад посттравматического синдрома. Воспоминания о состоянии Димы увеличивают и без того хмурый настрой друзей. Остается ждать. Проснувшись, Гор окунается в подернувшийся пеленой тусклый серый взгляд, и освободив пальцы, гладит ладонь Шторма… Очнись… Как себя чувствуешь, Гош? Потерпи, заберу боль… Поспи, Дим… Тот мотает головой и дергается — они разговаривали молча или в голове замкнуло… Испуганно ищет Гора в мелькающих заставками мирах… Нет!.. Тряхнув головой, вскакивает. Грань между измерениями трещит, уходит из-под ног. Делает шаг и… ухает в черный провал. Славка успевает подхватить, прервав его падение с высоты собственного роста, и тащит забывшегося глубоким обмороком Димку к дивану у дальней стены палаты.

***

Очнулся Дима на рассвете, непонимающе провел по одеялу, пошевелил лежащей на подставке рукой, поразглядывал белый квадратик на сгибе локтя и взвился… Подскочил к Гошке. Прислушался к ровному дыханию и выдохнул… Присел рядом со своим израненным Морем и невесомо провел по его ладони… Ты выздоровеешь, Гош. И я увезу тебя… — При-и… себя… чу-у-вствуешь? — проснувшись и погладив пальцы Шторма, преодолевая непослушность связок, прошептал Гор. — Норм. Что мне сделается. Как ты? — на грани слышимости просипел тот. Вчерашний день частично сохранился в памяти до момента, как их встречу прервали. Дальше… мгновения, съеденные туманом, который сейчас отполз на задворки сознания. — Но-о-р… Что-о-о… про-о-о-изошлл-о-о на танкере? — Вопрос не отпускает Гора, едва пришел в себя. Воспоминания о разрубающем на части ужасе до сих пор с ним. — Брякнулся со всей дури об палубу… — Врать своему мальчишке не может, а правду… не расскажет. — Вре-е-ешь. — Глядя на разноцветную линию на юге, Гоша чувствовал. — Не тревожься, всего-то небольшая потасовка. Я цел и невредим… — качнул головой Шторм. У него действительно нет повреждений. Зверь не успел его достать. Леша и Джо опередили. Да и умер он не от удара, а вместе с Гором. — Самое главное — ты жив! Мы выбрались, Гош… На лице Гора мелькнула слабая тень улыбки, он устало кивнул и заснул, а Дима замер рядом. Сегодня происходящее вокруг он воспринимал больше в реальном времени и пространстве. И по требованию врача без возражений покидал палату, даже отлучился на повторный прием к психотерапевту. С разрешения которого остался в палате Гошки на следующую ночь, а затем его культурно выдворили в отель. Куда Шторм приходил отбыть время до утра… Убедившись воочию, — его мальчишка, пусть медленно, но идет на поправку, выздоравливал вместе с ним. — Леся не слепая. И остальные… — перед отъездом на перекуре, оставшись наедине с Димой, начал Романовский. Не решился бы, но Шторм вернулся в прежнее состояние. Да и психотерапевт на вопрос Славки пространно сообщил о границах нормы. — Дай Гору выздороветь. А там… разберётесь. Для Димы не новость, что всем заметно. И растерянность, и порой злость в Лесиных глазах тоже видит. За эти дни они не произнесли друг другу и пары слов. Но Шторм ничего менять не будет. В ближайшее время… Его мальчишка нуждается в нем, а позже… да, решим вдвоем с Гором. — Ты оплатил лечение? — резко сменил Шторм тему. Для Славки самого загадка: спецборт до Москвы, затем в Германию, в одну из лучших клиник. — Администрация не раскрывает личность благотворителя… Может, тот же, кто одолжил на квартиру? Перед рейсом пытал Гора — бесполезно. Ни суммы, ни имени. Хотя не очень похоже… Олеся мне проговорилась летом — из-за долга они на годы попали в кабалу к тому челу… — Что за хуета! — возмущенно вскинулся Слава. — Беспроцентная ссуда. Я не устанавливал ежемесячный платеж и не торопил. Накопят отдадут… — С этого места поподробней, — пригвоздив тяжелым взглядом, ровно произнес Дима. Дни пролетали в постоянном присутствии Шторма рядом с Гошей. До позднего вечера. А утром, заходя в палату, Леся вновь утыкалась в Лазарева. Он избегал разговоров. Не выдержав, пару раз она прямо говорила, чтоб уезжал, но тот молчал… А Лесе казалось, против нее даже Гошины друзья. — Давай, дружище. Выздоравливай! Еще увидимся, — Славка осторожно пожал торчащие из ортеза пальцы Гошки, ладонь Шторма и вышел из палаты. Пашка еще что-то договаривал, а Леся догнала Романовского в безлюдном коридоре. — Слава, можно попросить отсрочку? — потупившись, задохнулась от неловкости. — Мы некоторое время не можем платить. — Ты в курсе, у нас не оговаривался срок, — поиграв желваками, напомнил он и оглушил: — Но разговор ни к чему. Долг погашен. Возникший рядом с ними Паша помешал вопросам, и растерянная Леся смотрела им вслед, пытаясь осознать услышанное. Вторая хорошая новость в беспросвете. Первая — состояние Гоши, улучшающееся день ото дня, и теперь уверенность врачей, что полное восстановление возможно, не выглядит преувеличением… Осталась не менее важная проблема — Лазарев. Добредя до палаты, она на мгновенье притормозила перед приоткрытой дверью. — Гош, не говори — показывай, а я буду двигать фигуры… Устанешь, прервемся… — В доносящемся хриплом тембре мягкость… и забота. Накалившись, Леся практически вломилась в палату. Двое, занятые шахматной партией, не отреагировали на шум или сделали вид… Лазарев постоянно находит занятие, и Гор подхватывает любое его предложение, в отличие от ее. Каждое слово или жест Шторма выводили Лесю из равновесия и раз за разом подтверждали сразившую при встрече мысль о природе его отношения к Гору… Нет, невозможно поверить. Лазарев слишком груб, резок. В характере, в чертах лица сплошные углы. Раньше, считая его другом и наблюдая реакцию девушек на него, по-доброму усмехалась про себя — от варварского притяжения Шторма у дев самопроизвольно слетают трусики. Нынче не до смеха, и от доброты не осталось и следа… Поражает собственная слепота. Постоянно толкался в их доме, находил десятки поводов для визитов… не спускал глаз с Гора… Но мой Гоша не такой и просто еще слаб, чтобы прогнать его! — Берегите себя, мужики… — прощаясь у ворот со Штормом, произнес ротный, смущаясь, что само по себе нонсенс. Димка согласно качнул головой, пожал ему и Киту руки и потопал обратно к зданию. Гор ждет. Но прежде чем исчезнуть в дверях, на миг задержался на крыльце, наблюдая за двумя стариками, знакомыми по прогулкам в парке. Высокий, держась за ходунки, едва ковылял по тропинке, а второй подстраивался под его шаг.

***

Четвертая неделя, как они умерли и вернулись обратно… О другой стороне туманные короткие обрывки… Ведущий к Диме тёплый свет, неожиданно ослепивший. Сгоревшая палуба «Диксона». Мир пепла. Череда оглушающих немотой пустых помещений. Выдох — Шторм жив. Мостик. На мили тусклые небо, море и берег… Слабое сияние вдали окружающей мглы. Мелькание ступенек трапа. Топот ног по палубе. Удар в стену мертвого воздуха за фальшбортом. Бился в нее. Кричал… Где ты, гребаный Харон! Я в твоей лодке! Вези уже!.. Пока не выбился из сил. Сидел и ждал… А потом пришел Дима. Гоша понимает, по всем законам физики и возможностям человеческого организма шанс выжить у него был один из тысячи. Пусть груженный «Диксон» и сидел низко, если бы падал плашмя, при ударе о воду и половины той высоты хватило бы. Не сразу бы умер, пошел бы ко дну от травм, пока мужики добрались до него… Чудо? Пожалуй… В памяти остались разрывающая солью и пронзающая острыми штырями запредельная боль, обжигающий холод, морда Зорга… и стук сердца в груди. Не его. Шторма… Откуда такая убежденность? Не знал… Но во тьме слышал его голос и чувствовал сильные руки, удерживающие вместе с Зоргом на плаву, забирающие боль. По всему, реакция мозга на шок… Только на краю сознания задержались воспоминания, как поначалу, в редкие минуты бодрствования, беззвучно выл от сумасшедших спазмов, а едва проваливался в безвременье, оказывался в объятьях Шторма. Тот укачивал, гладил, шептал, и истерично ноющие ткани и кости успокаивались… Сон? Да. Однако Гор уверен — Дима помогал и продолжает помогать. С каждым днем легче. От операций и грамотной терапии. Или все-таки от близости Шторма. Можно протянуть руку, погладить его теплую кожу, сжать пальцы, ощутить ответное пожатие и, когда накрывает тоска о матери, услышать: «Я рядом, Гош». Осмелев, дотронуться взглядом до него и мгновенно почувствовать успокаивающие объятья. И не требуются слова. Такую абсолютную открытость чувств Гор никогда не испытывал. Ни с кем… Поэтому и оттягивал разговор, за которым расставание. Эгоистично пытался надышаться Димкой, чтоб хватило на долгие месяцы без его кислорода… Еще день… И еще немного… Уговаривал себя, пусть все разъедутся. Но уже скоро вторая неделя, как остались втроем, а Гор все не соберется с духом… Дышит. — Гош, погуляем? — От встретившихся двух пар глаз Лесю окатывает варом. Дима аккуратно подхватывает, осторожно сажает его в коляску и расплывается: — Сегодня пять кругов вокруг клиники… Так и быть, разрешаю, спокойным шагом. Под очередные шутливые байки Шторма они бредут по дорожке. Леся не слушает, косится на держащегося за ходунки, с трудом переставляющего ноги Гошу. Он не улыбается. Да и сложно с повязкой в пол-лица. Гор вдруг замирает и ковыляет к стеклянной стене клиники. Долго рассматривает три фигуры в тонированном стекле. — Уста-а-ал, хочу спать, — разворачивается и волочет себя в сторону крыльца… Во снах вероятно все и ясно, но мы живем здесь и сейчас, среди людей. И нельзя быть счастливым в «сейчас», оставив за спиной нерешенное. Для самого себя. И тех, за кого в ответе. — Когда ты уезжаешь? — мертвый голос прерывает тишину. Вернувшись с прогулки, Гор заснул и они с Лесей вышли в холл. — Не собираюсь… — глухо, отвернувшись к окну, Шторм рассматривает багровые листья клена. Гор по-своему любит Лесю, и Диме меньше всего хочется доставить ей боль. Но то, что между ним и его Морем, превосходит остальное. Рождено с ними. В них… Одна на двоих цепочка ДНК, с третьей спиралью, формула которой во сне. Оба не упоминают о нем. Дима порой ловит себя на мысли, возможно, и не было ничего — он просто на миг сошел с ума. Но безумие длится. Наедине, смешав взгляды, они точно соединяются. На мгновенье… Шторм складывает их в сутки, захлебываясь от счастья. И молится… фантастическому рассвету за спасение Гора. — Врач сказал, небольшая пластика и… практически не останется следов, — успокаивающе шепчет он на следующее утро на прогулке. Настроение Гора со вчерашнего дня еще мрачнее, и Дима сломал голову, перебирая возможные причины. Из очевидных, накануне Гошка смотрел на свое отражение в стекле. Огонь коснулся нижней части щеки, шеи и руки. Удача, если применимо это слово, что не захватил больше. Зрение почти восстановилось. Горло. И переломы заживают. — Меня не во-олнуют ожоги, — теряется сбитый с толку Гошка, полночи настраивавшийся на рвущий нервы разговор… И косится: — А тебя? — Не смеши, — влюбленно смотрит на Гора. С коротким ежиком и слегка оттопыренными ушами тот выглядит совсем подростком. Остались одни глазищи и губы. Мой лягушонок. — Ты ко-огда в рейс? — спасительная мысль, уйди Дима на контракт, и не придется произносить тяжелых слов. — Я не оставлю тебя, — недоуменно заверяет Шторм… и спотыкается от следующей фразы. Сердце пропускает удар… второй. А в голове швыряет из стороны в сторону эхо: «Уезжай, Дим». Неверяще срывающимся сипом: — Что? Не сомневается — ослышался. Гоша не может его выгнать... Не может! Дима знает… знает, что тот чувствовал, очнувшись на палубе «Диксона». То же самое, что и он на берегу, где не было Гора. — Уезжай, Дим… — не слушающимися губами повторяет Гор. — Ты же был там, — шепчет, о чем они не говорят. О рассвете, другой стороне горизонта. О соединении в Волне. — Ре-е-е-чь не о сне… — нарушает Гошка звенящее между ними безмолвие… Столько хотелось сказать, объяснить. Подыскивал фразы, выразить мысли до конца неясные самому, как и решение — сейчас испугавшее и выглядящее неоправданным… На грани слышимости. — Есть обязательства, которые… — Они действительно в нашей жизни все… — Плачущий ветер поднимает бурю. Без Гора он не сможет. Выгорит до пепла. Или окончательно сойдет с ума… Подскакивает вплотную и с отчаяньем помешанного кричит в любимое лицо: — Глупо говорить о снах. Да! Реальность здесь! Но я все же расскажу об одном. Весной приснился. В нем один из нас остался жив! Нам надо опять дойти до края? И уже кому-то не вернуться, оставив другого сидеть у могилы. Я испытал это… Но у нас с тобой все будет страшнее. Намного! Кто бы ни остался — не выживет без другого. И ты знаешь об этом не хуже меня!.. Теряется от сказанного, выскочившего из неизвестных закоулков сознания. Стискивает кулаки, унимая дрожь, моргает, прогоняя пелену. Не отпущу… Ловит циановый всполох из-под сгоревших бровей и от болезненности, растерянности и отчаянья в нем, захлебывается пришедшим пониманием, означающим… расставание. — Как я оставлю тебя… Безмолвие Гора, разделительная полоса… Скажи что-нибудь, Гош. Что угодно. Не молчи!.. Договаривает за него, вскрывая вены собственными словами: — Тебе надо время разобраться в себе? — Сам же не в силах воспринять сказанное. На кивок Гоши, нервно трет лоб, дышит последним оставшимся в мире воздухом. — Разве я помешаю? — продолжая по-детски надеяться, что его же слова — замыкание, и их разговор ему снится… Заткнись, Дима, больше не говори ничего!.. И вновь хрипит: — Тебе необходимо остаться одному? Гор опять кивает… Несколько месяцев… В голове мешанина. Из несопоставимого. Не сможет без своего Шторма, потребность в нем. И не хочет, чтоб тот жалел его, видел слабым… Вновь переживает крохотный осколок воспоминания, как, вцепившись в балансирующего перед мрачным цунами Диму, падает вместе с ним, а в реальности не решается шагнуть в ту «волну». — Глупый… — внезапно притягивает Дима свое Чудо и прячет в кольце рук, привычно, словно делал это всегда. Невесомо проводит лапищей по его «ежику». — Вместе мы все переживем. Деревья больничного парка надежно укрывают от любопытных прохожих и сквозь еще не опавшую листву заметна одинокая фигура, но подойди кто ближе, заметит, что их две. Высокий парень спеленал другого руками, точно спрятав от всего мира, и потирает щеку о его колючую макушку. — Сделаю, как хочешь… Уеду, — продолжая обнимать, запоминая тепло Гора, спустя вечность Дима разжимает сведенные от горечи челюсти… Я сумасшедший… Ураган внутри вот-вот собьёт с ног… Оба не замечают проносящегося мимо времени… Шторм задерживает еще мгновение перед уходом, слегка отстраняется и, собравшись с духом, жестко отрубает: — Весной приедешь ко мне. С трудом отрывает припаянные к любимому руки, резко разворачивается и без кислорода, переставляя чугунные ноги, идет к калитке парка, не оглядываясь. Иначе приползет обратно. Так и не дав Гошке иллюзию выбора, которого-то и нет вовсе. Но Гор уверен — есть. Пусть так… По затылку и спине расползается циановый всполох его Чуда.

***

Дорога до поселка из-за выпавшего накануне снегопада заняла больше времени, превратившегося после ухода из клиники в бесконечную величину. Накануне, в рваном тумане мыслей и действительности, добравшись до отеля, просидел несколько часов не шевелясь. Не мог найти сил уехать… Ругал себя, несся к двери, хватался за ручку и замирал… Бесило. Да! Что Гор раздумывает. Не над чем тут думать! Рождены друг для друга. Врозь годы и теперь на долгие месяцы… Из-за моего дурацкого понимания и Гошкиного самообмана. Что делать-то? Гор решил — нужна пауза. Значит так… И что я нес: «Весной приедешь ко мне»? Куда? У меня только родительский дом. Где ждать Гошку?.. И чем занять себя все это время, чтоб не слететь с катушек? Тоже в «паузу» поставить?.. А может, и выход, пусть и плохонький, уйти на контракт? На звонок долго никто не открывал, и Шторм собрался по следующему адресу, когда за дверью послышалось бряцанье ключа и на пороге застыл, подслеповато щурясь, худощавый мужчина. — Здравствуйте, Родион. Помните меня? Дмитрий, друг Георгия… — успел произнести, и в него врезалась молния. Запрыгнув на плечо, Зорг обнял лапами, протяжно мяукая. Хрипатый, дозвонившись до Гора, поведал о подвиге Зорга и что привез героя в поселок. Услышав о событиях на «Диксоне», кроме Димы, остальные не поверили. Кот прыгает с борта в ледяное море? Враки! Случайно свалился!.. А Шторм и Гоша невольно переглянулись, подтвердив друг другу, думают об одном и том же. Зорг спас их в обоих мирах… Накрыв ладонями, Шторм прижал подросшего котеныча. — Привет, наш героический малыш. — Спасибо, что приехали, Дмитрий. Георгий регулярно звонит. Успокаивает. Неохотно говорит о себе… — распахнув шире дверь, посторонился Родион. Выслушал рассказ Шторма о состоянии Гора и заверения в скором выздоровлении, долго протирал очки и тихо, словно самому себе, произнес: — Надеюсь, он приедет домой… У меня, кроме Георгия, и нет больше никого… Вы, наверное, уже знаете… Мы Аннушку схоронили. Кладбище накрыто белым саваном. Пробираются по сугробам до могилы. Останавливаются возле свежего креста с белой шапкой снега. Молчат. Дима делает шаг к соседнему памятнику, протирает фотографию и надпись. На него смотрит улыбающийся светловолосый мужчина. Годы жизни… Гошка мой совсем малышом был… Переводит взгляд на фотографию Анны. Сквозь пелену красивое лицо, удивительно похожее с сыном… Родион разливает чекушку по четырем пластиковым стаканчикам. Выпивают. Закуривают. Димка смаргивает влагу. Чувство, здесь похоронены близкие. Да. Родные Гошки и его тоже. Ночью не спится. Гладит котеныча, устроившегося у него на плече и урчащего в ухо, успокаивая… Закрывает глаза и… осенний парк. Его мальчишка в распахнутой куртке. А Димка дергает собачку молнии, укутывая свое Чудо… Внутри зло гудит ветер… Зачем?.. Как он без меня? Ему же трудно справляться с застежками… Протягивает в темноте руку, проводит по колючему «ежику» и прижимает Гошку к себе… Через три дня, прошептав на прощание вцепившемуся в него Зоргу: «Поручаю, присматривать за Гором. Дождись его», уехал. В городе Глеба осень не торопится уступать место зиме, играет красками. На кладбище безмолвно и воздух дрожит от чистоты, а солнце сквозь листву ткет кружево на граните. — Здравствуй… — присев на скамейку, Дима смотрит на улыбающегося Глеба. Молчит. Сжимает в замок ладони. Вспоминает прошлое, возвращается к настоящему и перед уходом подыскивает слова. — Верю, Глеб, там ты нашел свой берег и того, кто ждал тебя на нем…

***

Гоша не двигается с места, не в силах оторвать взгляд от калитки парка, за которой исчез Шторм… Внутри разорван каждый нерв, а струна, обвязывающая сердце, болезненно натянута, и оно кровоточит от ее порезов… Зачем?.. Бесконечно бредет до палаты на подкашивающихся ногах, едва удерживая себя ходунками, в изнеможении падает на кровать и отключается. Просыпается вечером. Разбитый и выпотрошенный. — Лазарев уехал? — обнаружив исчезновение «раздражителя», Леся не сдерживает улыбку, а Гоша лишь угрюмо наблюдает за ней, не в силах сегодня адекватно мыслить и тем более разговаривать. Завтра. На следующее утро не легче. Лихорадочно открыв сообщения, выхватывает глазами «фото дня» от Димы. С непонятной подписью AWCLFFIOT… Что я натворил?.. Впервые за прошедшие недели заходит в группу и утыкается в пост о своем самочувствии. Пролистывает ленту. С момента, как семнадцатые узнали о нем, ежедневные утренние сводки о его состоянии. Начал Кит, подхватил Паха, вчерашнее от Шторма. Не обновлённое. Гоша открепляет пост и цепляет другой: «Мужики, спасибо всем. За поддержку. Состояние у меня норм. Поэтому нет необходимости в информационных листках. Звоните, пишите всем отвечу»… Дима молчит… AWCLFFIOT?.. На прогулке Леся что-то рассказывает. Он не слышит, наблюдает за калиткой. Громкий смех заставляет повернуться к Олесе… Пора поговорить. Специально оттягивал. В затуманенных мозгах прочно засело — чтобы Леся не чувствовала себя унижено, надо остаться вдвоем. Ко всему за несколько дней до отъезда Шторма заметил ее раздражение к тому… А перед обедом в клинику врывается Толстый. — По весне свадьба, — заявляет, уминая десерт в кафе клиники. — Дожала-таки меня Лерка! Поседею, говорит, пока ты на квартиру заработаешь. А мне всего-то лет десять до ее запросов осталось. В общем, скоро помашу ручкой вольной жизни. Слушай, давай вместе свадьбы сыграем? — Мы не собираемся, Андрюх, — спокойно информирует Гор и едва не выплевывает бисквит, показавшийся подошвой… Мысли перескакивают к тортам и пирожным, которые Шторм ежедневно таскал в больницу и в Питере. Вкуснее не пробовал. Пальцы проводят по экрану телефона. Ворох сообщений и непринятых звонков… Дима молчит. На следующий день Леся оглушает известием, а на его непонимание и вопросы искренне удивляется: «Думала, знаешь… И скажешь кто». Гор вновь откладывает разговор, сейчас способен лишь рвать и метать, и есть подозрения кого именно, но для начала все-таки надо удостовериться. — Каким образом я тебе погасил долг? — взяв себя в руки, ровно интересуется он, едва на том конце принимают вызов. — Хочешь меня обматерить, но держишься… Один в один… Вот и не верь рыжему, — пространно сообщает Славка. За минувшие дни издергался — правильно ли поступил, а сейчас усмехнулся — иначе и не должно было быть. — Извини, но вашему со Штормом напору противостоять, как оказаться между молотом и наковальней. Разбирайтесь сами, а я, мужики, беру самоотвод. — Спасибо, что выручил, Слав, — единственно внятное произносит Гор… Остальное сплошь непечатные выражения в адрес орка. Перед глазами летают сферические круги от злости. Попадись ему Лазарев, уебет без пауз, что лезет, куда не просят!.. Подрагивающий палец проводит по экрану и жмет на вызов… Дима вне зоны доступа. До вечера позабыв и о Лесе, и о разговоре, дергается на каждое сообщение, звонок… Если бы со Штормом что-то произошло, меня бы уже точно скрутило… Наутро от злости не осталось и следа… Сами разберемся. Для профилактики, конечно, виртуально вломлю. Только появись в сети, Дим… К обеду дозванивается до стариков узнать обстановку и, услышав, у Родиона гостит его друг, выдыхает. Шторм и в тысячах километрах рядом.  — Лесь, поговорим? — кивает на стеклянную беседку в глубине парка. Ветер гнет тонкую поросль, и черные облака вот-вот прольются дождем. — Я бла-агодарен тебе за все… — Я же люблю тебя. И мы вместе… — недоуменно перебивает. — Нет, Лесь, мы ра-асстаемся, — на одном дыхании, что задержалось на полгода. И теперь тоже не просто произнести. Но оттягивать разговор — увеличивать ложь. Он так долго принимал их жизнь за норму. Теперь ясно — чужую… и не понимает зачем. — Это из-за него, — Леся не спрашивает и взгляд ошалелый, наполненный слезами… Гром оглушает обоих. С неба рушатся потоки воды. — Из-за себя, — признается он. Крупные капли стучат по стеклу… Пора вернуться к себе, незнакомому никому, даже ему самому. К той системе координат своей жизни, которую в детстве заменила необходимая тогда, чтобы выжить и вытащить за собой мать. — Что ты делаешь, Гош?.. — В висках стучит: «Лазарев и мой Гоша… Лазарев и мой Гоша…». От осознания — они будут вместе, не получается сформулировать происходящее. Мысли путаются. В голове какая-то грязная порнокартинка. — Это же мерзко… — Не надо, Лесь… пожа-а-луйста, не говори, о чем пожалеешь после… — притянув, прижавшись к ее щеке, шепчет он, чувствуя кожей ее слезы.  — Это последствия контузии. Врач говорил об изменении поведения, — гладит его по спине она, уговаривая, точно душевнобольного. — Нам надо время. И все пройдет. Я подожду… — Не пройдет, Лесь. Я все-егда буду рядом с тобо-ой, но не вме-есте, — отстранив ее и заглядывая во влажные серые глаза, лишает надежды. Оставшись один, Гоша просидел до темноты под хлещущим о стекло ливнем и вспышками молний в темной серости туч. Сумасшедший и предатель. Под проливным дождем Гор отмеряет мили превратившейся в болото дороги, петляющей меж безлюдных равнин. Идет к своему Морю. Берегу. Шаг за шагом. Он зовет…

***

Назавтра позвонил Шторм и отрывисто выдохнул: «Скажи, как твое самочувствие. И отстану до завтра». О состоянии его здоровья узнавал ежедневно в клинике, но слышать своего мальчишку хотелось до зубовного скрежета… Гор и ответил. Матом. За произвол с ссудой. «Мне будешь должен! — в боевом запале не сдержался Димка. — Условия хорошие». «Я сам решаю!». — Да кто бы сомневался!.. — начал Шторм и заткнулся… Измаялся за четыре дня без своего мальчишки, а впереди четыре месяца контракта. Вот и бесится… Вместо того, чтобы переубедить, сам все сказал за Гошку и с грустным ебалом свалил… Ну не идиот ли? Не хотел, чтобы мой пацан опускался до просьб… Я ко всему еще идиот понимающий!.. Мы же все равно будем вместе. Но Гошка должен решить. Раз и навсегда… Однако маленькая, гадкая мыслишка нет-нет и будоражит. Для его Чудовища приказания: «Весной приедешь ко мне» — пустой звук. Заупрямится, пошлет и делу конец… абзац, трындец!.. Немного посопев, он все-таки сознался: — Подумал, не надо тебе никому быть должным. — Плохая идея тебя посетила! — вынес вердикт злой Гошка и нажал отбой… Бессмысленный разговор! Лазарев — упертый! Что втемяшит в свою башку, хрен сдвинешь. Долго ворочался, ругая орка-самодура, себя и тупиковую ситуацию — вернуть долг сегодня-завтра не получится. И страховку, и решение банка надо ждать. Забылся беспокойным сном, сжимая смартфон. Среди ночи разбудило сообщение с повторением уже сказанного: «Не надо тебе никому быть должным». Гошка провел по авке… Вот что с ним делать?.. Немного подуспокоившись, Гор скачал из интернета «рыбу» и, заполнив, послал Лазареву: «Впиши свои реквизиты». «Они настолько секретные, что я даже себе их не позволяю знать». «Не беси меня, Лазарев!». «Гош, ну может хватит уже». «Жду реквизитов». «Вычеркни пункт о ежемесячных выплатах». «Нет»… До начала Диминого контракта они разбирались с договором и между собой, но номер счета Гоша из Шторма так и не выбил. Шторм >Танкер красава. Мое судно! Отгадай название? Про нас. Горыныч >Я не телепат. Шторм >Ты шахматист! Подсказка — мое убежище от штормов… и Маяк! Горыныч >Берег? Шторм >Тепло). >George harbour! Пальцы сжимают смарт. Гавань Георгия… Прилетает фотография судна. Мое убежище от штормов… Растерянно перечитывает. Маяк… И осторожно откладывает телефон. Дима признается каждым словом, взрывая, к чертям, эмоции, отчего Гошка чувствует себя… живым. Хотя все же одно слово не разгадал — «AWCLFFIOT». Им Шторм подписывал фотографии дня и сообщения утром и ночью. На его вызовы Гор не отвечал… Хриплый голос в трубке, заставляющий частить пульс, отменит паузу. А может, так и надо? Возможно. Но сперва необходимо разобраться со своей башкой… Сломав прежнюю систему координат, кроме одного оставшегося из прошлого убеждения, сковывающего паутиной страхов, Гоша замер в точке отсчета новой системы. И не делал шага, откладывая размышления о них со Штормом. До весны… Разве отношения обязательно подразумевают то, о чем я думаю?! А о чем я думаю? Заткнись, Гошан… А быть рядом? Просто рядом с ним. Свободное от процедур время, заполненное ожиданием сообщений от Шторма, их общей перепиской с Джуниором и семнадцатыми, он проводил в беседке парка, откуда была видна калитка… Хотел остаться в одиночестве? Получил… Даже примчавшиеся по окончании контрактов Вадя и перепуганный Большой не избавили от состояния одиночества. Не хватало Димки. Не отпускали воспоминания о его прикосновениях и осколке сна. А порой в носу щекотал аромат кофе из кофейни в центре Питера или легкие забивал запах морского ветра. И каждую ночь Гор шел по распутице к своему Морю… И еще не отпускали мысли о Лесе… За неделю до выписки она позвонила: «Как самочувствие, Гош?». Долго проговорили. И его немного отпустила тягостность их расставания, поселившаяся внутри, когда беспомощно наблюдал за Олесей, бегущей под холодным ливнем к зданию клиники… Теперь, когда невыносимость перспективы прожить с ней долгие годы в чужом для него доме, отступила, Гор смог наконец разобраться в себе… То, что он не любит Лесю, не означало отказ от нее. Смелая сероглазая девчонка навсегда останется в его жизни… Попрощавшись с персоналом, вышел из дверей клиники под низко висящие тучи. Впереди ждала могила матери. Дом. Три реабилитации, оплаченные вплоть до авиабилетов, хоть он до сих пор не определился, поедет ли, догадываясь об имени спонсора. Все прояснит черная визитка среди документов, доставленных вместе с вещами в поселок… И решение, которое и не решение вовсе, а всего-то собственные страхи. Гор натянул смешную шапку с дурацким помпоном. «Чтоб голова не простудилась», — за несколько дней, как они взяли паузу, Шторм положил на тумбочку разноцветное «безобразие»… Задержав ладонь, слегка погладил мягкую шерсть и вдохнул полной грудью морозный воздух. Закинул рюкзак на здоровое плечо и, прихрамывая, направился к кованым воротам. В новый день.